Xreferat.com » Рефераты по философии » Суицид, как социально-философская проблема

Суицид, как социально-философская проблема

подлежит каре. Точно так же не каждый самоубийца несет на себе печать смертного греха.

Донн пишет, изображая наи­вное недоумение: "Когда я заглядываю в мартиролог всех тех, кто погиб от своей руки во имя религии, ро­дины, славы, любви, избавления от страданий, страха, стыда, мне стыдно видеть, сколь мало приверженцев добродетели по сравнению с сими бесстрашными". Тем самым автор подводит читателя к главной своей мыс­ли, которую в XVII веке можно было изложить лишь после долгой аргументации: "Наш благословенный Спа­ситель избрал сей путь ради нашего избавления и по­жертвовал своей жизнью, и пролил свою кровь". Прав Борхес, когда пишет: "Заявленная цель "Биатанатоса" — обличение самоубийства; главная — доказать, что Христос покончил с собой". Вот он, наивысший аргу­мент, делающий все прочие доводы излишними: само­убийство — "не до такой степени грех", если на него пошел Сын Божий.

Возможно, аргументация Монтеня и Дона проигрывают умозаключениям философам древности. Внушает симпатию искренность и мужество, которое в ту не склонную к толерантности эпоху требовали от сочинителя подобные откровения.

Прошло без малого еще полтора века, прежде чем апология суицида была изложена сухо, деловито и нау­кообразно, по пунктам. Эту миссию взял на себя еще один -англичанин, Дэвид Юм, назвавший свой труд пре дельно просто, уже безо всяких придаточных — "О са­моубийстве" (издано в 1777). Это эссе долгие годы суще­ствовало только в виде рукописи, вышло в свет на анг­лийском лишь после смерти автора, анонимным изда­нием, и тоже попало в список запрещенных книг — дух сочинения был слишком вольнодумен даже для Века Просвещения.

Юм последовательно разбирает три главных об­винения в адрес суицида, в свое время выдвинутых Фо­мой Аквинским и доселе никем не опровергавшихся: преступление против Бога; преступление против ближних; преступление против человеческой природы. Вто­рой и третий пункты обвинения в XVIII столетии, как и в нынешнем, опровергались без труда, поскольку они относятся к компетенции земного разума.

По поводу вреда, который самоубийца может нанести своим деянием обществу, Юм говорит, что отношения индивида с социумом строятся на основе взаимности. И далее рассуждает таким образом: человек не обязан делать незначительное добро обществу, нанося огромный или просто большой вред себе, поэтому нет смысла продолжать влачить жалкое существование. Но мне кажется, что говоря о ближних наших, имеется ввиду не только абстрактное общество, но и близкие и родные, для которых самоубийство является безусловным преступлением, но очень велико число самоубийств именно по причине безвыходного одиночества.

От довода о греховности самоубийства по отношению к самому себе Юм просто отмахивается: есть вещи поху­же быстрой смерти — дряхлость, неизлечимая болезнь, тяжкие невзгоды. Что ж, с этим, кажется, не поспо­ришь.

Главное место в эссе, как и следовало ожидать, зани­мает полемика с первым и в принципе неоспоримым (поскольку не человеческого ума дело) тезисом о пре­ступлении перед Господом. Для атеиста этот аргумент, разумеется, — полнейший вздор, не заслуживающий обсуждения, однако большинство наших современников — люди верующие либо агностики.

Юм пишет о том, что как для Вселенной, так и для Бога нет разницы между жизнью какого-нибудь насекомого и человека. Далее он утверждает, что всё предопределено свыше, и если жизнь стала не выносимо тяжёлой, так это и есть знак свыше о том, что пора. Сегодня это звучит не слишком убедительно. А как же свобо­да выбора, а ответственность, подразумеваемая этой свободе.

На мой взгляд, этот тезис так и остался опрокинутым, единственное, что здесь можно сказать, а вернее повторить, то что Спаситель наш шёл на верную смерть именно по Божьей воле, всё же остальное напоминает переливание из пустого в порожнее.

Спи­ноза — первый мыслитель новой эпохи, который в критике суицида обошелся без огневой поддержки в виде геенны и вечного проклятья. Тезис голландского материалиста прост и мужествен: "Те, кто лишает себя жизни, имеют душу, пораженную бессилием; их нату­ра потерпела полное поражение в борьбе с внешними обстоятельствами". Очевидно, Спиноза, как и Платон, имеет в виду самоубийство вследствие малодушия. Од­нако вряд ли справедливо распространять этот приго­вор на всех самоубийц без исключения, ибо как тогда быть с неистовым библейским Разисом и его многочис­ленными историческими последователями? Кроме того, не вполне ясно, о какой борьбе толкует философ-пантеист (а пожалуй, что и атеист). О борьбе во имя чего? Во имя того, чтобы, преодолев все "внешние обстоятель­ства", дожить до 95 лет и умереть от перелома шейки бедра? Кажется, без Бога и высшего смысла, не обойтись.

По Канту человеческая жизнь священна, потому что она — часть природы. Самоубие­ние безнравственно, ибо самоубийца предает цель своего существования, совершает преступление против высшего долга, коим явля­ется всеобщий закон природы.

"...Тот, кто занят мыслью о самоубийстве, спро­сит себя, исходя из понятия необходимого долга по отношению к самому себе, совместим ли его посту­пок с идеей человечества как цели самой по себе. Если он, для того чтобы избежать тягостного состояния, разрушает самого себя, то он использует лицо только как средство для сохранения сносного состояния до конца жизни. Но человек не есть какая-нибудь вещь, стало быть, не есть то, что можно употреблять толь­ко как средство; он всегда и при всех своих поступ­ках должен рассматриваться как цель сама по себе. Следовательно, я не могу распоряжаться человеком в моем лице, калечить его, губить или убивать". Интересно, сумела ли эта во всех отношениях по­хвальная идея остановить руку хоть одного человека, доведенного до крайней точки, и решившегося на само­убийство? Позволю себе в этом усомниться.


Причины, побуждающие к самоубийству.


Поступок самоубийцы почти всегда повергает остаю­щихся в шок — невообразимым для многих попирани­ем жизненного инстинкта, бесстрашием перед лицом укорененного в нашем сознании и подсознании табу, разрывом всех и всяческих связей с миром людей, с нашим миром. Для большинства во все времена мотивы этого пугающего акта казались непостижимыми и даже мистическими. Но человек не любит необъяснимого и если не знает удовлетворительного ответа на вопрос, то придумает неудовлетворительный, лишь бы не оставаться вовсе без ответа.

До поры до времени европейцев устраивало объясне­ние суицида, предложенное церковью: самоубийство про­исходит в результате безумия, то есть из-за того, что в душу проникает бес и пожирает ее изнутри. Однако в XVIII столетии для подросшего сознания такого истол­кования стало недостаточно — тем более что явно не все случаи самоубийства можно было объяснить безумием. Тогда-то и возникли первые попытки сделать некие обоб­щения — то есть вывести теорию самоубийства.

В последние двести лет представление о человеке и механизме его поступков постоянно усложнялось. В кон­це XX века человек кажется самому себе гораздо более сложным существом, чем он представлялся мыслителям и ученым Века Просвещения. То была эпоха простых ответов на сложные вопросы. Из-за чего люди убивают себя? Монтескье и Карамзин с уверенностью винили в этом климат и рацион питания. Чуть позже вина с не меньшей убежденностью была возложена на нигилизм, материализм и прочие разрушительные идеи. А сегодня получается, что мы все-таки до конца не понимаем, по­чему миллионы людей ежегодно стремятся расстаться с жизнью — то есть с тем, что кажется нам главным со­кровищем. Само обилие существующих ныне суицидо­логических теорий свидетельствует о нашей растерян­ности перед феноменом самоубийства.

