Постмодернизм в науке, религии и философии
Эти вопросы можно, на мой взгляд, адресовать В.С.Степину. Опираясь на внутреннюю логику развития научного знания в XX в. (что выглядит особенно убедительным), В.С.Степин показывает, как само содержательное развитие науки вынуждает включать в предмет изучения субъектные характеристики [14]. Он, как известно, выделяет три качественно различные ступени в истории науки: классическую, постклассическую, постнеклассическую. Несмотря на все своеобразие каждой из этих ступеней, их объединяют две фундаментальные черты, считает В.С.Степин, позволяющие говорить о них как о науке: установка на получение предметного и объективного знания и установка на непрерывное приращение этого знания [15]. Достаточно радикальное изменение предмета научного исследования - включение в него субъектных характеристик - не влечет ли оно за собой изменение и субъекта? В любом случае, такое изменение предмета предполагает очень серьезные логические последствия, связанные с пониманием истины, объективности научного знания, характера его развития, - все эти представления требуют глубокого переосмысления. И большой вопрос, можно ли говорить в этих условиях об объективности знания в прежнем значении этого понятия.
В ходе дискуссии шла речь и о новом типе ученого (или это уже не ученый, а заменяющий его персонаж нового рода деятельности?). М.В.Рац пишет об авторском надзоре, под которым “подразумевается систематическое отслеживание результатов своей деятельности (или бездеятельности), позволяющее корректировать 1) саму эту деятельность и ее планируемое продолжение, а также 2) задействуемые при этом методы и средства” [16]. В.М.Розин говорил (цитирую по статье Е.А.Мамчур, Л.Б.Баженова, В.А.Лекторского в упоминаемом сборнике) о замене “современного ученого “дисциплинарием” (термин С.Попова), под которым понимается исследователь, который не только решал бы конкретные научные задачи, но и одновременно оценивал возможности их практического применения и ту степень опасности, которой эти применения грозят обществу”. Не совсем понятно, что здесь имеется в виду: то ли ученый, проводя эксперимент, должен каким-то образом включить в его базовые условия и в методику проведения “степень опасности” его результатов для общества, то ли эксперимент проводится чисто научными способами, а возможности его применения продумываются отдельно? Первый вариант, на мой взгляд, просто нереален: едва ли можно сделать нормой научного экспериментирования подгонку его результатов к желаемым социальным применениям - такие результаты не только в научном, но и в социальном плане ничего стоить не будут, применять будет просто нечего. Второй вариант не вносит ничего нового: ученый всегда имел возможность как бы совмещать в себе два лица - ученого-исследователя и гражданина. Исходя из своих гражданских установок ученый может отказаться от проведения тех или иных исследований, но если уж он их проводит, то научными средствами. Хотелось бы, однако, обратить внимание на самый факт обсуждения проблемы субъекта научной деятельности. Действительно, если меняется понимание предмета научного исследования, то, похоже, и субъект нужен другой. Или, другими словами, если нет предмета научного исследования, как он понимался в классической науке, то нет и соответствующего ему субъекта. Наука оказывается без субъект-предметных отношений. Но наука ли это? Не наука, если считать базовой характеристикой науки любого типа субъект-предметные отношения. Наука, если о всех формах научной деятельности мы можем говорить как о науке, опираясь на какие-то другие ее характеристики.
В связи с этим обратим внимание на рассуждения В.М.Розина о некоем инварианте науки, который он называет “генетическим ядром науки”, не учитывающим различия типов наук и их прагматической и культурной обусловленности. Ядром “генетического ядра науки” в конечном счете (опускаю детали, надеюсь, что этим не искажаю позицию В.М.Розина) является “система теоретических знаний” [17]. Но ведь теоретические знания, как мне представляется, - это знания об элементах мира в их взаимодействии друг с другом (но не с человеком), и именно поэтому теоретическое знание можно использовать в технике для конструирования машин, детали которых тоже взаимодействуют друг с другом без участия человека. В полностью автоматизированном производстве и человек устраняется полностью, - об этом писал еще Маркс. Отсюда и необходимость для техники фундаментальной науки, которая именно потому, что она изучает природу какова она есть без человека, теоретически, делает возможным применение своих результатов в технике, которая, воспроизводя природные процессы, тоже может работать без человека, иначе мы бы дальше лопаты не пошли. Но я обратила внимание на трактовку В.М.Розиным инварианта науки, с тем чтобы, во-первых, показать, что необходимость постановки этого вопроса действительно назрела, и, во-вторых, чтобы убедиться еще раз, как трудно найти такой инвариант, который бы выводил нас за пределы классической науки [18].
Представляется, что можно определить направление в ответе на вопросы подобного рода, если обратиться к интерпретации науки в философии Ж.Делёза и Ф.Гваттари, изложенной ими в книге “Что такое философия?” [19]. Сразу же бросается в глаза, что авторы говорят о науке, не используя такие понятия, как субъект и предмет познания. Эти понятия им не нужны. Не работают у них и понятия истины и объективности. Рассуждения Делёза и Гваттари о науке справедливы, по их мнению, по отношению и к Анаксагору, и к Аристотелю, и к Проклу, и к Лейбницу, и к квантовой физике, и к синергетике Пригожина. Наука рассматривается ими в том ее состоянии, когда она только рождается из хаоса. Сам процесс этого рождения отличает ее от философии, религии, искусства, которые тоже возникают из хаоса, но другими способами. Хаос, по мнению Делёза и Гваттари, - “это не столько отсутствие порядка, сколько бесконечная скорость, с которой в нем рассеивается любая наметившаяся было форма. Это пустота, но не небытие, а виртуальность, содержащая в себе все возможные частицы и принимающая все возможные формы, которые, едва возникнув, тут же и исчезают... Такова бесконечная форма рождения и исчезновения ...философия задается вопросом, как сохранить бесконечные скорости и в то же время добиться консистенции - как придать виртуальному специфическую консистенцию... Наука же подходит к хаосу совсем иначе, едва ли не наоборот: она отказывается от бесконечности, от бесконечной скорости, чтобы добиться референции, способной актуализировать виртуальное. Философия, сохраняя бесконечное, придает виртуальному консистенцию посредством концептов; наука, отказываясь от бесконечного, придает виртуальному актуализирующую референцию посредством функций... В случае науки происходит как бы фиксация на образе. Это грандиозное замедление, и посредством замедления актуализируется не только материя, но и сама научная мысль, способная проникать в нее с помощью пропозиций. Функция - она и есть замедление... Замедление означает, что в хаосе полагается предел и все скорости проходят ниже его, то есть эти скорости образуют переменную обусловленную величину наподобие абсциссы, в то время как предел образует универсальную константу, которую нельзя преодолеть (например, максимум сжатия)” [20].
Хотелось бы обратить внимание, что в приведенных выше выдержках речь идет о том, как наука создает свой мир, где она может функционировать. Этот мир не задан заранее, он не создан Богом и не существует вечно, он не противостоит научному исследованию как нечто независимо от него сущеcтвующее, он только актуализируется из хаоса. Но эта актуализация не осуществляется субъектом научного познания, так как субъекта тоже нет, - научное мышление возникает вместе с материей. “Частица обладает определенным положением, энергией, массой, значением спина, но лишь при том условии, что она получает физическое существование или физическую актуальность, то есть “приземляется” по траекториям, которые могут быть зафиксированы с помощью систем координат” [21]. Замедление хаоса и порог приостановки бесконечности осуществляются первопределами. Тем самым создается эндореференция и поизводится счет. Теперь речь идет уже не об отношениях, а о числах, от которых зависит вся теория функций. Устанавливаются абсолютный нуль температур (-273, 15°), скорость света (299 796 км/с), квант действия, Big Bang. Эти пределы действуют как предпосылка первичного замедления, каждый из них самостоятельно порождает системы координат, несводимые друг к другу, что позволяет усомниться в стремлении науки к единству. План референции образуется всеми теми пределами и границами, с помощью которых наука противостоит хаосу. Именно предел делает возможной конечную вещь, а не наоборот, не конечная вещь ставит предел бесконечному. Делёз и Гваттари ссылаются при этом на Пифагора, Анаксимандра, Платона, которые считали, что вещи рождаются из схватки предела с бесконечностью.
Материя или состояние вещей (оно может быть математическим, физическим, биологическим) формируются в системе координат, началом которой служит предел. Состояние вещей есть функция, сложная переменная, зависящая как минимум от соотношения двух независимых переменных. Актуализируя некоторую хаотическую виртуальность, состояние вещей заимствует у нее потенциал. При этом даже в очень замкнутой системе, пишут Делёз и Гваттари, хоть паутинка, да тянется вверх, к виртуальности, и оттуда спускается паучок. То есть связь с виртуальностью, с хаосом сохраняется. План референции содержит в себе функтивы, системы координат, потенциалы, состояния вещей, вещи, тела.
История наук складывается из того, как строятся координатные оси. Наука постоянно осуществляет бифуркации в плане референции, который сам не предшествует своим ветвящимся путям и своим очертаниям. “Посредством этих бифуркаций она словно ищет в бесконечном хаосе виртуального новые формы для актуализации, осуществляя своего рода потенциализацию материи; углерод вводит бифуркацию в таблицу Менделеева, превращаясь благодаря своим пластическим свойствам в состояние органической материи... Референция, предполагающая отказ от бесконечности, может только монтировать цепи функтивов, которые неизбежно рано или поздно обрываются. Бифуркации, замедления и ускорения образуют дыры, разрывы или прорывы, отсылающие к другим переменным, другим отношениям и другим референциям. Пользуясь приблизительными примерами, можно сказать, что дробное число порывает с целыми числами, иррациональное - с рациональными, римановская геометрия - с евклидовой” [22].
Как мы видим, Делёз и Гваттари подчеркивают, что в поле референции образуются разрывы, дыры, прорывы, бифуркации, а если и говорят о конструировании цепей функтивов, то не забывают отметить, что рано или поздно они обрываются. Таким образом, актуализация какой-то части виртуального мира в поле референции приводит к такому функционированию науки, когда на передний план выходят разрывы, приводящие, в свою очередь, к другим отношениям и другим референциям, или, если пользоваться более привычным для философов науки языком, на передний план выдвигаются научные революции, понимаемые как перерывы постепенности. При этом, однако, не возникает проблема несоизмеримости, так как поворот к другому типу мышления, или другой референции, осуществляется на базе очередного соприкосновения с виртуальным миром хаоса, очередной актуализации, логическая сторона которой и является основной темой рассуждений авторов книги “Что такое философия?”. Именно тот момент, когда цепь функтивов (эволюционный период в развитии науки) обрывается, когда происходит поворот к другим переменным и другим отношениям (революционная ситуация), именно этот момент и является предметом логического рассмотрения в упомянутой книге. Но здесь необходимо отметить принципиальное отличие позиции Делёза и Гваттари от доминирующей тенденции объяснения революционных периодов в XX в. Если в последнем случае наука погружалась в мир культуры, социума, научного сообщества, одним словом, в мир субъекта и этим она как бы выводилась из сферы логики, то у Делёза и Гваттари наука помещается в мир процессов, выводящих ее из хаоса (где нет еще ни субъекта, ни объекта), а именно этот мир и объясняется средствами логики, ими разрабатываемой.
Трудности логического объяснения функционирования науки в конце ХХ в. возникали прежде всего по той причине, что логика строилась на базе соответствия научного знания предмету изучения, существующему независимо от человека, а этот предмет вдруг переставал быть независимым от ученого, от субъекта, он менялся в ходе фундаментальных научных революций вместе с культурой, социумом, вместе с особенностями конструирования экспериментального оборудования. На основании философии Делёза и Гваттари можно переформулировать проблему: да, предмет меняется, но каждый раз это изменение происходит как его возникновение заново и каждый раз одними и теми же логическими путями, которые никак не пересекаются с развитием социума, культуры, субъекта, хотя бы потому, что их еще просто нет, как и самого предмета. Вопрос ставится не так, что надо установить логические мосты между разными парадигмами (теориями, типами рациональности), а по-другому: какова логика возникновения всех этих способов научного мышления из чего-то ненаучного, еще только могущего стать наукой, из хаоса, из виртуального мира, где скорости возникновения и разрушения образов бесконечны? Замедление этих скоростей (с помощью пределов, констант, координат, функциональных числовых зависимостей) и порождает те или иные формы научности в зависимости от того, какая часть хаоса, мира виртуальностей оказывается схваченной и актуализированной. Существует определенный логический порядок такого рода актуализаций, он вполне специфичен именно как логика науки, но одинаков для формирования науки любого типа. Разрабатывая логику такого рода, можно говорить в равной мере и о науке античности, и о науке Нового времени, и о науке XX в. Если наука XX в., будь то квантовая механика или синергетика, приобретает новые черты, существенно отличающие ее от классической науки (трансформируются, например, субъект-предметные отношения), то это совсем не означает конца науки. Сохраняется определенный, научный, способ актуализации хаоса, а значит, сохраняется и наука, хотя она уже не трактуется как познание существующего независимо от субъекта предметного мира. И познающий субъект, и познаваемый мир могут рассматриваться лишь как творимые, возникающие из хаоса, как актуализации виртуального мира. Отношения между ними несущественны для понимания того, что такое наука.
Субъект перестает играть сколько-нибудь роковую роль в науке. Если в философии Делёза и Гваттари и можно найти какой-то ему аналог, то это частичный наблюдатель, полностью, однако, лишенный каких-либо свойств, которые бы связывали его с культурой, историей, социумом. Субъект-предметные отношения в философии Делёза и Гваттари преобразуются в отношения между формируемыми наукой вещами, которые приобретают способность к восприятию и ощущению через посредство частичных наблюдателей. “...Роль частичного наблюдателя - воспринимать и испытывать на себе, только эти восприятия и переживания принадлежат не человеку (как это обыкновенно понимается), а самим вещам, которые он изучает... Частичные наблюдатели суть силы, но сила, как было известно уже Лейбницу и Ницше, - это не то, что действует, а то, что воспринимает и испытывает на себе” [23].
Делёз и Гваттари вспоминают Максвелла, который выдвигал гипотезу о демоне, способном среди перемешанных молекул распознавать быстрые и медленные, обладающие высокой или низкой энергией. Ссылаются они и на наблюдателя в теории относительности Эйнштейна, и на Б. Рассела, на его работу “Мистицизм и логика”, в которой он говорит о качествах, лишенных всякой субъективности, о чувственных данных, отличных от всякого ощущения, о ландшафтных видах, располагающихся внутри состояний вещей.
Делёз и Гваттари тоже пытаются ответить на вопрос о происхождении