Топология вины и проблема одиночества в фундаментальной онтологии Хайдеггера
Присутствие в модусе решимости “слышит, потому что понимает” и как “понимающее... оно “послушно” соприсутствию и себе самому...” Следовательно, слышание в указанном ракурсе конституирует “первичную и собственную (Выделено нами.- В.С.) открытость присутствия для его с а мого своего умения быть в качестве голоса друга...”, в качестве “события для других”[см. 1, 163]. Можно сказать и так: это слышание “чистого шума”, “беззвучного” голоса бытия, на фоне которого только и возможна всякая озвученная артикулированность.
В молчании как “сущностной возможности речи” самость дана себе самой как чистая бытийная возможность всякого значения – значения до (без) слова: “Чтобы суметь молчать присутствие должно...располагать собственной и богатой разомкнутостью самого себя”[1, 165]. Более того, в молчании как модусе говорения понятность присутствия артикулируется “так исходно, что из него вырастает настоящее умение слышать и прозрачность бытия-с-другими” [Там же]. Лишь в режиме “падения” самость обретает “голос”, исчезая одновременно в качестве “прозрачной” самости. “Голос” неизбежно становится чужим...
Аналитика речи дает Хайдеггеру основание полагать, что решимость манифестирует себя в модусах слышания и молчания как совесть (“воля-иметь-совесть”). Ее “беззвучный” голос размыкает (артикулирует) способность быть-виновным и поэтому совесть возможна только в качестве “высказанного” инобытия этой способности. “Зов” совести – это вызов к бытию-виновным или “взывающее отозвание” , которое дает присутствию понять, что оно как “бытие- основанием ничтожности” “должно, т.е. повинно из потерянности в людях извлечь себя назад к самому себе” [1, 287]. Отсюда совесть и трактуется Хайдеггером в качестве артикулированной решимости присутствия, взывающей “к его самой своей способности быть” [1, 288].
Таким образом, экзистенциал решимость выражает “отличительный модус разомкнутости присутствия” и очерчивает онтологический смысл собственной способности-быть-целым. Отсюда и хайдеггеровское обобщение: “Эту отличительную, засвидетельствованную в самом присутствии через его совесть собственную разомкнутость – молчаливое , готовое к ужасу бросание себя на самое свое бытие - виновным – мы называем решимостью ” [1, с.296-297]. Поэтому самость есть конституируемое в решимости “собственное бытие-собой”, то есть задает основание самой себе.
Таким образом, топология самости, конституируемая в решимости, имеет своим бытийным основанием все ту же “ничтожность” как “уединяющее” движение эк-статичности, в котором “тонет” всякая фактичность присутствия. Но не означает ли это принципиальной соразмерности топологии вины как “бытия-основанием ничтожности” и топологии самости в модусе ее уединенности? Проблема здесь в том, что самость как “способность быть в образе” не может существовать только и исключительно в качестве “чистой” возможности. Если хайдеггеровская “забота” “вся и насквозь пронизана ничтожностью”, то “ничтожность” самости – лишь экзистенциальный конституитив бытийной структуры наброска, который не может не “падать” в фактичность “мира”. Проблема, следовательно, заключается и в параметрах соразмерности топологии вины и “дисциплинарного пространства” (М.Фуко), где целостность человека исчезает, замещаясь анонимной функциональностью habitus'а (Гуссерль) или “лицом”, “нарисованным” социальным Левиафаном (М.Фуко). Но это уже предмет специальной тематизации.
Список литературы
1. Хайдеггер М. Бытие и время. М .: Ad Marginem. 1997.
2. Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика. 1993.
3. Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. М.: Гнозис. 1993.