Xreferat.com » Рефераты по философии » Интерпретация понятия «класс» в современной западной социологии

Интерпретация понятия «класс» в современной западной социологии

режим, – пишет Бурдье, – … смог “гражданское общество” поглотить Государством, доминируемых – доминирующими, осуществляя в форме реальной диктатуры… мечту буржуазии без пролетариата, которую Маркс приписывал буржуазии своего времени»[4;с.313]. С точки зрения логики концепции Бурдье, «новый класс» Джиласа – не терминологическая неточность в определении статуса правящей верхушки социалистического общества, а обозначение владельцев символического и политического капитала. Символическая природа этого класса отражает иной тип классообразования, чем тот, который исторически связан с капитализмом. Если при капитализме в процессе классовой дифференциации участвует экономический капитал, то при этатизме советского типа этот процесс определяет символический, в том числе политический капитал. В русле этих рассуждений находится следующая мысль Бурдье: «Государство есть завершение процесса концентрации различных видов капитала: физического принуждения или средства насилия (армия, полиция), экономического, культурного или, точнее, информационного, символического – концентрации, которая… делает из государства владельца определенного рода мегакапитала, дающего власть над другими видами капитала…»[17;с.51]. Сходный вывод делает Паркин: «Важным вопросом является не производство прибавочного продукта, а предоставление государством ограниченному кругу избранных права на перекрывание доступа оставшейся части общества к “средствам, необходимым для жизни и труда”»[цит. по:7;с.236].

На основе выше изложенного не кажется парадоксальным, что в обществе без частной собственности неизбежно развивается рыночное производство, промышленный и торговый капиталы[13,c.228;17,c.63,65]. Условием и фактором такого развития является господство символического капитала. Капитализация экономических отношений, начавшаяся в России с подпольных цеховиков еще в 60-е гг. и бурно развившаяся в 70-е – 80-е гг. прошлого века, включала в свою орбиту как тружеников, так и городские и партийные власти[21;с.63]. В.П. Култыгин пишет: «…новая элита уже перестала удовлетворяться тем местом и теми рамками, которые оставлял ей социализм в структуре власти и социальных отношений. С середины 70-х годов власть захватывают выросшие в недрах партийной верхушки антисоциалистические силы, главная цель которых … заменить социальный строй в стране»[10;с.452]. Сращивание «нового класса» Джиласа с боссами теневого капитала обозначило следующую стадию в эволюции правящего политического класса, на которой уже было трудно различить, где кончались интересы партийно–государственной бюрократии и начинались интересы криминального бизнеса. Именно этот класс, а не средний класс, стал инициатором и протагонистом трансформационных процессов 90–х гг. прошлого века. Как пишет Паркин, «с точки зрения проверки достоверности классовой теории марксизма, появление социалистического общества… оказалось самым худшим из того, что могло случиться»[7;с.233].