Основателем суицидологии был Эмиль Дюркгейм, со­здавший стройную, но, как мы увидим, отнюдь не ис­черпывающую, а кое в чем и явно неубедительную тео­рию суицидальной мотивации. Тем не менее его работа "Самоубийство" (1897) дала толчок новым изысканиям, и уже в начале XX века появилось целых три школы суицидологии: социологическая (то есть собственно дюркгеймовская), антропологическая (выводящая суицидальность из аномалий в строении и развитии организ­ма) и психиатрическая.

Затем школ стало больше — прибавились психоана­литическая, биохимическая (сделавшая главными ви­новниками гены и гормоны), макроприродная (которая искала причину в расположении планет, воздействии окружающей среды, географических условиях и т.д.).

Со временем стало очевидно, что ни одно из направ­лений неспособно объяснить феномен суицида во всей его полноте. Это выяснилось в ходе обширных статисти­ческих исследований, которые помогли ученым выявить общие закономерности, но так и не решили тайну каж­дого отдельного самоубийства. Исследование мотивов су­ицида, проведенное в 30-е годы в Англии, дало такую картину: 37% всех случаев объяснялись психическими патологиями, 35% — социальными причинами, 17% — личностными аномалиями, 14% — личными невзгода­ми (несчастная любовь, болезнь, утрата и т.д.). В ряде случаев мотивация была комбинированной — этим объяс­няется зашкаливание за стопроцентную сумму. При­мерно в те же годы этнографы провели исследование суицидологической картины у народов центральной и восточной Африки. Там наиболее часто встречающиеся мотивации были такими (в порядке убывания): болезнь, любовная драма, импотенция или бесплодие, психичес­кое заболевание, стыд.

Из этого маленького примера ясно, что в зависимос­ти от общественных условий и культурных особеннос­тей соотношение основных суицидальных мотиваций может сильно отличаться. Однако всегда будет доста­точно высокой пропорция суицидальных случаев, кото­рые не укладываются в рамки основных категорий (те же "личностные аномалии" или так называемые "немо­тивированные самоубийства"). Это, разумеется, не озна­чает, что суицидология сто лет трудилась впустую — она сумела выявить некоторые общие законы.

Я рассмотрю два, на мой взгляд, самые интересные направления.


Общественные причины.


С точки зрения социологии самоубийство — одна из моделей так называемого девиантного поведения, область социальной патологии — наряду с наркоманией, проституциеи, преступностью и алкоголизмом. Убивая себя, человек отказывается призна­вать, что он общественное жи­вотное, и тем самым привле­кает к своей персоне, пусть по­смертно, пристальное внима­ние того самого социума, ко­торым столь решительно пре­небрег.

Эмиль Дюркгейм сводит всю совокупность мотиваций суицида к пагубному воздействию социальной среды и происхо­дящих внутри нее процессов. Индивид не убивает себя — происходит убийство, соверша­емое обществом. Основатель суицидологии выделяет всего три типа самоубийства: эго­истическое, альтруистическое и анемичное.

Эгоистическое самоубийство происходит тогда, когда узы, соединяющие человека с жизнью, разрываются, ког­да ослабевает его связь с обществом, результатом чего становится крайний индивидуализм. Высокий уровень образования в смысле суицидораспо-ложенности — вещь опасная. Интеллектуалы убивают себя раз в десять чаще, чем люди малообразованные — именно потому, что образованность и связанная с нею материальная обеспеченность (во всяком случае, во вре­мена Дюркгейма они были связаны) способствуют обо­стрению индивидуализма. Парадоксально, но факт: чем легче и приятней жизнь человека, тем чаще он задумы­вается о самоубийстве. Что, собственно, и демонстриру­ет наша благоустроенная эпоха.

Альтруистическое самоубийство, наоборот, являет­ся следствием недостаточно развитой индивидуальнос­ти. К этой категории, например, относится самоустранение стариков в примитивном обществе. По Дюркгейму, альтруистический суицид является приметой "об­ществ низшего порядка". Человек кончает с собой из "общественных" соображений, когда социум оказыва­ет на личность сильное психическое давление, побуж­дая ее к самоуничтожению. Пример — массовые само­убийства в фанатичных и тесно сплоченных религиоз­ных общинах. Общественный интерес подавляет лич­ный там, где "я" не принадлежит человеку. "Во всех этих случаях мы видим, как субъект стремится освобо­диться от своей личности для того, чтобы погрузиться во что-то другое, что он считает своей настоящей сущ­ностью". И очень важное замечание: "В той среде, где властвует альтруистическое самоубийство, человек все­гда готов пожертвовать своей жизнью, но зато он так же мало дорожит и жизнью других людей". Тоталитар­ные государства XX века, отстаивавшие примат соци­альных ценностей над индивидуальными, легко жерт­вовали гражданами, мешавшими развитию общества, а полезных граждан постоянно призывали к самопо­жертвованию, в том числе и прямому — через альтру­истическое самоубийство (прославление подвига Матросова, "последнюю пулю себе", эскадрильи камикадзе и прочее).

Анемичное самоубийство (аномия — общее состоя­ние дезорганизации) становится массовым явлением в период любых значительных социальных потрясений — причем не только отрицательных, но и положитель­ных. "Каждый раз, когда социальное тело терпит круп­ные изменения, вызванные внешним скачком роста или неожиданной катастрофой, люди начинают убивать себя с большей легкостью". В качестве примеров позитив­ных, но оттого не менее суицидопобуждающих обще­ственных перемен Дюркгейм приводит данные 1870-х годов: рост самоубийств в победоносной Германии, а также в объединившейся, бурно развивавшейся Ита­лии. При подобных перепадах происходит массовое из­менение установившейся социальной иерархии. Резкое изменение общественного и имущественного статуса вле­чет за собой волну самоубийств среди тех, кто не смог приспособиться к новым условиям.

Законы Дюркгейма гласят, что уровень самоубийств в популяции напрямую связан с ее степенью сплоченно­сти: суицидальная статистика изменяется обратно про­порционально степени семейной, религиозной и поли­тической интеграции.

Совершенно очевидно, что теория Дюркгейма, при оче­видной бесспорности своих ключевых положений, объяс­няет лишь один, пусть даже очень широкий, аспект су­ицидальных побуждений. Вместе с тем французский социолог открыл и попытался объяснить ряд важных закономерностей, изучение которых было продолжено его многочисленными последователями.

Значительное преобладание мужских самоубийств над женскими Дюркгейм объяснял тем, что у женщи­ны менее развита чувствительность, женщина недоста­точно проникнута общественной жизнью и "очень не­сложных социальных форм достаточно для удовлетво­рения всех ее требований". Это утверждение, разуме­ется, звучит до комичного шовинистично, однако даль­нейшее развитие суицидологии подтвердило, что жен­щины действительно совершают самоубийства в сред­нем в 3-4 раза реже. Современная психология объяс­няет это тем, что женщины отличаются большей мен­тальной пластичностью и обладают лучшей социаль­ной адаптируемостью. Правда, они совершают в пять раз больше суицидальных попыток, чем мужчины, но в большинстве случаев эти покушения носят демонст­ративный характер и направлены не на прекращение собственной жизни, а на улучшение ее качества (при­влечь внимание к своему несчастью, получить помощь, вызвать сострадание и прочее). Характерно, что в скан­динавских странах, где эмансипация началась раньше и получила большее развитие, социальные роли полов почти полностью сравнялись, и, как результат, количество самоубийств среди женщин и мужчин по­чти сравнялось. Редким исключением в этом отноше­нии является Япония — там женщины убивают себя чаще, чем мужчины, что особенно проявляется в стар­ших возрастных группах.

