Жизнь и идеи К.Н. Леонтьева
Настроения в пользу болгар объяснялись не только славянскими симпатиями, казавшейся нравственной правотой болгар, но и укоренившимся мнением о лукавстве и лицемерии константинопольских греков, притязавших на Константинополь и господство на Балканах, на возрождение Византийской империи, что выражалось в популярной в греческом обществе идее «панэллинизма».
Во время обострения греко-болгарского спора Леонтьев находился на Балканах и мог воочию наблюдать за всеми его перипетиями. На первых порах будущий обличитель славизма сам не смог избежать славянофильских настроений, захлестнувших русское общество, и искренне сочувствовал национальным чаяниям болгар.
Однако при более близком знакомстве с делом Леонтьев меняет свою точку зрения в отношении конфликта. Он приходит к выводу, что «болгары не только отложились своевольно от Патриарха (т. е. вопреки его запрещению)... но и преднамеренно искали раскола... чтобы произвести больше политических захватов... они бестрепетно готовы потрясти всю Церковь и нарушить весьма существенные и важные уставы ее в пользу своей неважной и, видимо, ни к чему замечательному не призванной народности» [2. С. 81].
В самом начале 70-х гг. Леонтьев обвиняет в филетизме и пренебрежении интересами православия обе стороны распри, осуждая не только болгар, но и «национальный фанатизм эллинской политики» [2. С. 56]. Хотя более предпочтительной кажется ему позиция греков, и не только в каноническом отношении. Он признает справедливость их нападок на русских за помощь болгарам, разделяет опасения перед угрозой панславизма. Но больше всего страшит Леонтьева опасность греко-русского разрыва, что, по его мнению, трагически сказалось бы на положении православия в мире.
В дальнейшем Леонтьев еще раз пересмотрел свою точку зрения, возложив уже целиком вину на болгарскую сторону, что побудило его добавить специальное примечание к публикуемым в 1885 г. в сборнике «Восток, Россия и Славянство» статьям начала 70-х. Эта эволюция его позиции происходила в рамках все более четкого осознания им пагубности племенной политики для существования самобытных культур и традиционных общественных основ.
Взгляды Леонтьева контрастировали с общим тоном тогдашней прессы. «За исключением „Гражданина“, помещавшего тогда статьи Т.И. Филипова, и позднее „Востока“ (Н.Н. Дурново), кто же у нас не рвал и не метал за „братьев-славян“ и против греков?» [2. С. 448]. Особенно возмущает Леонтьева тот факт, что «оба столпа нашей патриотической печати, Катков и Аксаков, писали об этом точно будто в „Голосе“, а не у себя; оба гремели против „фанариотов“ каких-то; оба, присвоив себе как бы монополию патриотизма, который был у них и который на этот раз оказывался самым дюжинным, общеевропейским, то есть либеральным» [2. С. 448].
Позиция Леонтьева доставила ему много неприятностей. Она резко расходилась со взглядами его непосредственного начальника генерала Н.П. Игнатьева и стала одной из причин его отставки с дипломатической службы. Не способствовали взгляды Леонтьева и его взаимопониманию с основными представителями консервативно-охранительного лагеря, явившись причиной его разногласий с М.Н. Катковым и И.С. Аксаковым.
Характер рассуждений Леонтьева по греко-болгарскому конфликту напрямую связан с данным им определением «истинно национальной» политики как политики «культурно-обособляющей», к которой относилась и политика религиозных основ. В таком его подходе заключалось одно из принципиальных отличий леонтьевского консерватизма от катковского или аксаковского. Примат «племенного начала» над церковным у славянофилов вытекал из самого существа их «либерально-славянской» веры, подчеркивал Леонтьев. Тогда как Катков исходил из приоритета государственно-бюрократических интересов, подтверждением чему стала его позиция по греко-болгарскому церковному спору, которую Леонтьев находил даже более вредной для интересов Церкви, чем аксаковская [2. С. 448]. «Ему, видимо, хотелось вообще заблаговременно сокрушить силы всех восточных (привыкших к самобытности) Церквей, чтобы в случае скорого разрешения восточного вопроса русскому (т. е. полуевропейскому) чиновнику не было бы уже там ни в чем живых и твердых препон... Дух Феофана Прокоповича и подобных ему!..» [2. С. 448–449] — негодовал Леонтьев.
