Xreferat.com » Рефераты по философии » Особенности философии Ницше

Особенности философии Ницше

должно считаться и с иным. Ценность пребывает во внутренней сопряженно­сти — с таким-то количеством, с квантом, с числом. Поэтому ценности («Воля к власти», афоризм 710,— относится к 1888 году) сопряжены со «шкалой числа и меры» ". И остается только спросить, на чем, в свою очередь, основывается шкала возрастания и убывания.

Как только ценность охарактеризована как точка зрения, отсюда сле­дует нечто определенное, существенное для ницшевского понятия цен­ности: в качестве точки зрения ценность всегда полагается смотрением и для смотрения. Смотрение это таково, что оно видит постольку, посколь­ку видело; что оно видело постольку, поскольку представляло себе таким увиденное и таким полагало его. Лишь вследствие такого представляю­щего полагания точка, столь необходимая для усмотрения чего-либо нуж­ного и этим направляющая линию смотрения, становится точкой глаза, то есть тем, в чем все дело, когда смотришь и делаешь то, что направ­ляется зрением. Итак, ценности — это отнюдь не нечто такое, что сначала существовало бы в себе и лишь затем могло бы при случае рассматри­ваться как точка зрения.

Ценность — ценность, пока она признается и значима. А признана и значима она до тех пор, пока полагается как то, в чем все дело. Таким образом, она полагается усмотрением и смотрением на — смотрением на то, с чем приходится, с чем должно считаться. Точка зрения, взгляд на, кругозор — все это подразумевает здесь зрение и видение в том смысле, в каком предопределено оно было греками, но только прошло весь путь преобразования идеи. Смотрение — это такое представление, которое, начиная с Лейбница, более явно схваты­вается как стремление. Всякое сущее—представляющее; представляющее постольку, поскольку к бытию сущего принадлежит тяга к выступлению, тяга, которая, повелевая выходом (явлением), определяет то, как предъявляется это сущее. Всякое сущее с его «ни-зусностью» таким себя принимает и потому полагает для себя точку глаза. А точка глаза задает взгляд-на, которому должно следовать. Точка глаза и есть ценность.

Вместе с ценностями как точками зрения, согласно Ницше, полагают­ся «условия сохранения, возрастания». Уже этим написанием — между «сохранением» и «возрастанием» опущено «и», замененное знаком пре­пинания,— Ницше проясняет: ценности по сущности своей —точки зре­ния, а потому одновременно всегда и условия сохранения и условия воз­растания. Где бы ни полагались ценности, всегда должны одновременно схватываться взором оба условия — так, чтобы всегда оставаться едины­ми в сопряженности между собой. Почему? Очевидно, лишь потому, что таково по своей сущности само сущее в своем стремлении-представле­нии,— оно нуждается в такой двойной точке глаза. Условием чего же служат ценности в качестве точек зрения, если в одно и то же время они должны обусловливать и сохранение, и возрастание?

Сохранение и возрастание характеризуют неотрывные друг от друга основные тяготения жизни. Сущность жизни немыслима без желания роста, возрастания. Сохранение жизни всегда служит возрастанию. Если жизнь ограничивается самосохранением, она деградирует. Так, к приме­ру, обеспечение жизненного пространства никогда не бывает целью жи­вого — это всегда только средство возрастания, средство возвышения жизни. И наоборот, возросшая жизнь в свою очередь возвышает, усили­вает потребность в расширении пространства. Однако возрастание не­возможно, если не обеспечен основной состав, его постоянство, если он не сохранен как способный к возрастанию. Поэтому живое — это всегда соединенное двумя основополагающими тяготениями возрастания и со­хранения «сложное образование жизни». Ценности, будучи точками зре­ния, направляют смотрение во взгляде-на — во взгляде на «сложные обра­зования». Смотрение — это всякий раз смотрение Такого-то жизненного взгляда, и им пронизано всякое живое существо. Полагая точки глаза для всего живого, жизнь оказывается в своей сущности полагающей цен­ности (ср. «Волю к власти», афоризм 556,—относится к 1885— 1886 годам ").

«Сложные жизненные образования», они всецело зависят от условий сохранения, деления своего постоянного состава, притом таким образом, что постоянство состава остается лишь для того, чтобы становиться не­постоянным в возрастании. Длительность таких сложных жизненных образований покоится во взаимообусловленности возрастания и сохране­ния. Поэтому длительность лишь относительна. Она остается «относи­тельной длительностью» всего живого и, стало быть, жизни.

Ценность, по словам Ницше, есть «точка зрения условий сохранения, возрастания, что касается сложных образований с относительной дли­тельностью жизни в пределах становления». Само по себе неопределен­ное слово «становление» здесь, как и вообще на понятийном языке ме­тафизики Ницше, означает не какую-либо текучесть вещей, не простую смену состояний, не означает и какого-либо развития или неопределенно­го разворачивания. «Становление» означает здесь переход от чего-то к чему-то. Это властно про­низывающее всякое сущее начало Ницше мыслит как основную черту всего действительного, то есть сущего в более широком смысле. То же, что таким образом определяет сущее, Ницше постигает как «волю к власти».

Завершая свою характеристику сущности ценностей на слове «станов­ление», Ницше дает этим последним словом указание на ту основную область, к которой относятся ценности и полагание ценностей вообще. «Становление» — это для Ницше «воля к власти». Тем самым «воля к власти» — это основополагающая черта «жизни»,— словом этим Ницше нередко пользуется и в широком значении; в согласии с таковым «жизнь» в рамках метафизики (ср. Гегеля) была отождествлена со «ста­новлением». Воля к власти, становление, жизнь и бытие в самом широ­ком смысле —все это одно и то же на языке Ницше («Воля к власти», афоризм 582, относящийся к 1885—1886 годам, и афоризм 689, относя­щийся к 1888 году"). В пределах становления жизнь) то есть живое, складывается в соответствующие центры воли к власти. Такие центры — образования, осуществляющие господство. В качестве таковых Ницше разумеет искусство, государство, религию, науку, общество. Поэтому Нищие может сказать и так («Воля к власти», афоризм 715): «Ценность» —это, по существу, точка зрения увеличения или убывания этих Центров господства» (увеличение или убывание относительно их функции господства).

Здесь вполне ясно: Ценности — это полагаемые самой же волей к вла­сти условия ее самой. Только тогда, когда воля к власти выходит нару­шу как основная черта всего действительного, то есть становится исти­ной и тем самым постигается как Действительность всего Действительно­го, становится очевидным, где исток ценностей, чем поддерживается и направляется всякое оценивание. Теперь распознан принцип ценностного полагания. А тогда впредь полагание Ценностей можно осуществлять «принципиально», то есть исходи из бытия как основы сущего.

Поэтому воля к власти как вот такой распознанный, а это значит, водимый принцип — это же вместе с тем и принцип нового ценностного полагания. Ново оно потому, что впервые производится сознательно, на основе знания особого принципа. Оно ново, потому что Само удостоверяется в Своем принципе, обеспечивая его для себя, а обеспечивая, одновременно держится такого удостоверения-обеспечения как ценности, полагаемой на основе ее Принципа. Однако воля к власти как принцип нового полагания Ценностей — это в отношений к прежним ценностям одновременно и принцип переоценки всех таких прежних ценностей. По­скольку, однако, прежние высшие ценности господствовали над чувственным с высоты сверхчувственного, а строй такого господства — это метафизика, то вместе с полаганием Нового принципа переоценки всех ценно­стей производится и оборачивание всякой метафизики. Ницше принимает такое оборачивание за преодоление метафизики. Однако оборачивание такое лишь запутывается, самоослепляясь, в том же самом — в том же самом, сделавшемся неразборчивым.

Ницше может сказать: «Вопрос о ценностях фундаменталь­нее вопроса о достоверности: последний обретает всю свою серьезность лишь при условии, что мы ответили на вопрос о ценности» " («Воля к власти», афоризм 588,— относится к 1887—1888 годам).

Однако, задаваясь вопросом о ценности, следует прежде всего, если воля к власти уже распознана как принцип ценностного полагания, за­думаться над тем, что есть необходимая, если исходить из этого прин­ципа, и что есть высшая — сообразная этому принципу — ценность. Коль скоро сущность ценности заявляет о себе тем, что в ней — пола­гаемое волей к власти условие сохранения, возвышения, то открывается перспектива характеристики задающего тут меру ценностного слрда.

Сохранение достигнутой очередной ступени власти состоит всякий раз в следующем: воля окружает себя всем тем, на что она может в любое время уверенно положиться, всем тем, в надежности чего может почер­пать свою безопасность. Такое окружение ограничивает со всех сторон постоянный состав всего того налично-присутствующего соглас­но расхожему значению этого слова у греков, что находится в непо­средственном распоряжении воли. Однако постоянное лишь тогда стано­вится стойко постоянным, то есть тем, что всякий миг и всегда готово к тому, чтобы им распоряжались, когда оно поставлено и стоит. Оста­навливают, ставя и представляя. Все, что таким образом стойко постоян­но, есть остающееся, непреходящее. Ницше, будучи верен владычествую­щей в истории метафизики сущности бытия (бытие==длящееся наличное присутствие), называет это стойко постоянное «сущим». Постоянное, и на сей раз будучи верен присущему метафизическому мышлению спосо­бу выражать мысль, Ницше нередко называет «бытием». С самых начал западного мышления сущее считается истинным и истиной, причем, од­нако, смысл «сущего» и «истинного» многообразно изменяется. Ницше же, когда он попросту именует бытием, или сущим, или истиной все прочно утвержденное в воле к власти ради ее сохранения, Нрцше, несмотря на вре совершармые им переоденки и оборачивания метафизики, последова­тельно остается На пути ее Преданий. Соответственно истина есть здесься высказывать сущее в аспекте бытия, именуя по-своему основу сущего, основное положение метафизики воли к власти непременно выразит эту основу. Это основное положение высказывает, какие ценности полагаются по мере сущности и в какой ценностной иерархии внутри сущности по­лагающей ценности воли к пласти как «эссенции» сущего они полагаются. Положение такое гласит: «Искусство ценнее истины» '" («Воля к власти», афоризм 853,— относится к 1887—1888 годам).

Кант в своем критическом основоположении метафизики мыслит ко­нечное самоудостоверение трансцендентальной субъективности. Это самоудостоверение есть вопрос правовой, вопрос оправдания представляющего субъекта, ко­торый сам утвердил свйй) сущибсть в самоуправстве своего «я мыслю». В сущности истины как достоверности,— поскольку последняя мыслит­ся как присущая субъектности истина, а истина как бытие сущего,— скрывается испытанная на основе оправдания самоуверенности справед­ливость-правосудие. Хотя она и правит как свойственная субъектности сущность истины, в рамках метафизики субъектности она все же не мыслится как истина сущего. Правда, справедливость-правосудие как ведающее само себя бытие сущего обязано, напротив, выступить перед мыслью метафизики нового времени, как только бытие сущего начинает выявляться как воля к власти. Эта последняя ведает себя как сущностно полагающую ценности, она заручается условиями своего собственного сущностного постоянства и тем самым постоянно становится праведной перед самой собою, будучи в таком становлении правосудием и справед­ливостью. Собственная сущность воли к власти должна репрезентировать себя в таком правосудии-справедливости ив качестве его, а это значит, если мыслить в духе метафизики нового времени,— быть. Подобно тому как в метафизике Ницше мысль о ценности фундаментальнее, чем осно­вополагающая мысль о достоверности в метафизике Декарта,— постоль­ку, поскольку достоверность может считаться правой лишь при условии, что она будет признаваться высшей ценностью,— то п эпоху, когда вся западная метафизика приходит к своему завершению у Ницше, усмотрен­ное самоудостоверсние субъектности оказывается оправданием воли к власти в согласии с той справедливостью-праведностью, какая правит в бытии сущего.

Уже в раннем, довольно широко известном своем сочинении — во втором из «Несвоевременных размышлении», носящем название «О поль­зе и вреде истории для жизни» (1874),^ Ницше ставит на место объек­тивности исторических дисциплин «Справедливость» " (раздел 6). В тотальном же Ницше нигде не касается справедливости. И только в решаю­щие годы — 1884-й и 1885-й,— когда перед его мысленным взором стоит «воля к власти» как основополагающая черта сущего, Ницше заносит на бумагу, но не публикует две мысли о справедливости.

Первая запись (1884) озаглавлена—«Путь свободы». Она гласит: Справедливостъ как образ мысли созидающий, отбрасывающий излишка, уничтожающий, исходящий из оцениваний; высший репрезентант самой жизни» (XIII, афоризм 98) ".

Вторая запись (1885) гласит: «Справедливость как функция власти. широко обозревающей все окрест,— она поднимается над мелочными перспективами добра и зла, стало быть, обладает куда более широким горизонтом преимущества,— намерение сохранить нечто такое, что больше, чем вот та или эта личность» (XIV, афоризм 158) ".

Подробное разъяснение этих мыслей вышло бы за рамки предприня­того нами осмысления. Сейчас достаточно лишь сослаться на ту сущностную сферу, к какой принадлежит справедливость, как мыслит ее Ницше. Чтобы приготовиться к уразумению справедливости, какую имеет в виду Ницше, нам надо исключить все представления о справедливости, кото­рые идут от христианской, гуманистической, просветительской, буржуаз­ной и социалистической морали. Потому что Ницше отнюдь не разумеет справедливость как в первую очередь определение этической и юридиче­ской области. Напротив, он мыслит ее исходя из бытия сушего в целом, то есть из воли к власти. Справедливо то, что сообразно правому. А что правое, определяется на основе того, что есть как сущее. Поэтому Ниц­ше р говорит (XIII, афоризм 462, относящийся к 1883 году): «Право = воля к тому, чтобы увековечить данное соотношение сил. Предпосылка — удовлетворенность им. Все почтенное привлекается с тем, чтобы право выглядело как нечто вечное» ".

Сюда же относится и запись следующего, 1884 года: «Проблема справедливости. Ведь самое первое и самое властное — это именно воля и сила, готовая к сверхвластности. Лишь господствующий утверждает задним числом «справедливость», то есть меряет вещи своей мерой; если он очень могуч и властен, он может заходить чрезвычайно далеко, допуская и признавая предающегося опытам и искусу индивида» (XIV, афоризм 181)". Вероятно—и это вполне в порядке вещей, —ницшевское метафизическое понятие справедливости все еще способно поражать сво­ей странностью расхожее представление о вещах, и тем не менее это понятие вполне отвечает сущности справедливости, которая для началь­ного этапа завершения нового времени, целой мировой эпохи, уже стала исторической в рамках борьбы за господство над землей, а потому — явно или скрыто, тайно или откровенно — определяет все поступки и действия людей, живущих в эту мировую эпоху.

Справедливость, как мыслит ее Нищие,— это истина сущего по спо­собу воли к власти. Но только и Ницше тоже не мыслил справедливость ни явно как сущность истины сущего, ни говорил на основе этой мысли о метафизике завершенной субъектности. А справедливость — это истина сущего, как определена она самим бытием. Как такая истина, справедливость — это сама же метафизика, как завершается она в новое время. В метафизике как таковой скрывается основание того, почему Ницше хотя и может постигать нигилизм метафизически как историческое со­вершение ценностного полагания, однако тем не менее не может мыслить сущность нигилизма.

А если метафизика это и более того — основание совершения всей западной и всей мировой, в какой мере определяется она Европой, истории, то тогда эта последняя нигилистична еще и совсем в ином смысле.

Если мыслить изнутри судьбы бытия, то нигилистическое озна­чает, что ничто же несть с бытием — с бытием ничто. Бытие не высту­пает в свет его же собственной сущности. В явлении сущего как тако­вого бытие остается вовне — в нетях. Отпадает истина бытия. Она по-прежнему забыта.

Так и получается, что нигилизм в своей сущности—это история, которая приключается с самим же бытием. Тогда выходит, что в сущно­сти самого же бытия заключается то, что оно остается непродумывае­мым — потому что само же не дается и ускользает. Само бытие усколь­зает в свою истину. Оно скрывается вовнутрь таковой и, прячась, скры­вает само себя.

Имея в виду такое его прячущее сокрытие его же собственной сущно­сти, мы, быть может, чуть касаемся сущности тайны, в качестве како­вой бытийствует истина бытия.

Тогда, в соответствии с этим, и метафизика была бы не просто каким-то упущением, а вопрос о бытии оставался бы для своего продумывания на будущее. И тем более метафизика не была бы простым заблуждени­ем. Получалось бы, что метафизика, будучи совершением истины сущего как такового, разверзалась бы изнутри судьбы бытия. А тогда метафизи­ка была бы тайной самого бытия — тайна не продумывается потому, что само бытие отказывает в ней. Будь все иначе, мышление, коль скоро оно изо всех сил трудится над тем, чтобы держаться бытия, которое надо ему мыслить, не могло бы неустанно вопрошать: что такое метафизика?

Метафизика — это эпоха в историческом совершении самого бытия. Но в своей сущности метафизика — это нигилизм. Сущность нигилизма отно­сится вовнутрь того исторического совершения, в качестве какого бы­тийствует само бытие. Если — каким бы то ни было образом — Ничто отсылает к бытию, нигилизм — определяемый историческим совершением бытия — мог бы по меньшей мере указать нам ту область, в пределах ко­торой возможно постигнуть сущность нигилизма — где он становится мыслимым и так затрагивает наше мышление и нашу памятливость. Мы привыкли расслышать в слове «нигилизм» прежде всего некий диссонанс. Но если начать обдумывать сущность нигилизма, сущность в совершении самого бытия, то тогда в это слышание одного лишь диссонанса вкрады­вается нечто неладное. Слово «нигилизм» говорит о том, что в том, что именует оно, существенно Ничто. Нигилизм означает: Ничто же несть со всем во всех аспектах. А «все» — это сущее в целом. Но в каж­дом из своих аспектов сущее стоит, если постигается как сущее. Тогда нигилизм означает, что ничто же несть с сущим как с целым. Однако сущее в том, что оно и как оно,— из бытия. Если положить, что всякое «есть» — из бытия, тогда сущность нигилизма состоит в том, что ничто же несть с самим бытием. Само бытие есть бытие в его истине, истина же принадлежит бытию.

Если расслышать в «нигилизме» иной тон, в котором доносилась бы сущность названного нами, можно по-новому вслушаться в язык того метафизического мышления, которое постигло что-то в нигилизме, не умея, однако, мыслить его сущность. Слыша в ушах своих этот иной тон, мы в один прекрасный день, возможно, совсем иначе, чем прежде, ос­мыслим эпоху начинающегося завершения нигилизма. Быть может, мы поймем тогда, что недостаточно ни политических, ни экономических, ни социологических, ни технических и научных перспектив, недостаточно даже и метафизических и религиозных перспектив, чтобы мыслить то,

173 что совершается в эту мировую эпоху. То же, что задает эта эпоха мыс­ли, что задает она ей мыслить,— это не какая-то глубоко скрытая вадняя мыояь, а нечто расположенное совсем близко к нам — нечто расположен­ное ближе всего к нам, мимо чего мы постоянно проходили лишь потому, что оно именно таково. А проходя и проходя мимо, мы постоянно и со­вершаем, сами того не замечая, то самое .убиение бытия сущего, о каком мы столько говорили.

А чтобы замечать, нам достаточно будет задуматься хотя бы над тем, что говорит о смерти Бога безумец, над тем, как он это говорит. Быть может, теперь мы уже не пропустим столь поспешно мимо ушей сказанное в самом начале пьесы, которую мы разъ­ясняли; безумный человек «без передышки кричал: «Ищу Бога! Ищу Бога! » »

Так этот человек безумен? Насколько? Он тронулся. Ибо сдвинулся с плоскости прежнего человека, на которой утратившие действительность идеалы — сверхчувственный мир — выдаются за действительное, между тем как обретает действительность противоположное им. Этот стронув­шийся с места человек выдвинулся над прежним человеком. И все же он вследствие этого лишь полностью вдвинулся и вошел в заведомо опреде­ленную сущность прежнего человека, в заведомо определенное такому человеку бытие. Этот таким путем сдвинувшийся н стронувшийся с места человек именно по­этому не имеет уже ничего общего с повадками торчащих на площади праздных зевак, «не верующих» в Бога. Ибо эти люди не потому не ве­руют в Бога, что Бог как таковой утратил для них достоверность, а по­тому, что они сами отказались от возможности веровать и уже не могут искать Бога. Они больше не могут искать, потому что перестали думать. Торчащие на площади бездельники упразднили мышление, заменив его пересудами,— болтовня чует нигилизм всюду, где предчувствует опас­ность для своих мнений. Подобная самоослепленность, сверх всякой меры ширящаяся перед лицом настоящего нигилизма, пытается заглушить в себе страх перед мышлением. Однако страх этот — страх перед страхом.

Напротив того, безумный человек, и это однозначно так после первых же произнесенных им слов, и это еще куда однозначнее так для того, кто хочет слышать, после последних произнесенных им слов,— это тот человек, что ищет Бога: крича, взывает к Богу. А что уши наших мыслей — неужели все еще не расслышат они его вопль? Уши до той поры не услышат, пока не начнут мыслить. Мышление же начнется лишь тогда, когда мы постигнем уже, что возвеличивавшийся веками разум — это наиупрямейший супостат мышления.


СТРАДАНИЕ ДОБРОМ


Правы те профессиональные философы, которые пожимают плечами, или разводят руками, или делают ещё что-то в этом роде при словосочетании лфилософия Ницшез. Он совсем не философ в приемлемом для них смысле слова. Кто же он? Говорят: он Ю философ-поэт, или просто поэт, или философствующий эссеист, или лирик познания, или ещё что-то! Пытаются даже систематизировать его труды по периодам: романтико-пессимистический (от лРождения трагедииз до лбеловеческого, слишком человеческогоз), скептико-позитивистический (до Ю отчасти Ю лВесёлой наукиз и лТак говорил Заратустраз) и, наконец, собственно лницшеанскийз (последние произведения). Возразить против этого было бы нечего, даже напротив, это могло бы вполне отвечать сути дела при условии, что искомой оставалась бы как раз суть дела. Философия такого ранга и масштаба, как ницшевская, всегда есть рассказ о некоем лсобытииз, и если правила систематизации и таксономии распространяются на горизонтальную перекладину рассказа, то лишь в той мере, в какой она пересечена вертикальной перекладиной названного лсобытияз. бтобы составить себе теперь некоторое представление о лсобытииз Фридриха Ницше, можно обратиться к следующему сравнению: некто, заглянув в недоступную многим глубину, узрел там нечто, настолько перетрясшее его мозги и составы, что итогом этого стала новая оптика, как бы новый орган восприятия вещей. лЯ словно ранен стрелой познания, отравленной ядом кураре: видящий всёз. Оглянувшись затем вокруг, он не мог уже застать ничего другого, кроме сплошных несоответствий виденному. Если исключить совершенно немыслимый в данном случае конформизм притворства, а равным образом и всяческую богемность как возможные и наиболее вероятные формы реагирования на диссонанс, то останется именно казус Ницше Ю лбольше поле битвы, чем человекз. Cтепень погружения в проблему превзошла меру личной выносливости; специфика ницшевского лконтрудараз определялась почти исключительной имманентностью театра военных действий: лкто нападает на своё время, Ю обронил он однажды, Ю тот может нападать лишь на себяз. Разрушение традиционных ценностей Ю и здесь дан нам, пожалуй, первый ключ к адекватному прочтению Ю оборачивалось сплошным саморазрушением; эксперимент, к непременным условиям которого принадлежал фактор самоидентификации; говоря грубо и уже как бы под диктовку самого языка, он был тем, что он бил Ю от юношеского Сократа до знакомого нам лБогаз, пожертвовавшего лпрофессуройз. Следовало бы ещё и ещё раз подчеркнуть это обстоятельство, чтобы раз и навсегда избавиться от вульгарного псевдо-Ницше, как от интеллектуального комикса, состряпанного псевдо-праведниками всех стран. Говорят: Ницше Ю это лтолкни слабогоз и, значит: ату его! Звучит почти как инструкция для вышибал, за вычетом естественного и радикально меняющего суть дела вопроса: о каком это лслабомз идёт здесь речь? Вот одно Ю чёрным по белому Ю из множества решающих мест: афоризм 225 лПо ту сторону добра и злаз: лВоспитание страдания, великого страдания Ю разве вы не знаете, что только это воспитание во всём возвышало до сих пор человека?.. В человеке тварь и творец соединены воедино: в человеке есть материал, обломок, избыток, глина, грязь, бессмыслица, хаос; но в человеке есть и творец, ваятель, твёрдость молота, божественный зритель и седьмой день Ю понимаете ли вы это противоречие? И понимаете ли вы, что ваше сострадание относится к лтвари в человекез, к тому, что должно быть сформовано, сломано, выковано, разорвано, обожжено, закалено, очищено, Ю к тому, что страдает по необходимости и должно страдать? А наше сострадание Ю разве вы не понимаете, к кому относится наше обратное сострадание, когда оно защищается от вашего сострадания, как от самой худшей изнеженности и слабости?з Будем по крайней мере помнить, что философия Фридриха Ницше Ю это уникальный и всей жизнью осуществлённый эксперимент саморазрушения лтвариз в человеке для самосозидания в нём лтворцаз, названного лсверхчеловекомз. Нужно было выпутываться из тягчайшей антиномии: мораль или свобода, предположив, что традиционная мораль, извне предписывающая человеку целую систему запретов и декретов, могла опираться только на презумпцию несвободы. Выбор был сделан в пользу свободы Ю скажем так: свободы от морали, но и свободы для морали, где мораль изживалась бы уже не командными методами общезначимых императивов, а как моральная фантазия свободного индивидуума. атого последнего шага не сделал Ницше, но всё, что он сделал, и не могло уже быть ничем иным, как подведением к этому шагу. лМы должны освободиться от морали...з Ю вот что было в нём услышано, и вот что не услышано Ю продолжение: л...чтобы суметь морально житьз. Открыть самого себя Ю и этот миф доподлинно разыгрывал структуру всякого мифа: шагать приходилось по лтрупамз. лВас назовут истребителями морали, но вы лишь открыватели самих себяз. аксперимент Ю отметим это ещё раз Ю катастрофически сорвавшийся, но Ю что гораздо важнее Ю всё-таки случившийся.


ПОСМЕРТНоЕ СУДЬБо, ИЛИ "ФИЛОСОФ НЕПРИЯТНоХ ИСТИН"


Драматична не только жизнь Ницше, но и судьба его наследия. Затравленный непониманием и одиночеством при жизни, он был извращен и оболган после смерти.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: