Бердяев: проблема человека, его назначения, оправдания его творчеством
Огромное значение имеет вопрос об отношении в человеке духа к душе и телу. Можно говорить о тройственном составе человека. Душа и тело человека принадлежат к природе; они являются реальностями природного мира. Но дух не есть природа. Духовный элемент в человеке означает, что человек не только природное существо, в нем есть сверхприродный элемент. Человек соединятся с Богом через духовный элемент через духовную жизнь. Дух есть энергия, как бы входящая в человека из более высокого плана, а не естество человека. Человек представляет собой целостный организм, в который входит душа и тело. Личность есть целостное духовно-душевно-телесное существо, в котором душа и тело подчинены духу, одухотворены и этим соединены с высшим, сверхличным и сверхчеловечным бытием. Такова внутренняя иерархичность человеческого существа; нарушение ее есть нарушение целостности личности, ее разрушение. Дух есть не природа в человеке, отличная от природы душевной и телесной, а имманентно действующая в нем благодатная мощь, высшая качественность человека. Подлинно активным и творческим в человеке является дух. [8, 6].
Человек не может определить себя только перед жизнью, он должен определить себя и перед смертью, должен жить, зная, что умрет. «Смерть есть самый важный факт человеческой жизни, и человек не может достойно жить, не определив свое отношение к смерти». Без решения вопроса о смерти, без победы над смертью (а не забвение смерти) личность не может себя реализовать. Отношение к смерти двойственно. С одной стороны, смерть есть величайшая и предельное зло, источник всех зол, результат грехопадения, ибо всякое существо сотворено для вечной жизни. Положительный смысл смерти в том, что полнота жизни не может быть реализована во времени, не только в конечном времени, но и во времени бесконечном. Полнота жизни может быть реализована только лишь в вечности, за пределами времени; во времени жизнь остается бессмысленной, если она не получила смысла от вечности. Но выход из времени в вечность есть скачок через бездну. В мире падшем этот скачок через бездну называется смертью. Реализация полноты жизни личности предполагает существование смерти. Смерть есть не только разложение и уничтожение человека, но и облагораживание его, вырывание его из власти обыденности. Человек не есть бессмертное существо вследствие своего естественного состояния. Бессмертие достигается в силу духовного начала в человеке и его связи с Богом. Бессмертна именно личность, а не душа, как естественная субстанция. В известном смысле можно сказать, что бессмертие есть завоевание духовного творчества, победа духовной личности, овладевшей душой и телом, над природным индивидуумом. Бессмертие богочеловечно; его нельзя объективировать и натурализовать, оно экзистенциально. Философия смерти у Бердяева - это философия личностного определения в мире необратимых действий. [15]. По условиям персонологии Бердяева, «Я» не объективируемо в смертном мире, но, чтобы состоялся диалог с «другим», «Я» высылает навстречу многим «Я» «других» свои артистические «ино - Я», обладающие всей полнотой личностного приоритета. В зоне маргинального контакта полномочные вестники «Я» общаются с вестниками «других» на границах личностей. Целокупная и бессмертная монада «Я» изъята из тления и сохранена для богочеловеческого диалога и выхода, по смерти тела, в метаисторию. Эсхатологическая гносеология Бердяева не отрицает учения о бессмертии души и вечной жизни духовного Собора посмертного человечества. «Если мы отказываемся признавать рабское, террористическое учение вечного проклятия, то мы должны допустить предсуществование душ в другой сфере проекции еще до их рождения на земле и их прохождения через другие проекции после смерти. Теория перевоплощения в одной проекции несостоятельна и несовместима с целостностью личности и неизменностью самой идеи о человеке. Однако может быть принята идея о перевоплощении во многих проекциях, согласно которой человеческая судьба зависит от его существования в проекциях, отличных от проекции объективного мира явлений. Лейбниц справедливо говорил о метаморфозах, а не мететпсихозе. Окончательное освобождение от извращения мира объектов будет достигнута только в утешительной вечности и явится откровением духа». [2].
Реализация личности для вечной жизни имеет еще связь с проблемой пола и любви. «Пол есть половинчатость, раздробленность, неполнота человеческого существа, тоска по восполнении. Целостная личность бисексуальна, андрогинна. Метафизический смысл любви - в достижении целостности личности для вечной жизни. В этом есть духовная победа над безличным и смертоносным родовым процессом». [8, 6].
Личность не может реализовать полноту своей жизни при замкнутости в себе. Человек не только социальное существо и не может целиком принадлежать обществу, но он и социальное существо. Но общество, нация, государство не являются личностями, человек как личность имеет большую ценность, чем они. Поэтому-то право человеческой личности и ее долг отстаивать свое своеобразие, независимость, духовную свободу, осуществлять свое призвание в обществе. Бердяев различает общение и общество. Общение всегда персоналистично, всегда есть встреча личности с личностью, “Я” с “Ты” в “Мы”. Общество абстрактно, оно есть объективация, в нем исчезает личность; в обществе мы часто обнаруживаем темную демоническую силу, стремящуюся подчинить личность человека и превратить его просто в орудие для своих собственных целей. Общение же конкретно и экзистенциально, оно вне объективации. Общество, в основу которого будет положен персонализм, признание верховной ценности всякой личности и экзистенциальное отношение личности к личности, превратится в общину, в истинный коммунизм. Общение, соборность есть общество духовное, которое скрыто за внешним объектированным обществом. В общении “Я” с “Ты” в “Мы” неприметно приходит царство Божие. Довольно неопределенно рисует Бердяев картину земной проекции соборности. Таковым становится общество персоналистического социализма, в котором исключена эксплуатация и отсутствует государственное регулирование общественной и в том числе экономической жизни. Это должно быть «трудовое общество с профессиональными представительствами, общество цеховое, корпоративное и синдикалистское», руководствующееся принципом максимума свободы личности.[11].
Личное начало неразрывно связано с иерархизмом, с космическим строем вселенной; оно предполагает различия, возвышения, качественные несходства. Личность погибает, когда ее держат в принудительном равенстве со всеми другими личностями, когда всякое нарастание ее силы, ее значительности, ее качественного своеобразия задерживается и умеряется уравнением с соседями. Это обида для лучших, потворство худшим. Разрушение всякого иерархизма в государстве, в обществе, культуре, в жизни религиозной есть возвращение к первоначальному хаотическому состоянию, оно разрушает человека, который есть высший иерархический чин во вселенной, и отдает человека во власть низших стихий, которые претендуют на равенство с человеком.[5]. «Личность поэтому только и существует, что в ней есть сверхличное, ценное содержание, что она принадлежит к иерархическому миру, в котором существуют качественные различия и расстояния. Природа личности не выносит смешения и бескачественного уравнения». [1].
Свобода - главная тема жизни Бердяева и главное слово его творчества.
«Своеобразие моего философского типа прежде всего в том, что я положил в основание философии не бытие, а свободу... В такой радикальной форме этого, кажется, не делал ни один философ. В свободе скрыта тайна мира. Бог захотел свободы и отсюда произошла трагедия мира. Свобода в начале и свобода в конце. У меня есть основное убеждение, что Бог присутствует лишь в свободе и действует лишь через свободу. Лишь свобода должна быть сокрализована». [6]. Философ убежден в самоочевидности свободы человека. Свобода Бердяева - это свобода духа человека, его сознания и самосознания. Он считает невозможным объяснить ее причинно; в ней можно лишь «изначально пребывать». «Существует две свободы: первая и последняя; свобода избрания добра и зла и свобода в добре; или свобода иррациональная и свобода в разуме; свобода в избрании истины и свобода в истине». Между этими двумя свободами лежит путь человека, полный мук и страдания, путь раздвоения. [4]. Бердяев говорит о свободе «первоначальной, безосновной, ни в чем не выразимой бездне, абсолютной, иррациональной, не соизмеримой ни с какими нашими категориями». Он утверждает ее как первоначальный исток, в котором совершается Богорождение и из которого Бог создает мир и человека. Первая свобода - нечто существующее до бытия и потому не может характеризоваться рациональным понятием. Ее можно принять как факт мистического опыта. Все потенциально заключено в этой безосновной основы бытия, которую Бердяев называет Ungrund, взаимствуя это представление у немецкого мистика 16 в. Я. Беме. По своему содержанию Ungrund представляет собой ничем не обусловленную первичную мощь творить, создавать что-то из ничего. Она - не добро и не зло, но в потенции несет и то и другое. Она - возможность новизны и новизна как таковая, вне всякой неопределенности. Она не из чего не выводима, не ведет к чему-либо определенному, будучи основой любого бытия.[11]. Свобода есть исключительное достоинство личности. «Свобода есть моя независимость и определяемость моей личности изнутри, и свобода есть моя творческая сила, не выбор между поставленным передо мной добром и злом, а мое созидание добра и зла». Такая свобода только моя свобода и даже Бог не властен над ней. Все в человеческой жизни должно пройти через свободу, через испытание свободы, через отвержение соблазнов свободы. Свободный выбор уравновешивает добро и зло и, следовательно, делает человека слабым перед возможным проникновением зла в его душу, перед силой зла как метафизического начала. «Свобода не может быть отождествлена с добром, с истиной, с совершенством. Свобода имеет свою самобытную природу, свобода есть свобода, а не добро. Принудительное добро не есть уже добро, оно перерождается во зло. Свободное же добро, которое есть единственное добро, предполагает свободу зла. В этом трагедия свободы». [4]. Всю жизнь Бердяев пристально и мучительно вглядывался в феномен зла, «вопрос, который мучил его всю жизнь». [6]. Этим объясняется и повышенный интерес философа к изображению зла великими художниками - Н. В. Гоголем и М. Ф. Достоевским. В знаменитом эссе «Духи русской революции» Бердяев не только называет творчество Гоголя «художественным откровением зла как начала метафизического и внутреннего», но и пересматривает традиционный взгляд на Гоголя как на реалиста, видя в нем «предтечу современного аналитического кубо-футуристского искусства, намеренно деформирующего действительность. [20]. Весьма интересна параллель, проводимая Бердяевым между Гоголем и Пикассо. «В нем были уже те восприятия действительности, которые привели к кубизму. В художестве его есть уже кубическая расчленение живого бытия. Гоголь видел уже тех чудовищ, которых позже художественно увидел Пикассо». [1]. Но, разумеется, еще в большей степени Бердяева интересует Достоевский: он не абсолютизирует зло, а «уравновешивает» его добром и любовью. Это соответствует концепции самого Бердяева, согласно которой человек способен переходить от «первой свободы», «свободы ни для чего» (чему соответствует представление о вседозволенности), - ко «второй свободе», рациональной, проявляющей себя в добре, в Боге. Ключом к философскому исследованию знаменитых романов Достоевского является «взвешивание» добра и зла на весах свободы. [20]. «Идея свободы всегда была основой моего религиозного мироощущения и миросозерцания, и в этой первичной интуиции свободы я встретился с Достоевским как своей духовной родиной». [4]. Романы Достоевского Бердяев называл «трагедиями человеческой свободы». Достоевский не обрекал человека на заранее заданное добро, не снимал с него бремени свободы; он рисовал свободного и, стало быть открытого злу человека, но одновременно с этим возлагал на него «огромную ответственность, соответствующую достоинству свободных». [4]. «Достоевского прежде всего интересует судьба человека в свободе, переходящей в своеволие. Вот где обнаруживается человеческая природа». Путь человека на свободе начинается с крайнего индивидуализма, с уединения, с бунта против внешнего миропорядка. Развивается непомерное самолюбие, открывается подполье; появляется подпольный человек. Для него характерна «неискоренимая потребность в иррациональном, в безумной свободе, в страдании».[4] Человек не стремится к выгоде. В своеволии своем человек предпочитает страдания. Свобода выше благополучия. «Но свобода не есть господство разума над душевной стихией, свобода-сама иррациональна и безумна, она влечет к переходу за грани, поставленные человеку». Эта безмерная свобода мучит человека, влечет его к гибели; но человек дорожит этой мукой и этой гибелью. Начинается страдальческое странствование человека на путях своевольной свободы... Идейная диалектика о человеке и его судьбе начинается в «Записках из подполья», раскрывается через все романы Достоевского и находит свое завершение в «Легенде о Великом Инквизиторе». Иван Карамазов будет последним этапом на пути свободы, перешедшей в своеволие и бунт против Бога. За этим явится уже образ Зосимы и Алеши - разрешается вся трагическая диалектика о человеке образом Христа в Легенде. «Путь свободы ведет или к человекобожеству, и на этом пути человек находит свой конец и свою гибель, или к Богочеловечеству, на этом пути находит свое спасение и окончательное утверждение своего образа. Человек только и есть, если он образ и подобие Божие, если есть Бог». [4] В Богочеловечестве соединяется человеческая свобода с божественной, человеческий образ с божественным образом. Внутренним опытом, внутренним изживанием свободы добывается свет этой истины. «Христос и есть последняя свобода, не та беспредметная, бунтующая и самозамыкающаяся свобода, которая губит человека, истребляет его образ, но та содержательная свобода, которая утверждает образ человека в вечности».[4]. Свобода, как произвол и насилие, свобода безбожная не может не породить «безграничного деспотизма». Такая свобода заключает в себе величайшее насилие, такая свобода не несет в себе гарантий свободы. Таков всегда путь революционной свободы, в ней совершается отречение от свободы человеческого духа во имя принудительной организации социального