Во взглядах Леонтьева по проблеме политического национализма преломилась его общая историософская концепция триединого пути развития общества. Торжество «племенного начала» в Европе XIX в. было, по его мысли, лишь одной из сторон начавшегося в эпоху Французской революции тотального «эгалитарно-либерального» разрушения западной цивилизации. Этот процесс, направленный на смешение и растворение в большей однородности прежних государственных, национальных, религиозных, культурно-бытовых отличий, по своему результату приравнивался Леонтьевым к революции. Причем в силу непреложного характера действующих законов исторического развития стремление к достижению политической независимости и национальному объединению, независимо от желания инициаторов, фатально ведет к космополитическому уравниванию народов. В ходе детального изучения проблемы политического национализма мыслителем была разработана типология национальных политик. Примененная Леонтьевым к анализу политических событий, она стала критерием их оценки по степени «содействия» «эгалитарно-либеральному» процессу.
Восточный вопрос был фокусом взглядов Леонтьева по конкретным проблемам внешней политики России и международных отношений.
Под восточным вопросом в международной практике понимали совокупность вопросов, связанных с кризисом Османской империи, национально-освободительной борьбой угнетенных народов, прежде всего балканских, и противоборством европейских держав за влияние в турецких владениях и их раздел. В Западной Европе обычно сужали его содержание, понимая под ним борьбу России с Турцией, и в силу этого восточный вопрос для западных государств часто сводился к тому, чтобы воспрепятствовать росту русского могущества.
Превращение восточного вопроса в узел противоречий между державами шло по мере роста межнациональной напряженности в Османской империи, борьбы угнетенных православных народов, населявших Балканский полуостров, за свою независимость, утверждения капитализма в Европе.
«Для России на всем протяжении существования восточного вопроса главным его содержанием оставались проблемы, сосредоточенные по преимуществу в европейских владениях Османской империи. Сюда включались балканский вопрос, проблема черноморских проливов, покровительство России православным подданным султана как элемент политического воздействия на Порту — собственно русско-турецкие отношения», — пишут авторы коллективной монографии «Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XIX — начало XX века» [46. С. 5].
Восточный вопрос доминировал в русской внешней политике во второй половине XIX в. [85. С. 6]. Его содержание в этот период сводилось к борьбе за отмену ограничительных условий Парижского мира 1856 г., завершившего неудачную для страны Крымскую войну, участником которой был и молодой Леонтьев, а также к восстановлению и укреплению утраченного влияния на Балканах. Важнейшим этапом политики стала русско-турецкая война 1877–1878 гг.
Своеобразным фокусом восточного вопроса, в котором преломлялись и другие его аспекты, являлось положение угнетенных православных народов, прежде всего славянских. Естественные проявления в русском обществе сочувствия и симпатий к своим единоплеменникам получили дополнительный импульс благодаря деятельности славянофилов. Их усилиями во многом был подготовлен тот славянский бум, который охватил Россию в 60-е гг. XIX в.
Идеи общности славянских народов, необходимости их сближения и единения проникли в самые широкие общественные круги. В мае 1867 г. в Москве состоялся Славянский съезд, ставший важной вехой в осознании Славянского единства [134. Гл. 2]. В 1869 г. вышла работа Н.Я. Данилевского «Россия и Европа», в которой впервые в развернутой форме была сформулирована политическая программа панславизма по созданию широкой федерации восточно-православных народов во главе с Россией.
Это сочинение, как известно, оказало большое воздействие на молодого Леонтьева, придав концептуальность, завершающую стройность его мыслям, созвучным культурософским воззрениям автора. «Я был тогда, — писал Леонтьев в конце 80-х гг., — ...просто учеником Хомякова и единомышленником Данилевского... В то время я ждал, подобно другим славянофилам, что вслед за славянским освобождением и за всеславянским сближением последует вскоре период славянского творчества... Я еще не понял в то время, как я понял позднее, что все эти современные племенные движения и все эти пвседонациональные триумфы суть именно то видоизменение космополитической революции, о которой я писал подробно в прежних моих статьях. Я не понимал тогда, что торжество племенной политики не влечет за собой нового, истинно национального, культурно-государственного творчества, а напротив того, и остатки старых национальных особенностей добивает!» [2. С. 735].
Но пребывание на православном Востоке, тесное соприкосновение с жизнью болгарского и греческого населения заставило изменить его мнение о панславизме и славянах. Он видел неуклонное обуржуазивание болгар, сербов, чехов и т. д. Отражением новых взглядов Леонтьева стали его консульская записка «Об Афонской горе и об отношении ее к России» и опубликованные в 1873 г. в «Русском вестнике» Каткова статьи «Панславизм и греки», «Панславизм на Афоне».
Нужно отметить, что леонтьевские нападки на «узкий» славизм пришлись в унисон повороту внешнеполитического курса российского правительства в сторону сближения с Германией, Австро-Венгрией. Это было время оформления Тройственного союза императоров, когда «шум о панславизме мог вредно отозваться на установлении дружеских отношений с этими странами» [133. С. 292]. «...Деятели, известные своими панславистскими взглядами, организации, являвшиеся средоточием панславизма, были склонны отвести от себя подозрения или упреки в принадлежности к нему» [там же. С. 290]. В соответствии с новыми нюансами русской внешней политики «гениальный оппортунист» Катков и решил поместить на страницах своего журнала статьи Леонтьева [там же. С. 290]. Тем не менее редакция сочла нужным оговорить, что не со всеми выводами автора она согласна.
Если в первых своих статьях о болгарах Леонтьев еще проявлял некоторое к ним сочувствие в связи с их церковным спором с греками, то в дальнейшем, по мере общей эволюции взглядов Леонтьева в сторону православия и все большего его отвращения к либерализму и национализму, меняется и отношение к болгарам и в целом к славянским народам. Антиславянским пафосом проникнуты все его политические работы. Идея панславизма для Леонтьева ненавистна как яркое проявление принципа национальностей, а следовательно, и эгалитарного космополитизма. Вопреки господствовавшему в эпоху Александра II общественному мнению, разделявшемуся в целом и правительственными кругами (Леонтьев образно называл его «болгаробесием»), Леонтьев неустанно подчеркивает, что панславизм несет угрозу национально-культурному своеобразию России, поскольку все славяне без исключения — «демократы и конституционалисты», что они ничего оригинального, самобытного, на других не похожего создать не могут, а подражают всему западному [2. С. 122]. Славянский национализм, предупреждал он, неизбежно приведет к торжеству в новых государствах все тех же идеалов равенства и мещанского благополучия (как и в Западной Европе). «...Наши западные и южные единоплеменники гораздо более нас похожи всеми своими добродетелями и пороками на европейских буржуа самого среднего пошиба. В этом смысле, т. е. в смысле психического, бытового и умственного своеобразия, славяне гораздо менее культурны, чем мы» [2. С. 356].
Последующее развитие событий на освобожденных Балканах и, в частности, возникшие острые разногласия в российско-болгарских отношениях, показали правоту леонтьевских взглядов.
Другой важнейшей составной частью восточного вопроса, можно даже сказать, его ядром, была проблема Константинополя и черноморских проливов. В ней сливались несколько смысловых ориентиров российской внешней политики. Во-первых, на Константинополь падала основная идеологическая нагрузка всего восточного вопроса [118. С. 154], во-вторых, город имел экономическое значение, поскольку через проливы шла вся черноморская торговля России. Наконец, Константинополь и проливы имели и военно-стратегическое значение, так как с ними была тесно связана оборона южного побережья России. Тот, кто имел военную базу в Константинополе, мог держать под прицелом весь бассейн Черного моря.
О необходимости контроля России над Константинополем и проливами говорили и писали общественные и государственные деятели самой разной идейной ориентации. В целом в отношении города на Босфоре «вопросы материального характера переплетались с настроениями и чаяниями идеологического порядка» [184. С. 5].
Современный отечественный исследователь российской восточной политики С.В. Лурье выделяет три подхода к проблеме Константинополя: 1) государственно-прагматический; 2) национально-панславистский; 3) православно-византийский [118. С. 167].
Представители первой точки зрения выражали интересы государственно-бюрократического аппарата или определенных социальных групп, прежде всего помещиков и торговой буржуазии. Для них вопрос о Константинополе и проливах имел прежде всего практическое материальное значение. Идеальные мотивы или вообще не присутствовали или отступали на задний план.
Сторонники национально-панславистского подхода намечали славяно-российский (как вариант: балкано-российский) путь решения проблемы. Еще первые славянофилы мечтали о Константинополе как о будущей столице Всеславянского союза. Подробно панславистская идея была разработана в работе Н.Я. Данилевского «Россия и Европа». Константинополь должен был стать столицей славянской федерации, в которой руководящая роль принадлежала бы России. Эту мысль разделяли и И.С. Аксаков, и Н.П. Игнатьев.
Сторонниками православно-византийской точки зрения можно назвать Т.И. Филиппова, Н.Н. Дурново, по нашему мнению, и Ф.М. Достоевского. К их числу принадлежал и Леонтьев. Для них было характерно более осторожное, взвешенное отношение к вопросу о будущей судьбе Константинополя, оцениваемой ими с учетом интересов православия, главной угрозой для которых в XIX в. стал национальный фактор. Столкновение двух идей — национальной и религиозной — наглядно продемонстрировал греко-болгарский церковный спор, обозначивший собой новое явление в жизни православной церкви — филетизм.
Выделенные Лурье подходы по сути совпадают с тремя вышеназванными направлениями в консервативно-охранительном лагере, различающимися по акценту на той или иной составляющей уваровской «формулы».
Исходя из общей установки православно-охранительного крыла на решение восточного вопроса под углом приоритета духовного, религиозного начала Леонтьев полагает, что «идеал наш... должен быть самый высший, самый широкий и смелый, самый идеальный, так сказать, из всех возможных идеалов» [2. С. 353].
Еще ранее Достоевский не соглашался с «узким» национально-панславистским подходом к проблеме. В 1870 г. он с огорчением отмечал свое расхождение с Данилевским: «Все назначение России заключается в православии, в свете с Востока, который потечет к ослепшему на Западе человечеству, потерявшему Христа... даже в таких высоких русских людях, как, например, автор „России и Европы“, я не встретил этой мысли о России, то есть об исключительно-православном назначении ее для человечества» [64. Т. 26. С. 401].
Леонтьев имел собственный вариант практического способа решения восточного вопроса, который представлял собой создание «новой славяно-восточной цивилизации». Он предлагал исходить в восточной политике из более широкой цели, чем это делали государственники или славянофилы.
«...Не изгнание только турок из Европы и не эмансипацию только славян и даже не образование во что бы то ни стало из всех славян и только из славян племенной конфедерации должны мы иметь в виду, а нечто более широкое и по мысли более независимое» [2. С. 353]. Потому вопрос Константинополя значительно более важен, чем освобождение полулиберальных славян. Взятие Царьграда должно стать, по мысли Леонтьева, поворотным пунктом к «заложению там основ нового культурно-государственного здания» [2. С. 370].
Какова же судьба Константинополя в случае благоприятного для России разрешения восточного вопроса? Леонтьев считает, что город не может стать административной столицей страны, подобно Петербургу. Он не должен стать и частью или провинцией России. В этом Леонтьев не расходится и с