Не меньше осложнило положение марксистской теории классов возникновение постиндустриального общества. Предложенный Д. Беллом концепт постиндустриализма для фиксации радикальных сдвигов в обществе обозначал целый ряд явлений, которые позволяли резко отграничить его от предшествующих фаз социального развития. О. Тоффлер говорит о «третьей волне», совершенно непохожей на две предыдущие. Г. Кан называет общество «третьей волны» «постэкономическим», А. Турен – «программированным», П. Дракер – «посткапиталистическим», У. Дайзард – «информационным», М. Кастельс – «информациональным». Эти и подобные определения по-своему отражают его особенности. Белл выделил три основных, по его мнению, аспекта постиндустриального общества: 1) переход от индустриального к сервисному обществу; 2) решающая роль теоретического знания для осуществления технологических инноваций; 3) превращение «интеллектуальной технологии» в ключевой инструмент принятия решений[13;с.330]. В таком обществе на первое место выходят знание и информация как источники стоимости и власти[13;с.335]. Д. Белл, Т. Стоуньер, П. Дракер делают из этого вывод о замене «триады земли, труда и капитала» знанием. Дракер так объясняет причину такой трансформации: «…на протяжении первого этапа … знания использовались для разработки … производственных технологий … Сегодня знание … применяется в сфере самого знания … Знание быстро превращается в определяющий фактор производства, отодвигая на задний план и капитал, и рабочую силу…»[12;с.70-71]. Эти слова создают впечатление отказа от категорий капитала и труда и, стало быть, понятия класса. На деле западные социологи сохраняют эти концепты, но прослеживают их трансформацию по ряду направлений. Подчеркивается изменение самой категории экономической собственности. Как отмечает Дракер, «все большее количество людей работают с компанией, например, в области обработки и оценки данных, но не на компанию, не как ее работники»[8;с.39]. Белл делает радикальный вывод о том, что «сегодня собственность остается только юридической фикцией»[8;с.38]. Преобладающей формой собственности называется владение информацией и знанием[23;р.6]. Расширяются границы самого понятия капитала за счет включения в него внеэкономических форм. Отсюда распространение концепций множественности форм капитала, одну из наиболее систематических разработок которых мы проанализировали на примере концепта капитала в построениях Бурдье. Их значение теоретики постиндустриализма оценивают с учетом формирования «общества знаний», где возрастающую роль начинают играть неэкономические формы капитала. Ф. Фукуяма определяет социальный капитал как «возможности, возникающие из наличия доверия в обществе», «естественную склонность к объединению», возникающие как в семье, так и на уровне «всего народа»[4;с.134-135]. Л. Эдвинссон и М. Мэлоун рассматривают интеллектуальный капитал как соединение человеческого (совокупность знаний, навыков, творческих способностей, моральных ценностей компании, культура труда) и структурного (програмно–техническое обеспечение, организационная структура, патенты, торговые марки, отношения между компанией и крупными клиентами) капитала[4;с.434]. С этим связана еще одна важная тенденция в западной социологии – отход от субстанциалистско-экономистского понимания класса. Паркин отмечает: «Если между западными социальными теоретиками и существует согласие по поводу модели класса, то оно касается … разделения между физическим и умственным трудом»[7;с.231]. Это разделение чаще всего трактуется в терминах символического понимания класса. Так, Кан относит к «символическому классу» тех, кто зарабатывает «деньги, имея дело лишь с символами, - это продюсеры, издатели, большинство работников средств массовой информации … Они … не используют свои руки или орудия труда для … производства различных товаров»[13;с.184].

К символической интерпретации близок и И. Валлерстайн. Он соглашается применять понятие класса как «исторически специфическое» именно для «капиталистической мироэкономики». Эта трактовка сближает его с узким толкованием класса Вебером, который ограничил время появления классов капитализмом. Отказ от перцепции класса как «неизменной реальности» позволяет Валлерстайну подчеркнуть динамическую сторону концепта «класса в себе» и «класса для себя». Первый тип классов он называет «становящимися классами», а второй – «ставшими классами». В отличие от многих марксистов и функционалистов американский социолог не проводит различия между объективным положением класса и субъективной принадлежностью к нему. Он пишет: «Объективное положение класса является реальностью лишь постольку, поскольку оно становится субъективной реальностью для группы…»[5;с.86].

Дилемма объективной или субъективной природы класса возникает и в анализе Бурдье. Решение этой дилеммы он строит на идее синтеза реализма и номинализма, исходя из признания их недостаточности как самостоятельных методологических платформ. Недостаток реализма или «объективизма» французский социолог видит в понимании классов как «реальных групп», а погрешности «номиналистического релятивизма» - в отказе от признания объективно существующего социального пространства. Однако возможности их синтеза совсем не очевидны. Еще Б. Рассел заметил, что спор реализма и номинализма не решен. История философии показывает, что реализм и номинализм не имеют однозначно противоположных значений. Реализм охватывает как идеалистические, так и материалистические доктрины и строится на реификации и онтологизации понятийных структур мысли. Номинализм может вести не только к субъективному идеализму, но и к эмпирическому реализму, пришедшемуся по вкусу науке. В отличие, например, от «вещи в себе» И. Канта, которая существует вне пространства и времени, не выразима в человеческих понятиях иначе, чем апофатически, общество – посюстороняя реальность, воспроизводится в ходе деятельности людей, выражается в имманентных категориях человеческого мышления. Социальное пространство здесь не исключение. Оно как порождение субъект-субъектных отношений есть их объективация, а не объективная реальность. В терминах философии Канта пространство – априорная категория, задающая вместе с другими априорными категориями предметы опыта (а не мира). Соединение реализма и номинализма помогает лишь концептуализировать идею социального пространства, но не доказать его объективное существование. Смешение эпистемологии и онтологии – основной недостаток методологии Бурдье, который она разделяет с «идеал-реализмом». Не случайно у него возникает противоречие между признанием реальности социальных различий, не сводя их к «теоретическим артефактам», и отказом признать классы «реальными группами»[6;с.59–60]. Классы оказываются «классами на бумаге» или «возможными классами». Необходимы еще «политическая работа» и «хорошо обоснованная теория», чтобы «бумажные классы» путем мобилизации агентов начали действовать как реальные классы. «С помощью эффекта теории, – пишет Бурдье, – мы выходим из чистого физикализма, но не бросаем достижения фазы объективизма: … социальные классы … нужно еще “создавать”. Они не даны в “социальной реальности”» [7;с.231]. Логика подхода Бурдье созвучна не только марксистскому, но и ленинскому пониманию класса для себя, согласно которому программа преобразования общества как «хорошо обоснованная теория» вносится в сознание рабочего класса революционной интеллегенцией с целью мобилизации его основных сил, так как сам пролетариат не может выработать такую программу. «Серия разрывов с марксистской теорией» оборачивается у Бурдье не синтезом реализма и номинализма, а соединением идеи «класса для себя» в ее марксистском и даже ленинском изложении с символической трактовкой социальных явлений. Тяга к символической интерпретации сближает построения Бурдье с номиналистическим типом социологического дискурса.

Изменения в сфере трудовых отношений рассматриваются в контексте процесса, при котором знание и информация становятся, говоря словами Т. Стюарта, «исходным материалом» и «конечным продуктом их деятельности». По данным Дракера, если в 50-е гг. работники физического труда составляли большинство в развитых странах, то к 1990 г. их доля сократилась до 20% от общего числа занятых[12;с.93]. По данным Т. Стюарта (за 90-е гг.) пропорционально каждому году дополнительного обучения производительность труда городской рабочей силы увеличивается на 2,8%[12;с.386].

Кастельс пытается осмыслить концепты капитала и труда на базе трактовки марксистского понятия способа производства как «способа развития». В его попытке определить в рамках каждого способа развития фундаментальный для повышения производительности производственного процесса элемент - отзвук монистической методологии марксизма. В его характеристике исторически известных способов развития проявляется зависимость от технологического детерминизма концепций постиндустриального общества. Однако Кастельс видоизменяет их контуры. Он не разделяет плоский эволюционизм ранних версий теории постиндустриализма с их верой в то, что «настоящие … тенденции будут … эволюционировать в том же направлении, достигая … совершенных форм»[22;с.114]. Введение им термина «информациональный» призван также показать особенность поздней фазы постиндустриального развития. «Термин «информационное общество», – пишет Кастельс, – подчеркивает роль информации в обществе. … Термин “информациональное” указывает на атрибут специфической формы социальной организации, в которой … генерирование, обработка и передача информации стали фундаментальными источниками производительности и власти»[9;с.42]. При этом Кастельс отвергает допущение единой модели информационального общества. В отличие от концепции «сервисного общества» Белла, где фиксируется изменение видов деятельности, концепция информационального общества Кастельса делает акцент на изменении «технологической способности использовать в качестве прямой производительной силы … способность обрабатывать и понимать символы»[9;с.104]. Ключевая черта такого общества – сетевые структуры – сохраняет его буржуазный характер, но отличает от предыдущих форм капитализма глобализмом и накоплением капитала в сфере обращения, т.е. доминированием сети потоков финансового капитала[12;с.497]. С сетевой логикой Кастельс связывает перестройку в сфере управления фирм в направлении отхода от традиционных различий между крупными корпорациями и малым бизнесом. Вывод о смене форм управления поддерживает и Тоффлер, объясняя ее утратой эффективности «вертикальной иерархии». Однако по мнению Фукуямы, «вовсе не очевидно, что информационная революция ведет к отмиранию крупных организаций с иерархической структурой»[12;с.133]. Кастельс полагает, что «командный менеджмент» функционирует в системе управления «горизонтальных корпораций», а не «вертикальных бюрократий». Изменения в управлении корпорациями, по Кастельсу, повлекли за собой трансформацию трудовых отношений. В результате происходит «индивидуализация труда». «Мы являемся, – пишет он, – свидетелями обращения вспять исторической тенденции к наемному труду и социализации производства … индустриальной эры»[9;с.255]. Переход от массового производства к гибкому меняет структуру работы, где превалируют временная работа и работа с неполным рабочим днем. С этими процессами Кастельс связывает эрозию «традиционной формы работы», которая основывалась на занятости в течение полного рабочего дня, очерченности профессиональных позиций, «модели продвижения на протяжении жизненного цикла». Последствия этого явления оцениваются по–разному среди западных исследователей. Р. Клаттербак предвидит резкий рост безработицы из-за снижения доли физического труда и сокращения рабочей недели[23;р.6]. Кастельс, с одной стороны, не соглашается с тем, что мир движется к «безработному обществу», с другой, замечает, что «основная масса родовой рабочей силы не имеет постоянного места работы»[9;с.499]. Тоффлер подчеркивает, что работа как продукт индустриальной эпохи стала «анахронизмом». Оттенки в этих точках зрения объясняются разными уровнями видения данного явления. Одни смотрят на него с позиции эволюции системы наемного труда, другие – с позиции эволюции общества. Еще Л. Мэмфорд писал: «…работа, … отделенная от других биологических и социальных действий, не только занимала полный день, но все больше завладевала всем жизненным временем. Эта была фундаментальная отправная точка, которая … вела к … механизации и автоматизации всего производства»[13;с.233]. На гребне «третьей волны» человечество вновь возвращается к тому времени, когда работа не была отделена от «других биологических и социальных действий». Казалось бы «отделение капитала от труда становится невозможным», однако, это не совсем так, в силу того, что феномен социально-классового расслоения вокруг разных форм капитала. Так, по Эдвинссону и Мэлоуну, из двух составляющих интеллектуального капитала (человеческого и структурного) только человеческий капитал не может быть собственностью компаний. Клаттербак обращает внимание на формирование «нового типа богатства и бедности» на основе отношения к обладанию информацией и информационными технологиями[23;р.6–7]. По мнению Фукуямы, «классовые различия, существующие сегодня в Соединенных Штатах, вызваны прежде всего различиями в образовании»[8;с.39]. Кастельс отмечает «фундаментальный раскол в информациональном капитализме» между родовой рабочей силой, «потенциально заменимой машинами или другими членами родовой рабочей силы» и нуждающейся в «производителях для защиты своих позиций», и информациональными производителями[9;с.500].

В то же время выводы Кастельса противоречивы. С одной стороны, он отрицает тенденцию к поляризации структуры занятости, подчеркивая момент разнообразия профессиональных структур в западном мире[9;с.213-214]. По приведенным им данным, категория менеджеров, профессионалов и техников в США и Канаде составила около 1/3 рабочей силы, в Японии – 14,9%, во Франции и Германии – лишь четверть. Доля квалифицированных рабочих в этих странах сократилась, хотя и в разных пропорциях. С другой, он признает одновременный рост на верхнем и нижнем уровнях профессиональной структуры, дуализацию общества «с увеличивающимися верхним и низшим слоями на обоих полюсах профессиональной структуры, при сжимающейся середине»[9;с.222,268]. Последнее положение больше согласуется с принимаемым Кастельсом выводом о росте социального неравенства по доходу и общественному статусу, «верхушки и дна социальной шкалы». В этом пункте также обнаруживается различие между концепциями «сервисного» или «информационного» и «информационального» общества. В концепциях первого типа предсказывалась тенденция, в соответствии с которой «классовая структура будет сжата, почти каждый станет профессионалом или управляющим в рамках полностью кооперированной структуры»[13;с.254]. Вероятность такого развития стратификационно–классовой структуры оспаривается со ссылкой на кризис государства благосостояния и процесс сокращения среднего класса – этого социального оплота западной демократии. Хотя средний класс все еще составляет большинство населения западных стран – от 50% до 60%, - он также оказался затронутым тенденцией поляризации[18;с.191]. Л. Туроу отмечает, что «все меньше представителей этого класса смогут обзавестись собственными домами» и все больше людей –

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: