Критика расизма. О двух сторонах всякого вопроса
А при чём тут гены? Просто они добивались своих целей другими средствами. В своё время фашисты заменили положения евгеники расовой гигиеной, узаконив геноцид.
В чрезвычайно широких рамках унаследованной анатомии и физиологии человеческое поведение определяется влиянием окружения. Сильнейшее влияние оказывает само общество. Капиталисты существуют не благодаря каким-то особым талантам по части наследственности, а в силу конкретного общественного способа производства и распределения товаров. Тот же общественный способ определяет как появление, так и природу класса промышленных рабочих. Не генетика виновата, что эти классы таковы, каковы они есть, или что так называемые расовые группы оказываются привязаны к тому или другому классу. Даже господствующий фольклор признает этот факт, пропагандируя возможность восхождения от одного класса к другому.
Это и козе понятно. Но при чём тут философия? Этим социология занимается.
Итак, только по социальным и никогда не по биологическим причинам негров «последними нанимают, первыми выгоняют», предоставляя им доступ по большей части к работе обслуживания. Только по социальным и никогда не по биологическим причинам евреев видишь по большей части связанными с несколькими конкретными профессиями и призваниями. И эти социальные причины не делают большой чести правителям общества, потому что негры обязаны своей участью чьему-то решению держать их в качестве громадного резервуара максимально дешевой рабочей силы, а евреи — желанию «арийских» бизнесменов устранить ловких конкурентов.
Евреев не видишь связанными с какой-то отдельной профессией, просто связь их с определённой профессией укоренилась в сознании людей посредством присущим их нации качествам. Но на самом деле такой связи не существует.
Наследственность играет большую, но отнюдь не исключительную роль в определении умственных и творческих способностей человека. На психические особенности и поведение весьма сильное влияние оказывает среда: воспитание, образование, трудовые навыки, воздействие коллектива и т.п.
По-моему, попытка улучшить породу или «кровь» людей ни к чему хорошему не приведёт. Да, будут интересные физиологические опыты, наблюдения, которые продвинут науку вперёд; но сумела же мадам Ломоносова родить своего гениального сына безо всяких научных ухищрений. Нет смысла увеличивать скорость естественного отбора, всё должно идти естественным путём. Нужно создавать определённые условия труда, при которых будет как можно меньше лишних, брошенных людей. Первую роль, конечно, должно играть образование.
Но если нацисты подарили нам миф о «душе расы», предопределяющей ее поведение, то, надо признать, они подарили нам также и наиболее полное опровержение этой доктрины. В самом деле, когда они вплотную подошли к проблеме консолидации своего режима и мобилизации германского народа на завоевание других стран, они вовсе не доверились никакой возвышенной тевтонской личности и никаким первобытным шорохам леса. Наоборот, они захватили прессу, радио, школы, университеты, различные средства культуры и навязали им свою волю. Иначе говоря, они использовали каждое мыслимое средство воспитания в своем народе желаемых качеств.
Вот так сейчас и действуют американцы, оправдывая своё стремление к наживе мифами о странах, в которых живут лишь одни террористы (все 20 миллионов жителей Ирака).
Что бы ни говорила фашистская теория, фашистская практика откровенно признает, что социальное поведение обусловлено воспитанием. А если так, то мы с полным основанием можем ожидать, что от воспитания оно и изменится. Соответственно, если мы обнаружим у некоторых людей черты поведения, которые сочтем нежелательными, наш долг будет заключаться не в сегрегации или аннигиляции этих людей, а в устранении причин, идущих от окружения.
И даже так мы останемся не правыми, так как эти черты нежелательны для нас, а для них они вполне естественны. Так например для меня нежелательная сторона у БОМЖей – их неопрятность, а они считают для себя это нормой.
СУЩЕСТВУЮТ ЛИ «ПЛОХИЕ» РАСЫ?
Объединим два последних постулата, потому что оба они имеют дело с этикой:
3. По крайней мере некоторые из этих черт «дурны», причем «дурные» черты доминируют.
4.Другие группы, представители которых обладают «хорошими» чертами, должны тем самым по праву господствовать над группами, представители которых обладают «дурными» чертами.
Эта туманная мораль крайне неубедительна, потому что утопает самое для нас необходимое — знание о поведении конкретных людей. В ней явственно сказывается желание осуждать оптом и оправдывать оптом до всякого изучения действительного поведения. Кроме того, если невозможно сколько-нибудь точное обобщение физических характеристик расы, маловероятно, что мы больше преуспеем, обобщая ее нравственные характеристики. Нам будет достаточно мороки с установлением смысла «добра» и «зла» даже и без приложения этих терминов к целым группам людей и распоряжения их судьбами сообразно такому приложению. Нам доставит достаточно труда определение содержания нравственных принципов и без того, чтобы отягощать массы всеми терзаниями, какие способно изобрести ханжество. Осуществлению нравственных суждений мешает не столько общая «греховность» в качестве недостатка разумения, сколько тот глаз, в котором оказывается бревно, когда человек недоволен сучком в глазу другого.
Действительно всё это слишком туманно. Люди слишком много обращают внимания на других, мало обращая внимания на себя, на свою сущность.
Впрочем, по-моему, вопрос можно разрешить проще и без обращения к метафизическим тонкостям. Предположим, мы сравниваем поведение якобы низших рас с поведением якобы высших рас. Результаты настолько же очевидны, насколько отрезвляющи. Не негр и не еврей послали оскорбительную открытку или изобрели провокационный лозунг. Не негры и не евреи построили лагерь смерти в Майданеке. Нет, сделали все это «арийцы». За всю историю ни негры, ни евреи, ни представители какой бы то ни было «низшей» расы не принесли человечеству страданий, которые хоть отдаленно можно было бы сравнить со страданиями от самозванных «высших» рас.
По-моему тоже, этот вопрос можно разрешить проще не вдаваясь во всю ту чушь написанную выше, но чувствую, что дальше будет ещё хуже.
Нравственный баланс, таким образом, как раз противоположен тому, что утверждает расизм. Если обладание всеми мыслимыми грехами есть добродетель, то расисты добродетельны. Если изобретение всяческих несправедливостей есть справедливость, то расисты справедливцы. Если купаться в чудовищной нечистоте значит быть чистым, то расисты чисты. Но к этим «арийцам» и всему их невыносимому отродью с гораздо большим основанием относится знаменитый приговор Джонатана Свифта: они «самая вредоносная раса отвратительных грызунов, какой природа когда бы то ни было допускала ползать по лицу земли».
У автора стало получаться лучше. Это радует. Но всё-таки зря он так опускает «арийцев». Он случайно не еврей?!
Если уж группы людей действительно можно оценивать в нравственном смысле, то «людоедство» последних лет совершенно ясно показывает, кому какую оценку надо дать. Впрочем, пустимся еще в одно, последнее, предположение, самое дикое из всех. Предположим, что эти «арийцы» со всем их снаряжением из плетей, газовых камер и портативных виселиц, со всеми их издевками, высылками и сегрегациями тем не менее нравственно выше других групп. Даст им это, их превосходство право покорять других, правя и угнетая по произволу? Мыслимо ли, чтобы в такой чудовищной вещи была истина? Угнетение есть принудительная и насильственная эксплуатация со стороны небольшой группы людей. Превосходство силы способно обеспечить и увековечить эксплуатацию, однако никакое превосходство — ни физическое, ни нравственное — не может ее оправдать. Демократическая этика должна ненавидеть ее и желать ей полного разрушения.
Автор опять пустился в глупые философские рассуждения, а он же обещал писать проще. Хватит опускать «арийцев». Он же всё-таки пишет про равенство рас, а не про превосходство всех рас над арийской.
Итак, даже если расист сможет доказать (а он не сможет ???), что человеческие группы глубоко различны, даже если он сможет доказать (а он не сможет), что такие различия передаются в виде наследственных черт поведения, и даже если он сможет доказать (а он не сможет), что поведенческие черты определенных групп хороши, а других плохи, то все равно он не сможет доказать, что группа с хорошими чертами вправе господствовать над другой. По всем своим четырем постулатам он получил абсолютную отметку, а именно ноль. Дрожь пробирает при мысли, как близко эти люди подошли к господству над всем миром.
Тогда, и только тогда, когда расист сможет доказать первый постулат, следует задаваться вопросом, сможет ли он доказать следующий и т.д. И с чего автор взял, что он не сможет это доказать? Доказать можно всё что угодно и кому угодно, главное подобрать нужные аргументы, и уметь это делать.
Дрожь пробирает, но потом решаешься действовать. И мы должны действовать. Терпеливым воспитанием и действенным политическим управлением мы должны добиться того, чтобы в общественной жизни народов не было больше Майданеков, не было больше Гитлеров, не было больше Квислингов, не было больше расистов-конгрессменов и антисемитских лозунгов. Когда это произойдет, станет возможным делиться хлебом по-дружески и есть его без скрипучего аккомпанемента ненависти.
Без них жить будет скучно. Чтобы их победить – объединялся весь мир.
Нет причин, по которым бы нам это не удалось. Высшая раса земли, род человеческий, создавала своих высших представителей и нашла их в нас, демократических народах мира. У нас есть необходимое знание; у нас есть необходимая сила; у нас есть необходимое единство знания и силы для достижения победы. Как бы ни подкрепляли себя расистские мифы насилием и ненавистью, они не смогут в конце концов одолеть нас.
А зачем им одолевать автора? Высокое же у автора самомнение.
В одном из самых великих произведений русской литературы, по моему мнению, сказано: «Всё пройдёт. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, он не страшен, а вот звёзды останутся, когда и тени наших дел не останется на Земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?» (М. А. Булгаков «Белая гвардия»). В этом корень проблемы.
Бесполезно пытаться развенчать расизм только научными методами. Такие явления могут возникать, когда вера человека уничтожена, а взамен её ничего нет. Разум в таком случае притупляется и не устремлён за пределы собственной конечности, т.е. проще говоря не освобождён от таких деструктивных элементов как ненависть, боль, отчаяние. Тогда разум можно наполнить каким угодно содержанием.
Данэм апеллирует в своей критике расизма к значению разума как к научному методу, логической строгости, техническому подсчёту (может быть по этому было так скучно читать?). Но разум в другом своём значении лежит в основе языка, свободы, творчества, служит источником смысла, структуры норм и принципов. Уничтожение расистских мифов возможно лишь в том случае, если разум понимать как осмысленную структуру души, а не в его первом значении – как техническое орудие.
Трудно доказать, что человечество имеет единый путь развития. Это должно приниматься на веру усилием воли (у К.Ясперса – постулат веры ). Если разные группы людей будут закрыты друг от друга, то это неизбежно приведёт к катастрофе, например: явление Христа имело высший смысл только для христиан, а другие народы (с точки зрения христиан) выпадали из общего развития. Это рождало многие конфликты. Ещё недавно противостояние двух закрытых систем чуть не привело к ядерной катастрофе. Это не должно повториться никогда!
О ДВУХ СТОРОНАХ ВСЯКОГО ВОПРОСА
Чудо журналистики.
В августе 1933 г. старый, но вряд ли почтенный журнал «Ливинг эйдж» опубликовал серию из трех статей под боевым заголовком «Вперед с Гитлером». К тому времени фальшивка с поджогом рейхстага, зверские причуды штурмовиков и реакционные страстишки нового режима достигли всей очевидности. И все-таки одному из авторов, д-ру Алисе Гамильтон, удалось сохранить при виде всего этого безмятежность. Она смотрела с птичьего полета, она пыталась понять нацистов, и вот что вышло из-под ее пера. «Легко оптом осудить подобных людей как сумасшедших или трусов, но это будет упрощенчеством. В конце концов не надо забывать, что Германия на военном положении, а нам, конечно, памятна странная перемена, случившаяся с некоторыми из наших собственных идеалистов во время Великой войны. Несмотря на всю эту жестокость, лицемерие и отвратительную личную мстительность ощущаешь среди плодов нового движения в Германии нечто такое, по чему германский народ изголодался; какими бы гротескными или даже истеричными ни казались отрешенным англосаксам словоизвержения его приверженцев, они не вполне абсурдны; в них есть кое-что, требующее от нас работы мысли».
Германия очень неплохо жила перед войной. Положение в России (извиняюсь, в СССР) было куда хуже и это не дало нам права идти завоеваниями на весь остальной мир.
Разумеется, сочинительница приведенных слов никоим образом не симпатизировала нацистской идеологии. Сама рассудительность тона тому свидетельство. Здесь есть лишь некая упрямая объективность, которую не поколебать зрелищем нескольких случайных преступлений. И все-таки несомненно, что общее впечатление от этих слов благоприятно для нацистов и для «плодов нового движения в Германии». В момент, когда решительное выступление народов мира могло бы еще покончить с властью Гитлера и тем самым избавить человечество от надвигавшейся катастрофы, автор приглашал нас помедлить и подумать.
Появление «отрешенного англосакса».
Алиса Гамильтон апеллировала при этом к конгениальной черте в нас самих, к тому обстоятельству, что мы — «отрешенные англосаксы». Мы-де поэтому должны не доверять упрощенческим и лежащим на поверхности объяснениям; мы должны вспомнить, что «осуждать легко»; мы, наконец, должны сочувствовать тому, по чему «германский народ изголодался». Современная журналистика полна чудес, но не думаю, чтобы где-то она могла дойти до более замечательного злоупотребления объективностью.
«Отрешенный англосакс»! Недурное наименование для той породы политического животного, которой посвящается эта моя глава. Буду, однако, употреблять его как нарицательное, очистив от расистских обертонов, потому что ведь совершенно ясно, что носящее это имя животное процветает под любым солнцем и среди всех народов. Свой главный талант оно приобретает в процессе обучения, не по наследству. Это — трудное искусство бездействия.
Если пытаться сберечь человека при помощи слов, а не действий, то он превратится в тепличное растение.
Лучше бы автор бездействовал. На благо человечеству.
Социальные типы «отрешённого англосакса».
Типичный производитель-потребитель.
На первый, неосновательный, взгляд подобное искусство может показаться необычайно простым: стоит расслабить мышцы — и последует желаемый эффект. Но действие часто бывает столь необходимо и как биологическая потребность, и как социальный императив, что ничегонеделание явно требует специальных предлогов. Предрассудки, о которых мы беседовали во II и III главах, внушают нам бездействие под предлогом воображаемой бесплодности действия. Если человеческая природа неизменна или если зло социальной несправедливости вызвано к жизни непреложными законами эволюции, то, ясное дело, нечего утруждать свою голову (или ноги) лишними хлопотами.
Правда, такие основания для бездействия больше свойственны людям не слишком обостренной нравственной чуткости, чья удовлетворенность своей собственной судьбой оставляет им разве что чувство недоумения перед лицом чужих бедствий. Здесь нет ничего из ряда вон выходящего, ибо именно таково одно из отупляющих последствий частной собственности.
Дон-Кихоты, сражающиеся с мельницами.
Существует, однако, значительная группа лиц, обладающих благополучием и даже богатством, и все-таки сохранивших участие к своим собратьям. Они чутки к страданиям, они возмущаются несправедливостью. Для них было бы совершенно естественным действовать подобающим образом; больше того, они постоянно готовы именно так и поступить. Всю жизнь они словно балансируют на канате: ничтожное движение — и они беззаветно, глубоко, безвозвратно ринутся в действие.
Не знаю, какими были главы II и III, но эта уж больно скучная.
Канатоходец.
Задача тех, кто желает предотвратить подобную активность, сводится, понятным образом, к тому, чтобы дать таким людям и дальше балансировать на канате. Фокус тонкий — неуспех в нем имеет необратимые последствия. Что ж! Пускай фокус тонкий, да зато чертовски простой. Ну-ка, подумайте, чем можно заниматься, балансируя на канате? Только одной единственной вещью, а именно говорением. А о чем вы будете говорить? Разумеется, о сравнительных достоинствах падения на правую или на левую сторону.
Болтающаяся личность.
И еще одну группу людей можно добавить к этой категории — людей, наслаждающихся жаром деятельности и близостью к событиям, но не желающих связывать себя ни одним конкретным направлением. Они жаждут слияния с действием и такого знания всего происходящего, как они выражаются, «изнутри», какое для артиста-канатоходца недоступно. Однако в то же самое время они желают сохранить то, что считают своей беспристрастностью и своей неподкупностью. Беспристрастность оказывается в таком случае способностью плавать во всех течениях, как рыба в воде, а неподкупность — вечной неспособностью решиться на что-то одно. Так что по соседству с канатоходцем мы можем поставить эту болтающуюся личность, а болтанка, надо сказать, не относится к видам гимнастики.
Гимнастика есть дисциплина, болтанка — отсутствие таковой. Самые ошеломительные эскапады в ней получаются просто вследствие игры противонаправленных сил, на которые болтающаяся личность не оказывает ровно никакого влияния. Носимый, как пробка на воде, всевозможными волнами, такой человек следует наиболее сильному потоку и, как ему мерещится, мудро и величественно скользит среди привычных стихий, имея небо над головой и силу потока под собой. Он рад непосредственному знакомству с несущими его водами и самодовольно констатирует свое собственное внутреннее постоянство — подлинная, чистая, нетонущая пробка. Мир — такой громадный и текучий, такой бурный и изменчивый — предстает ему в облике вечного прилива и отлива. Бурун встречается с буруном, воронка — с воронкой, механически и неумолимо. Пробка взмывает по склону громадной волны, успевает увидеть на ее коньке множество аналогичных вершин и стремглав скатывается но другому склону. Ведь у каждой волны, по-видимому, два склона. По бокам каждой впадины две волны. Во всяком вопросе две стороны.
Это конечно правильно сравнивать всё с миром, буруном, но почему-то я не понял, что хотел сказать этим автор.
Как должно выражаться центральное существо дела в любом споре?
Не спорю: нелишним будет сразу признать, что в каком-то строгом логическом смысле у всякого вопроса действительно две стороны. Для любого высказывания всегда возможно найти другое, полностью противоречащее ему высказывание; второе высказывание должно будет тогда содержать то, что необходимо, и не более, чем необходимо, для опровержения первого. Так, например, если я скажу, что здесь вчера шел дождь, мое утверждение будет опровергнуто высказыванием, что здесь вчера не было дождя2. Но, к несчастью, для любителей уклоняться от выводов в каком-то столь же определенном смысле одно из утверждений обязательно будет ложным. Совершенно очевидно, что два высказывания: «Вчера здесь был дождь» и «Вчера здесь не было дождя» — не могут быть истинными одновременно.
Полностью не согласен с автором. Вчера дождь мог быть в одно время, и не быть в другое. Один человек его видел, а другой нет. Утверждают они обратное утверждению другого, и при этом оба правы.
Столь же очевидно, что одно из этих высказываний должно быть истинным, а другое ложным. Даже люди самой закоренелой отрешенности должны понять, что две «стороны» здесь совершенно не одинаковы в том, что касается истины. Не случайно при всяком споре крайне важно, чтобы центральное существо дела было аккуратно выражено в терминах логических противоположностей. Это — единственный способ до конца понять, о чем идет речь.
Видимо, речь идёт о том, что всякая истина подлежит оценке в терминах да-и-нет.
Как может откладываться действие благодаря большому количеству непротиворечивых между собой альтернатив?
По той же причине, если где-то имеют место две равноценные альтернативы, они не будут противоположными альтернативами; а если они не противоположные, их числу не обязательно ограничиться двумя. Не существует никакого предела, которым можно было бы ограничить число высказываний, способных оставаться непротиворечивыми между собой. Болтающаяся и балансирующая личность стоит поэтому перед такой дилеммой: если альтернативы находятся между собой в отношении противоречия, их будет ровно две, однако одна из них будет ложной; а если альтернативы не противоречат друг другу, они, возможно, согласуются между собой, однако по числу их будет не обязательно две. Под вопросом оказывается или их число, или их равноценность.
Вполне вероятно, что ни болтающийся, ни балансирующий человек не будет чересчур тревожиться об этой дилемме. В конце концов они не занимались строгим мышлением в терминах логических противоречий, а просто, как люди широкие и видавшие свет, замечали, что рано или поздно всякая борьба заставляет людей сгруппироваться в две партии. Еще меньше их обеспокоит возможное умножение числа сторон. Чем больше сторон, тем шире поле для дискуссий. Чем шире поле для дискуссий, тем больше неопределенности. Чем больше неопределенности, тем дольше можно откладывать действие. Боюсь, моя дилемма только утвердит человека типа «и вашим, и нашим» в его испорченности.
Автор конечно прав, но о чём он написал я понял только после десятого прочтения абзаца.
Является ли установление научной истины приоритетом в споре?
Испробуем другой подход. Когда люди говорят, что в любом вопросе две стороны, они лишь в последнюю очередь думают об установлении научной истины. Они думают скорее о политических и социальных проблемах. Они знают, что различные программы соперничают между собой за широкую поддержку. Они с полным основанием не доверяют пылу зилотов и хитрости пропагандистов, и убеждение, что «многое можно сказать в пользу тех и других», дает им уйти из тупика.
Ну и правильно! В тупик никто не хочет заходить.
Надо сказать тут, что принципы теряют свою содержательность в той мере, в какой используются как простые орудия спора. При инструментальном употреблении принцип начинает выступать в таком множестве разнообразных контекстов, что любая строгость его изначального понятия расшатывается, и вместо него встает множество значений, соответствующее множеству контекстов. Возникающая отсюда двусмысленность губит всякую строгость мысли. Принцип становится пустой фишкой, которой манипулируют в попытке избежать разгрома.
Это можно наблюдать на примере спора Базарова и П.П. Кирсанова в романе Тургенева «Отцы и дети».
Необходимость выделения чётких значений.
Учение о двух сторонах всякого вопроса страдает от чрезмерной многозначности больше любого другого из обсуждаемых в этой книге мифов. Мы только что наблюдали, что его строгое, логическое значение как раз никого не интересует. Поскольку, таким образом, это учение с самого начала отрывается от своего логического значения, мы с полным основанием можем заранее ожидать массу разнообразия и прихотливого произвола среди реально имеющих хождение значений. Они совершенно невыводимы из логического содержания первоначального высказывания, по должны зависеть от разнообразных обстоятельств, в которых произносится высказывание. Может оказаться, что мой перечень значений неполон; или, наоборот, я мог чересчур удлинить его (кажется, прелести балансирования начинают захватывать и меня!),(кажется, я сейчас охренею!). Во всяком случае, я могу только апеллировать к личному опыту читателя, который решит, насколько
я прав.
Итак, в высказывании о двух сторонах любого вопроса я нахожу возможность не менее семи значений. Сразу же перечислю их, а потом перейду к обсуждению каждого по очереди. Вот эти семь
значений.
1. Важные социальные проблемы раскалывают людей на две группы, каждая из которых предлагает определенное количество ве- сомой аргументации и проявляет определенное количество эгоистической заинтересованности.
2. В любой данной ситуации существует плюрализм одинаково хороших вариантов.
3. Во всех теориях есть определенное количество истины и определенное количество заблуждения, и поэтому следует брать долю истины от каждой.
4. Выступление на той или иной стороне вредит научной беспристрастности.
5. Чем лучше начинаешь понимать противоположные теории, тем больше начинаешь сочувствовать выдвигающим их людям.
6. В споре каждая сторона имеет право быть выслушанной.
7. Никогда нельзя принимать решение, не изучив тщательно все дело.
Первое, второе и третье значения характерны, я бы сказал, для болтающейся, четвертое, пятое и шестое — для балансирующей личности. Седьмое, явно верное, может быть отнесено к кому угодно.
ШЕСТЬ ЗНАЧЕНИЙ-ПРЕДРАССУДКОВ
1. Важные социальные проблемы раскалывают людей на две группы, каждая из которых предлагает определенное количество ве- сомой аргументации и проявляет определенное количество эгоистической заинтересованности.
Почему так труден выбор, когда решаются важные социальные вопросы?
Первое из возможных значений заключается, по-видимому, в том, что пускай не во всяком, но в любом важном вопросе есть две стороны и что на каждой из этих сторон можно обнаружить определенное количество весомых аргументов и определенное количество эгоистической заинтересованности. Иначе говоря, важные вопросы создают поляризацию сил. Поскольку они постепенно захватывают все население, становится все меньше и меньше людей, не присоединившихся к тому или другому лагерю. Выбор лагеря опирается на понимание людьми своих интересов; иначе говоря, они выбирают лагерь, который считают дружеским, а не вражеским. Пока продолжается борьба, оба лагеря стараются выставить себя в наилучшем возможном свете, а поскольку лидеры обоих лагерей не будут лишены пропагандистского таланта, обе программы будут казаться одинаково убедительными. Как противоположные и вместе с тем одинаково убедительные, обе программы, по-видимому, взаимно уничтожают друг друга. Будучи продиктованы эгоизмом, обе программы предстают одинаково подозрительными. Болтающаяся в воде пробка не видит разницы между плаванием на той или другой стороне волны.
Как необходимо делать выбор?
Итак, одинаковая убедительность — и одинаковая подозрительность. Первое приводит в замешательство, второе парализует волю. Между прочим, замешательство — результат скрытой абстрагирующей операции ума: обе программы «взвешиваются» на одних весах, т. е. сравниваются по принципу их внутренней связности и внешней притягательности так, как если бы они не имели никакого отношения к конкретной исторической ситуации. Это отношение, однако, и есть самое главное в них, и именно оно в конечном счете определяет их достоинства. Абстрагированные от своего непосредственного социального контекста программы могут казаться явно равноценными; возвращенные своему контексту, они обнаружат решительную несхожесть. Выбор, ничего не дававший о себе знать в вакууме, теперь вопиет о своей настоятельной необходимости. Выбирающее лицо, против воли увлекаемое всеми этими голосами, словно пением сирен, может теперь спастись, только заткнув уши.
Если сильно
заткнуть уши,
то можно пальцы
не вытащить.
На самом деле
большинство
избирателей
отдают свои
голоса больше
популистским
лозунгам,
«порядочным»
людям, чем конкретным
программам.
Эти программы
почти никто
в глаза не видел.
В замешательство
приводит