Последователи Дюркгейма усовершенствовали соци­ологическую суицидологию, открыли множество новых закономерностей, связывающих уровень самоубийств с общественными процессами, вывели сложные формулы, позволяющие прогнозировать, а стало быть, и смягчать суицидные всплески. Сегодня мы знаем и можем объяс­нить, почему горожане убивают себя чаще, чем сельс­кие жители (причин много: в аграрных сообществах крепче институт семьи; дезорга­низованные городские зоны — рассадник самоубийств и т.п.); почему снижение рождаемости пагубно отражается на уровне самоубийств (установлено, что уровень самоубийств находится в обратной зависимос­ти с долей детей в популяции: дети цементируют семью, крепкая семья — хороший барьер против суицида); почему число само­убийц резко падает во время войны (в годы военных испытаний общество консолидируется, что понижает степень социальной изоляции) и так далее, и так далее.

Социология способна объяснить причины большин­ства самоубийств в социально неблагополучных странах (например, в сегодняшней России), но даже там многие случаи выходят за рамки ее компетенции. И тем более заметна недостаточность этой теории, когда речь захо­дит о суицидной картине в тех обществах, где жизнь человека в меньшей степени зависит от социального дав­ления. Неудивительно, что именно в этих странах соци­ологическая школа довольно скоро уступила первенство тому направлению суицидологии, которое объясняет самоубийство устройством человеческой психики и про­исходящими в ней процессами.


Психологические причины.


Разумеется, человеческая психика — сфера куда бо­лее загадочная и гораздо меньше поддающаяся изуче­нию, чем законы развития общества. Самая главная тай­на для человека — он сам, механизм его поступков и истинные мотивы его поведения. Здесь нет ничего, из­вестного наверняка, в лучшем случае существуют неко­торые правдоподобные предположения, любые же кате­горичные суждения вызывают сомнение.

Примерно до середины XIX века медикам казалось, что наше психическое устройство ненамного сложнее паровой машины или ткацкого станка. Душевная ано­малия, толкающая человека на самоубийство, рассмат­ривалась как незначительный механический дефект, легко поддающийся коррекции. Меры предлагались про­стые и решительные: "Перепробовав различные спосо­бы без видимого эффекта, прописал пациенту холодный душ каждое утро, — бодро докладывает о своей методи­ке некий английский психиатр в 1840 году. — Через десять дней страсть к самоистреблению совершенно ис­чезла и более не возвращалась. Известно также, что вов­ремя сделанный клистир отлично рассеивает желание самоубийства".

Хорошим способом лечения суицидальной склонно­сти считалось поставить за уши пиявки. Или наложить пластырь на область печени в сочетании с обильным питьем, причем непременно очень холодным. Француз­ские врачи Вуазен и Брие де Буамон утверждали, что навязчивая идея самоубийства исчезнет, если больно­му погуще помазать ноги противонарывной мазью — "нарыв" в душе лопнет, и все будет хорошо. Отличное средство также — многочасовая ванна. Другой фран­цузский психиатр пришел к выводу, что во многих слу­чаях от "черной меланхолии" девушек полностью вы­лечивает замужество. [Это, кажется, и в самом деле неплохое средство — кроме тех случаев, когда брак заставляет задуматься о самоубийстве тех, кому рань­ше эта идея в голову не приходила — вспомним пе­чально знаменитые самосожжения среднеазиатских жен. Разумный совет меланхоликам давал и Ф.Бэкон: заниматься математикой, ибо она восстанавливает ду­шевную гармонию.

К сожалению, в нашем столетии задача врачебной суицидологии кажется куда более трудной. До сих пор неясно, до какой степени нервно-психические расстрой­ства связаны с суицидальным поведением (каковое включает в себя не только завершенное самоубийство, но также суицидальные попытки и суицидальные на­мерения). Разброс статистических данных слишком велик: одни исследователи утверждают, что примерно одна треть самоубийц — люди психически больные; в новейших же исследованиях речь идет о 90, а то и 95 процентах.

Очевидно, все дело в том, какое состояние считать пси­хическим заболеванием. Большинство суицидентов — люди с пограничными нервно-психическими расстройства­ми. Значительную группу составляют так называемые ак­центуированные личности, люди в принципе психически здоровые, но "со странностями", то есть склонные к аффектной неустойчивости и истероидному поведению. Со­гласно ряду исследований, суицид является главной причиной смерти среди больных шизофренией. Однако пре­обладает мнение, что основной "убийца" — не маниакаль­ные состояния, часто сопряженные с эйфорией, а депрес­сия, та самая "черная меланхолия", от которой в свое время лечили пиявками и холодной водой.

Депрессия — это истощение жизненной силы, то есть осознанное или неосознанное желание умереть. Ее сим­птомы хорошо изучены: чувство вины, ипохондрия, мучительная бессонница и в еще большей степени страх перед бессонницей. Сон — это своего рода "маленькая смерть", временное отключение созна­ния. Интересное исследование связи суицидального поведения с привычками сна провел Эдвин Шнейдман, установивший, что больше склонности к само­убийству проявляют не только те, кто страдает бессонницей, но и люди, про­сыпающиеся по утрам с трудом и в плохом настроении. Иными словами, среди "сов" самоубийц больше, чем среди "жаворонков".

При досконально изученной симптоматике этого со­стояния происхождение его трактуется по-разному. В прежние времена, когда человеческой психикой еще не занималось столько научных дисциплин, говорили о несчастной любви, стыде, угрызениях совести или пре­сыщенности. Современная социология ищет корни деп­рессии в социально-психологической дезадаптации лич­ности, которая обычно происходит вследствие утраты человеком привычной ролевой функции — в семье или иных структурах общества. С точки зрения психобиоло­гии депрессия — это неврофизиологическая дисфунк­ция, определяемая либо наследственностью, либо гор­мональным дисбалансом, либо иными подобными фак­торами. Существует другое более лестное для нас объяснение: виноваты не гены и не гормоны, а этичес­кий нигилизм и утрата смысла жизни. Бихейвористика выделяет в качестве главного толчка к депрессии ощущение человеком своей беспомощности и "негативное усиление" заниженной самооценки.

Группа суицидального риска в интерпретации "пси­хического" направления суицидологии выглядит иначе, чем у социологов: 1) суициденты с психической патоло­гией; 2) алкоголики и наркоманы; 3) акцентуированные личности (в иной терминологии "абнормальные личнос­ти", "индивиды с личностными нарушениями" и проч.); 4) люди практически здоровые, но склонные к острым ситуационным реакциям.

Среди "психических" теорий больше всего внимания приковало к себе одно из любимейших чад XX века — учение психоанализа, попытавшееся создать генераль­ный метод препарирования нашего душевного устрой­ства и, пусть не осуществившее это вряд ли выполнимое намерение, но многое нащупавшее и объяснившее.

Если Дюркгейм возложил ответственность за суицид на общество, то Фрейд (а вернее, его последователи), в свою очередь, переложил вину на подсознание.

В 1917 году в эссе "Скорбь и меланхолия" Фрейд впервые попытался подступиться к этой теме, выска­зав предположение, что суицидальность — это переад­ресация агрессии с внешнего мира на себя. На раннем этапе психоаналитическая теория пробовала найти при­чины самоагрессии в извращении полового инстинкта или реакции психики на фрустрацию. Но три года спу­стя, издав работу "За принципом наслаждения", Фрейд ввел в свою теорию новую основополагающую катего­рию врожденного "инстинкта смерти": не все модели поведения могут быть объяснены инстинктом само­сохранения; у инстинкта смерти, разрушения, бывает два проявления — активное и пассивное; многие ас­пекты человеческого поведения станут понятнее, если учесть взаимодействие двух этих инстинктов — жизни (эроса) и смерти (танатоса), иначе называемых любо­вью и ненавистью. В таком случае, самоуничтожение — это подавление одного естественного инстинкта дру­гим, не менее естественным.

Этой гипотезой вклад Фрейда в суицидологию, соб­ственно, и исчерпывается. Сам он называл свою кон­цепцию "биологической спекуляцией" и говорил, что она нуждается в доработке.

В доработчиках недостатка не было. Американский психиатр Карл Меннингер довел идею учителя до логи­ческого завершения: любое поведение, вредное для здоровья или опасное для жизни есть проявление инстинк­та смерти, а наивысшее из этих проявлений — акт са­моубийства. По Меннингеру, психологические компонен­ты суицидального поведения — месть (агрессия, направ­ленная вовне), вина (агрессия, направленная внутрь) и депрессия (желание умереть). В основе же суицидаль­ной мотивации часто заложено подсознательное стрем­ление вернуться к блаженной безмятежности утробного предсуществования.

Увы, и психоанализ не всеохватен — слишком уж часты случаи, когда терапия оказывается бессильна: пациент обращается к аналитику в надежде избавиться от навязчивых мыслей о самоубийстве, но сеансы тера­пии не помогают, и человек погибает.

Суицидальная Россия: история и современность.


Траектория русского суицида поражает своей причуд­ливостью и непредсказуемостью. На протяжении исто­рии кривая самоубийств то стелилась к самой абсциссе, то круто взмывала вверх, обгоняя самые "неблагополуч­ные" страны.

В России давно уже сосуществуют две нации — и не то чтобы бесконфликтно. Правда, населе­ние делится вовсе не по ленинскому принципу на бога­тых и бедных или эксплуататоров и эксплуатируемых. Незримая, но вполне реальная граница проходит через духовно-культурный комплекс, складывающийся из об­разования, воспитания, мировоззрения. Условное назва­ние двух российских наций: "народ" и "не-народ". Где-то на исходе XVIII столетия национальное тело России пе­режило нечто вроде клеточного деления — и с тех пор две несоразмерные части общества (их массы обратно пропорциональны вкладу в общенациональную культу­ру) стали существовать каждая по своим законам. Попробуем дать оп­ределение двум составляющим нашей культуры.

С "народом" вроде бы ясно: "необразованные массы" (Добролюбов), "низший слой государства" (Белинский), "чернь, простолюдье, низшие сословия" (Даль). Но как опреде­лить "не-народ"? Видимо — никуда не денешься — при­дется использовать затасканный и мутный термин "ин­теллигенция". Попробуем так: интеллигенция — разумная, образованная, умственно развитая часть жителей. Тогда понятно, что общего у просвещенного александровского аристократа, приват-доцента из поповичей и младшего научного сотрудника брежневской эпохи.

"Интеллигенция" и "народ" традиционно находились в ситу­ации неразделенной любви первой ко второму, что, в общем, естественно: душа может любить тело, к которо­му приписана, но телу на душу наплевать. С радищевс­ких времен, то есть от самых своих истоков, "интелли­генция" была одержима бесом народопоклонства (Бер­дяев), хотела служить "народу", жертвовать ради него собой, возвышать его до своего уровня. "Народ" же жил своей жизнью. Очкастые слуги с их непрошеными жертвами ему были не нужны, а те из простолюдинов, кто попадал в тенета образования, со временем (уже во вто­ром поколении) сами превращались в "интеллигентов" и перемещались из одной нации в другую. Слияния так и не произошло, невзирая на все социальные переворо­ты и совместно пройденные невзгоды. Сегодняшнее де­ление российского населения на две нации утратило вся­кие резоны и оттого обрело явственно мистическую подсветку. Но отнюдь не исчезло. Достаточно двум нашим соотечественникам взглянуть друг на друга и переки­нуться парой фраз, чтобы стало ясно, кто из них "на­род", а кто "не-народ", и при этом первый скорее всего проникнется ко второму спонтанной неприязнью, а вто­рой ощутит некий трудновыразимый дискомфорт, зна­комый всякому, кто мучился, пытаясь найти общий язык с сантехником. Этот дискомфорт, убедительнее всего де­монстрирующий инакость двух культур, является не­сомненным атавизмом. Можно понять, почему совестился смотреть мужику в глаза прогрессивный помещик: он, тогдашний "интеллигент", был сыт, чисто одет и приви­легирован, а мужик голоден, грязен и бесправен. Со­словные комплексы современного кандидата наук (сына преподавателя истории КПСС и внука рабфаковки) мо­гут быть объяснены лишь принадлежностью к иной культуре. В чем опять-таки главным образом виновато вне­классное чтение русской литературы.

Если рассмотреть обе российские нации в их истори­ческом развитии с точки зрения суицидологии, то обна­ружится, что "интеллигенция" с самого своего зарожде­ния проявляла гораздо больше склонности к самоубий­ству, чем "народ". Это вполне соответствует суицидоло­гическим законам: материальная устроенность (пусть даже в виде опрятной бедности), сочетаясь с вольномыс­лием, стимулирует рост самоубийств.

Однако нельзя сказать, чтобы и нашему "народу" суи­цидальное поведение было изначально чуждо. Существу­ет несколько моделей типично "народного" самоубийства, а значит, должны быть и некие общие причины, которые следует искать в бесформенном и отчасти шарлатанском понятии, которое зовется "национальным характером". Не ставя себе сомнительную задачу дать исчерпывающую формулировку русского "народного" характера, все же попробуем найти те психокультурные характеристики, которые можно счесть суицидогенными.

Таких опасных качеств можно обнаружить по мень­шей мере два, причем каждое из них представляет со­бой оборотную сторону наиболее привлекательных на­циональных черт. "Решкой" душевной щедрости, раз­маха и немелочности, которыми у нас так любят гор­диться, является склонность к анархии и ослабленный инстинкт самосохранения.

Оборотная сторона отзывчивости и активной сострада­тельности — непонимание смысла приватности, а стало быть, неуважение к личности, как чужой, так и своей.

В сочетании (да еще при передозировке) эти нацио­нальные черты могут трансформироваться в мощный са­моразрушительный импульс, проявляющийся в безудержном пьянстве, которое само по себе уже является типом суицидального поведения и действительно во все времена несло ответственность за большинство российских самоубийств.

Прибавим к этому еще и слабое суицидосдерживающее воздействие православия. Эта государственная религия в постпетровские времена превратилась в деталь казенной машины, и влияние ее на жизнь "народа" было скорее формальным. Приверженность простолюдинов чисто внешней обрядности ввела русскую "интеллиген­цию" в заблуждение, поспособствовав созданию мифа о "народе-богоносце". Если б это не было фикцией, со­ветской атеистической пропаганде не удалось бы так быстро и эффективно разрушить именно в "народе" хри­стианскую этику и вообще привычку к набожности.

В XX веке суицидная картина в России существен­ным образом трансформировалась. "Народный" суицид утратил религиозную составляющую и приобрел чисто бытовые черты: пьянство, нужда, неустроенность. Еще одна отличительная черта XX века — осуществле­ние давней мечты русской "интеллигенции" об общей судьбе с "народом". Вчерашние философы и адвокаты трудились на каторге бок о бок со вчерашними "кулака­ми", а не в специально сооруженных острогах, как некогда декабристы. От телесных наказаний принадлеж­ность к "культурному сословию" более не освобождала, охрана обращением на "вы" не баловала. Всё это до ка­кой-то степени сблизило обе нации, но окончательного слияния так и не произошло.

В послереволюционный период развалилась одна клас­совая иерархия и на ее обломках возникла другая, бур­но развивалась промышленность и росли мегаполисы, распался крестьянский уклад, составлявший основной пласт российской жизни, ослабел семейный институт, почти полностью утратила общественное влияние рели­гия — то есть бурно развивались те самые социально-культурные процессы, которые, согласно Дюркгейму, неминуемо влекут за собой подъем уровня самоубийств. Так и произошло.

Как только закончилась гражданская война, новая Россия принялась стремительно догонять индустриаль­ные страны по суицидным показателям. Самоубийства шли волнами: с введением НЭПа и первых номенкла­турных привилегий стали стреляться твердокаменные большевики, убежденные, что революцию продали и предали; с

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: