Занятость населения и проблемы её регулирования в рыночном хозяйстве
На этапе спада (1992-1998 гг.) нестандартная занятость (особенно относящаяся к неформальному сектору) могла выступать своего рода "подушкой безопасности", или субститутом системы социальной защиты, сдерживая отток рабочей силы в сферу экономической неактивности или безработицы. На стадии экономического роста (начиная с 1999 г. и по настоящее время) она стала основным сегментом увеличения численности рабочих мест, корректируя запретительную жесткость трудового законодательства по отношению к "стандартным" работникам.
Пункт 3. Особенности эволюции российского рынка труда
В период рыночных реформ российский рынок труда также развивался в основном нестандартно. В его становлении можно выделить два этапа. Первый (1991-1998гг.) стал отражением глубокой трансформационной рецессии, растянувшейся почти на целое десятилетие и обусловившей сокращение занятости, рост открытой безработицы, снижение продолжительности рабочего времени, резкое падение реальной заработной платы. Второй (1999-2005 гг.) связан с энергичным постгрансформационным подъемом, сопровождавшимся положительной динамикой базовых индикаторов рынка труда.
Отметим, что в России формирование новых отношений в сфере занятости протекало во многом иначе, чем в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ). Это позволило говорить о существовании двух альтернативных моделей переходного рынка труда.
Однако первоначально ничто не предвещало, что развитие российского рынка труда пойдет по иному сценарию и приведет к возникновению специфической национальной модели. Вслед за другими реформируемыми экономиками Россия "импортировала" стандартный набор институтов, действующих в данной сфере. Было разработано новое законодательство о минимальной заработной плате, создана система страхования по безработице, легализована забастовочная деятельность, сформирована сложная многоступенчатая система коллективных переговоров, установлены налоги на фонд оплаты труда, внедрена политика налогового ограничения доходов, предпринимались попытки индексации заработной платы и т.д.
Эти меры, подчеркнем, не содержали ничего "атипичного". Отсюда и вполне закономерные ожидания, что в России рынок труда будет "работать" примерно так же, как в других постсоциалистических странах. Правда, с учетом большей глубины трансформационного спада можно было предполагать, что масштаб и острота проблем окажутся иными: предприятия будут активнее "сбрасывать" рабочую силу, уровень безработицы станет выше, трудовые конфликты — многочисленнее, инфляционное давление со стороны издержек на рабочую силу усилится и т.д. К тому же, обретя дополнительные "ребра жесткости" в виде вновь введенных институтов, российский рынок труда сохранил немало законодательных норм и ограничений, действовавших при прежней системе. Неудивительно, что первые годы реформ в российской экономике прошли под знаком ожидания скорой катастрофы, которая, как представлялось большинству наблюдателей, неминуемо должна была разразиться в сфере занятости.
Однако этим катастрофическим прогнозам так и не суждено было сбыться. Как же в действительности повел себя российский рынок труда в новых экономических и институциональных условиях? Остановимся на некоторых наиболее существенных характеристиках российской модели с точки зрения развития нестандартной занятости.
1. Несмотря на глубокий трансформационный кризис, российской экономике удалось избежать масштабного сокращения рабочей силы и занятости, которое наблюдалось во многих странах ЦВЕ (наиболее яркий пример — Венгрия). Первоначальное падение уровня занятости с 67 до 53% сменилось последующим его восстановлением до 60%. Если этот показатель пересчитать для населения в возрасте 15-64 лет (что является стандартным в международных сопоставлениях), то его значение повышается до 65%. Снижение занятости в российской экономике было явно непропорциональным масштабам сокращения ВВЦ, которое в нижней точке кризиса достигло 40%.
Такая "нечувствительность" занятости была отчасти следствием распространения ее нестандартных форм. Резкое расхождение между траекториями изменения ВВП и занятости предопределило глубокий "провал" в показателях производительности труда. В этом отношении ситуация в странах ЦВЕ складывалась намного благоприятнее: после небольшого снижения производительность труда в них быстро возвратилась к докризисным значениям, а затем и превзошла их.
Начало подъема в российской экономике дало импульс восстановлению занятости (по различным оценкам, было создано от 3 до 5 млн. дополнительных рабочих мест). России удалось избежать так называемого "экономического роста без создания рабочих мест", характерного для многих стран ЦВЕ. Но поскольку рост ВВП намного опережал увеличение занятости, стала быстро повышаться производительность труда. В настоящее время ее показатели практически вернулись к дореформенным значениям.
2. В различных сегментах экономики процесс общего сокращения занятости протекал крайне неравномерно. Как известно, "ядро" российской рабочей силы составляют работники крупных и средних предприятий. Именно здесь сосредоточена основная часть формальной занятости, а нестандартные формы трудовых отношений практикуются лишь в исключительных случаях. Работники малых предприятий, ПБОЮЛов, самозанятые и т.д. находятся на "периферии", где активно используются нестандартные трудовые контракты и занятость носит по большей части неформальный характер. В период реформ "ядро" и "периферия" демонстрировали совершенно разную динамику.
Занятость на крупных и средних предприятиях сокращалась быстрее, чем в целом по экономике. Среднесписочная численность их персонала уменьшилась более чем на '/, — с 59 млн. в 1991 г. до менее 39 млн. к концу 2005 г. Если в дореформенный период на их долю приходилось 80% всех занятых, то в настоящее время — менее 60%. Вклад малых предприятий 6 общую занятость на протяжении всего периода оставался на примерно стабильном уровне и составлял около 10%. Отсюда можно заключить, что некорпоративный сектор играл важную демпфирующую роль: если бы он не абсорбировал избыточную рабочую силу, которую "сбрасывали" крупные и средние предприятия, то общее падение занятости в российской экономике было бы намного больше. Вполне вероятно, оно могло бы быть пропорционально сокращению ВВП.
Интересно, что даже в условиях возобновившегося экономического роста "ядро" не только не стало наращивать число рабочих мест, но и продолжало их терять. В 1999-2005 гг. суммарные потери превысили 3 млн. занятых. В результате весь прирост общей численности занятых, о котором говорилось выше, пришелся на "периферию", то есть главным образом на нестандартную занятость. Резкий контраст в поведении "ядра" и "периферии" свидетельствует о том, что при привлечении и использовании рабочей силы величина соответствующих издержек для них совершенно разная. По-видимому, из-за чрезмерной зарегулированности трудовых отношений в формальном секторе новые рабочие места продолжали создаваться почти исключительно на неформальной или полуформальной основе.
3. Кардинальные изменения произошли в отраслевой структуре российской занятости. В период реформ доля работающих в сфере услуг достигла 60% общей численности занятых (один из самых высоких показателей среди всех стран с переходной экономикой. Именно сектор услуг, как правило, генерирует нестандартные рабочие места. Оговоримся, однако, что этот структурный сдвиг был практически полностью достигнут за счет абсолютного сокращения занятости в сфере материального производства (свыше 10 млн. человек), тогда как прирост занятости непосредственно в сфере услуг не слишком значителен (примерно 2-3 млн. человек). Так что масштабы реальной "передислокации" рабочей силы из вторичного сектора в третичный были довольно небольшими.
4. Своеобразная черта российского опыта — резкое сокращение рабочего времени в период реформ. В первой половине 1990-х годов среднее количество дней, отработанных в промышленности, уменьшилось почти на целый месяц, что сопоставимо с переходом в СССР в начале 1960-х годов с шестидневной рабочей недели на пятидневную. Только в этом случае сокращение рабочего времени было реальным, а не "счетным", как в те годы (тогда продолжительность рабочей недели, измеренная в часах, не изменилась, поскольку одновременно с переходом на пятидневную рабочую неделю семичасовой рабочий день был заменен восьмичасовым).
Сокращению рабочего времени в России способствовали как институциональные, так и экономические факторы. На рубеже 1980-1990-х годов была законодательно уменьшена продолжительность стандартной рабочей недели (с 41 до 40 часов), увеличена минимальная продолжительность отпусков (с 18 до 24 рабочих дней), появились общенациональные "каникулы" в начале января и в начале мая, был резко расширен круг занятых с льготными режимами рабочего времени. Позднее к этому добавились административные отпуска, и вынужденные переводы сотрудников на работу в режиме неполного рабочего времени, к которым стали активно прибегать предприятия, находившиеся в тяжелом экономическом положении.
И хотя начиная с середины 1990-х годов средняя продолжительность рабочего времени в российской экономике несколько возросла (на 4%),она остается намного ниже, чем до начала реформ. Это контрастирует с ситуацией в странах Центральной и Восточной Европы, где показатели рабочего времени по сравнению с дореформенным периодом практически не изменились.
5. "Визитной карточкой" российского рынка труда стали разнообразные "атипичные" способы адаптации — работа в режиме неполного рабочего времени и вынужденные административные отпуска, вторичная занятость и занятость в неформальном секторе, задержки заработной платы и теневая оплата труда, натуральная оплата и производство товаров и услуг в домашних хозяйствах населения. Как правило, именно указанные механизмы принимали на себя первый удар, тогда как адаптация в более устоявшихся формах происходила позднее, приобретая благодаря этому более сглаженный характер.
"Атипичностъ" в данном случае не означает уникальности таких механизмов. В различных модификациях и комбинациях они наблюдались и в других переходных экономиках, однако нигде их распространение и разнообразие не были столь значительными, а укорененность — столь глубокой, как в России. В результате с определенного момента такие способы адаптации стали восприниматься как повседневная рутина, общепринятая практика, своего рода норма трудовых отношении.
В отдельные
годы почти
персонала
российских
крупных и средних
предприятий
переводили
на работу в
режиме сокращенного
рабочего времени
или отправляли
в административные
отпуска. Дополнительные
подработки,
по данным различных
источников,
имели 10-15% занятых;
неформальной
трудовой
деятельностью
(вне сектора
предприятий
и организаций)
был охвачен
каждый седьмой
работник. В
самые тяжелые
годы задержки
заработной
платы затронули
всего работающего
населения
страны, а масштабы
неофициальной
оплаты труда,
по оценкам
Госкомстата
России, достигли
почти половины
официальных
выплат. Уникальной
чертой российского
рынка труда
остается занятость
в секторе личных
подсобных
хозяйств, в
котором в пик
аграрного
сезона работают
почти 40% всего
взрослого
населения
страны. И хотя
с началом
экономического
подъема различные
"античные"
формы адаптации
стали использоваться
менее активно
(например, уровень
вынужденной
неполной занятости
упал ниже 1%), они
по-прежнему
охватывают
значительную
часть российской
рабочей силы.
Всем этим "атипичным" механизмам присуща одна важная общая черта — их неформальный или полуформальный характер. Обычно они действуют либо в обход законов и других формальных ограничений, либо вопреки им. Несвоевременная и скрытая оплата труда, неполная и вторичная занятость обусловливали персонализа-цию отношений между работниками и работодателями, вследствие чего явные трудовые контракты уступали место неявным.
6. На протяжении большей части переходного периода российский рынок труда регулировался законодательством, унаследованным от советских времен. Вплоть до конца 2001 г. в стране действовал Кодекс законов о труде (КЗоТ), принятый еще в 1971 г. Таким образом, на наиболее тяжелом, начальном этапе реформирования российской экономики сохранялось законодательство, соответствовавшее особенностям планового хозяйства.
С точки зрения регулирования форм занятости КЗоТ существенно ограничивал выход за рамки стандартного трудового договора. Он предусматривал, как правило, бессрочный договор с фиксированной продолжительности рабочей недели; сверхурочные работы, хотя пропускались, но жестко регламентировались. Кроме того, трудовое законодательство было "перегружено" обязательными льготами и гарантиями, финансируемыми в основном из средств работодателей.
Многочисленные изменения и поправки в КЗоТ, вносившиеся на протяжении 1990-х годов, были достаточно бессистемными, усиливая внутреннюю противоречивость этого правового документа и серьезно затрудняя его практическое применение. В результате необходимая для рыночной экономики гибкость трудовых отношении стала обеспечиваться в обход действующего законодательства, а сам трудовой договор продолжал оставаться в значительной мере формальностью. Нормы трудового права (в том числе касающиеся режима занятости) на бумаге были чрезвычайно жесткими, но фактически "разрегулировались" с помощью разного рода неформальных институтов и инструментов.
Создать условия для эффективного функционирования рынка труда в новой рыночной среде был призван Трудовой кодекс (ТК), одобренный в конце 2001 г. (вступил в действие в феврале 2002 г.). Он заменил собой прежний КЗоТ, а также множество сопутствовавших подзаконных актов, принятых на протяжении предшествующих десятилетий.
Новое законодательство о труде стало итогом компромисса между различными политическими силами. Поэтому неудивительно, что нормы, соответствующие рыночным реальностям, соседствуют в нем с ограничениями, унаследованными от советского периода. Этот вывод может быть с полным основанием отнесен как к ТК в целом, так и к его положениям, непосредственно регулирующим различные режимы занятости. Анализ показывает, что российское законодательство по-прежнему накладывает жесткие ограничения на использование многих нестандартных форм трудовых отношений.
Резюмируя сказанное, можно констатировать, что российский рынок труда характеризовался относительно небольшими потерями в занятости, гибкостью рабочего времени и сверхгибкостыо заработной платы, повсеместным распространением "атипичных" трудовых отношений, наконец, высокой формальной зарегулированностыо и низкой эффективностью механизмов инфорсмента. В результате он оказался хорошо приспособленным к тому, чтобы амортизировать многочисленные негативные люки, сопровождавшие процесс системной трансформации. Однако вряд ли можно считать подобную специфическую модель рынка труда адекватной новым условиям, сложившимся после вступления российской экономики в период поспрансформационного подъема.
Пункт 4. Масштабы и структура нестандартной занятости в России
Схематичный портрет российской занятости, каким он видится в соответствии с данными Обследований населения по проблемам занятости (ОНПЗ), регулярно проводимых Росстатом, представлен в таблице 2. Мы попытались не только оценить распространенность отдельных видов нестандартной занятости, но и определить общую долю нестандартно занятых в российской экономике.
Переходной российской экономике вначале был присущ очень низкий уровень непостоянной занятости, однако затем количество временных работников стало быстро расти, и сейчас на их долю приходится свыше 10% общей численности занятых. Резкий скачок, про изошедший в 2003-2004 гг., обусловлен принятием нового Трудового кодекса, расширившего возможности использования срочного найма. Уровень неполной занятости в российской экономике остается незначительным — менее 2%. Ненамного больше в ней и "малозанятых" (с обычной продолжительностью рабочего времени менее 30 часов в неделю) — 3-4%. С началом подъема и неполная занятость, и "малозанятость" стали быстро сокращаться, что свидетельствует об их преимущественно вынужденном характере. Сходная динамика была присуща и недозанятости. В разгар переходного кризиса в середине 1990-х годов ее уровень приближался к 4%, но после возобновления экономического роста он упал до менее чем 1%. Наиболее масштабной формой нестандартной занятости в российских условиях остается занятость в ЛПХ. Примерно 16% всех занятых трудятся в своих домашних хозяйствах на условиях первичной занятости (включая производство для собственного потребления). Наконец, в неформальном секторе сосредоточено 14% работников (исключая производство для собственного потребления). Но с добавлением лицг производящих в ЛПХ продукцию для собственного потребления, картина несколько меняется: тогда неформально занятым оказывается каждый четвертый российский работник.
Сверхзанятыми можно считать работников, которые трудятся свыше стандартных 40 часов в неделю. Исходя из данных ОНПЗ о продолжительности обычной рабочей недели, можно сделать вывод, что сейчас уровень сверхзанятости в российской экономике чрезвычайно низок — около 1,5%. Однако данные о продолжительности фактической рабочей недели не подтверждают этого: из них следует, что в настоящее время к сверхзанятым можно отнести примерно каждого десятого работника. Статус ненаемных работников имеют менее 8% занятых, из них около 6% — самозанятые, (В результате по уровню самозанятости наша страна оказывается на одном из последних мест в мире.) Наконец, вторичная занятость характерна лишь для 4% работников.
Представленные в таблице 2 данные позволяют выделить два варианта интегральной оценки доли нестандартно занятых в российской экономике. В первом случае при оценке сверхзанятости мы пользовались данными о продолжительности обычной, а во втором — фактической рабочей недели. Напомним, что различные компоненты "нестандарта" могут сочетаться, так что простое их суммирование неизбежно ведет к двойному счету. Оценки, приводимые в нижних строках таблицы 2, очищены от этого двойного счета. Согласно им, в 2004 г. 25-30% занятых в отечественной экономике имели нестандартные рабочие места.
Таким образом, стандартные формы занятости по-прежнему доминируют на российском рынке труда. Подавляющее большинство работников продолжают трудиться полное рабочее время на условиях постоянной занятости (во всяком случае, формально). Тем не менее границы "стандарта" постепенно "размываются", и это, по-видимому, неизбежный, объективно обусловленный процесс. Показательно, что в период посттрансформационного подъема занятость на крупных и средних предприятиях продолжала сокращаться, тогда как в остальной экономике она росла быстрыми темпами. В противном случае в России экономический рост не сопровождался бы созданием новых рабочих мест, как в некоторых других постсоциалистических странах.
Кто чаще всего оказывается нестандартно занятым в России? Анализ показывает, что состав нестандартно занятых (независимо от конкретной формы трудового контракта) характеризуется сильным смещением в сторону определенных социально-демографических групп. Здесь явно преобладают самые молодые и самые старые, малообразованные и не имеющие востребованной профессии, другими словами, работники, отличающиеся низкой конкурентоспособностью на рынке труда. Подобная селективность носит двойственный характер, проявляясь в области и предложения труда, и спроса на него. С одной стороны, малоконкурентоспособные работники выбирают такую занятость как "меньшее зло" по сравнению с незанятостью, лишающей их денежного дохода. С другой — нестандартная занятость в российских условиях связана с наличием значительного массива "плохих" (нестабильных, малооплачиваемых, неквалифицированных и т.п.) рабочих мест, которые занимают лишь "слабые" (с точки зрения конкурентоспособности на рынке труда) кандидаты.
Конечно, данную закономерность нельзя считать универсальной. Так, недозанятость в виде перевода на режим сокращенного рабочего времени или административных отпусков чаще всего охватывала "ядро" рабочей силы — работников зрелого возраста, принятых на условиях постоянного найма, занятых на крупных и средних предприятиях, обладающих достаточно высокой квалификацией. Однако эта форма нестандартной занятости редко перерастала в хроническую, и большинство недозанятых рано или поздно возвращались к работе в нормальном режиме.
В отличие от развитых стран в переходных экономиках "атипичная" занятость выступает зачастую инструментом адаптации к рыночным реформам и связанным с ними шокам. В силу этого приобретают значительные масштабы такие ее формы, как неформальная занятость или недозанятость. В то же время распространенные в развитых странах формы нестандартной занятости — например, неполная или временная — могут встречаться редко.
Ситуация в России подтверждает сказанное. По показателям неполной занятости или самозанятости она далеко отстает не только от развитых, но и от большинства других постсоциалистических стран. Но это с лихвой компенсируется бурным развитием "атипичной" занятости в таких специфических формах, которые редко встречаются в зрелых рыночных экономиках или не встречаются в них вообще. Наиболее яркий пример — работа в ЛПХ. Подобная асимметрия в использовании различных видов нестандартной занятости свидетельствует и о невысоком уровне экономического развития, и о слабой институциональной гибкости рынка труда.
Многие формы нестандартной занятости возникают как реакция на негативные макроэкономические шоки и способствуют уменьшению связанных с ними издержек. Иными словами, они носят преимущественно циклический характер. Это в равной мере справедливо и для развитых, и для постсоциалистических стран. Однако поскольку в России переходный кризис отличался беспрецедентными глубиной и продолжительностью, масштабы и устойчивость некоторых из этих "циклических" форм нестандартной занятости также оказались исключительно велики. Упомянем лишь массовое распространение в кризисных условиях вынужденной неполной занятости и недозанятости. Но как только российская экономика вошла в фазу посттрансформационного подъема, эти формы нестандартной занятости стали быстро исчезать.
Как отмечалось выше, существуют два пути отклонений от стандартных трудовых отношений — формальный (через фиксацию и закрепление нестандартных условий занятости в трудовых контрактах) и неформальный (через отход от стандартных условий по факту независимо от того, что записано в трудовых контрактах). В России дс-стандартизация отношений занятости шла преимущественно по второму пути. Напротив, контрактная неполная или срочная занятость (до самого последнего времени) не пользовалась особой популярностью, что служит еще одним свидетельством того, насколько развитие нестандартной занятости зависит от институциональных характеристик рынка труда. Использование многих форм "атипичной" занятости в России осуществлялось в "институциональных пустотах" (то есть помимо формальных законодательных установлений или вопреки им). Это еще больше ослабляло позиции работающих в нестандартных условиях и ухудшало их экономическое положение.
Как показывают результаты теоретических и эмпирических исследований, распространение нестандартной занятости тесно связано с характером трудового законодательства. Чем жестче регулирование "ядра" занятости, тем выше риск для групп работников с пониженной конкурентоспособностью оказаться в числе нестандартно занятых. Жесткое законодательство о защите занятости значительно повышает трудовые издержки и тем самым делает "стандартного" работника "дороже", сокращая спрос на его услуги. Поэтому формальные правила, надежно защищающие постоянных работников от увольнений и ограничивающие гибкость занятости и рабочего времени, содействуют сжатию стандартной занятости, выталкивая из нее прежде всего женщин, молодежь, пожилых, малообразованных и неквалифицированных. В результате резко увеличивается доля нестандартно занятых. Чрезмерная защита "стандартных" работников — это перераспределительная мера, от которой выигрывают сильные, а проигрывают все остальные.
Ответной реакцией политиков на подобное развитие событий нередко становится стремление к ужесточению норм, регулирующих нестандартную занятость. Однако это только загоняет болезнь вглубь: вследствие избыточной зарегулированное™ трудовых отношений начинает сокращаться общая занятость, растет безработица, усиливается отток населения в сферу экономической неактивности, все больше работников устремляются в теневой сектор. Здесь можно сформулировать такой принцип: чем жестче законодательное регулирование "ядра" рабочей силы, тем шире разрастается "периферия"; чем жестче регулирование и "ядра", и "периферии", тем значительнее общие потери в занятости и тем больше формальные трудовые отношения уступают место неформальным. Но в обоих случаях страдают прежде всего самые слабые.
Глава 3. СТРУКТУРА РОССИЙСКОЙ РАБОЧЕЙ СИЛЫ:
ОСОБЕННОСТИ И ДИНАМИКА
Основной эмпирической базой исследования служат данные выборочных обследований населения по проблемам занятости (ОНПЗ) Росстата за 1992—2005 гг. Хотя по своему качеству они вполне сопоставимы с данными аналогичных обследовании, проводимых в других странах, при их использовании возникает немало серьезных методологических затруднений.
Номенклатура отраслевых, профессиональных и образовательных категорий в анкетах ОНПЗ неоднократно менялась. Использовавшаяся в них первоначально традиционная «советская» классификация отраслей народного хозяйства (ОКОНХ) во многом отклонялась от стандартной классификации отраслей, принятой в большинстве стран мира. К параллельной разработке альтернативной Общероссийской классификации видов экономической деятельности, продукции и услуг (ОКДП) Росстат приступил в 1997 г. В 2003 г. она была заменена Общероссийским классификатором видов экономической деятельности (ОКВЭД), идентичным международной классификации ISIC-3, и с 2005 г. Росстат отказался от дальнейшей разработки ОКОНХ. Дополнительные трудности связаны с тем, что первоначально лица, занятые производством продукции в ЛПХ для реализации на рынке, квалифицировались в рамках ОНПЗ либо как безработные, либо как экономически неактивные, но с 1999 г. стали включаться в состав занятых. В начале 1990-х годов в рамках ОНПЗ использовалась классификация видов занятий, состоявшая из четырех укрупненных «советских» категорий — руководители, специалисты, прочие служащие, рабочие. В 1997 г. ей на смену пришел новый Общероссийский классификатор занятий (ОКЗ) из девяти базовых профессиональных групп, идентичный международному классификатору ISСО-88. Что касается образовательной структуры занятости, то в первой половине 1990-х годов в ней выделялись 6, а в последующие годы — 7 уровней образования: лица с начальным профессиональным образованием учитывались вместе с лицами со средним (полным) или основным общим образованием, и лишь с 1997 г. стали выделяться в самостоятельную категорию. Сравнение с данными переписей населения свидетельствует также, что ОНПЗ, по-видимому, дают несколько смешенную картину распределения работников по уровням образования. Если в первые годы их проведения, похоже, имела место некоторая переоценка доли выпускников ссузов, то в самые последние годы доля их выпускников, напротив, стала недооцениваться, но зато стала переоцениваться доля выпускников средних школ.
Поэтому в ряде случаев мы будем отдавать предпочтение альтернативным источникам данных. Так, при описании отраслевой структуры занятости наряду с оценками ОНПЗ мы будем пользоваться оценками Баланса трудовых ресурсов (БТР), которые доступны за более длительный период. В качестве дополнительного источника данных об образовательных характеристиках российской рабочей силы мы обратимся и к переписям населения 1989 и 2002 гг.
Пункт 1. Отраслевая структура занятости
На рисунках 1 и 2 отражены изменения занятости в основных
отраслях российской экономики по двум источникам — БТР (за 1990 — 2004 гг.) и ОНПЗ (за 1992—2004 гг.). Налицо примерно одинаковая картина. Согласно БТР, за 1990—2004 гг. общая численность занятых сократилась на 11,8% (с 75,3 до 66,4 млн. чел.); согласно ОНПЗ, за 1992—2004 гг. она сократилась на 5,3% (с 71,1 до 67,3 млн. чел.). Мы ограничимся обсуждением оценок, полученных на основе БТР (они легко могут быть сопоставлены с параллельными оценками ОНПЗ, представленными на рис. 2).
Как видно из рисунка 1, за последние полтора десятилетия российская промышленность потеряла 37% рабочих мест. Сопоставимые потери понесли и другие отрасли «материального производства»: сельское хозяйство — 28%, строительство — 42, транспорт — 21%. Однако самый масштабный «сброс» наблюдался в науке, где численность работающих уменьшилась более чем наполовину. Что касается главных «генераторов» рабочих мест, то ими выступали отрасли сферы услуг: торговля — +95%; финансы — +132%; государственное управление — +100%. Существенно (примерно на 10%) возросла также численность работающих в здравоохранении и культуре, тогда как в образовании она осталась примерно на том же уровне, как и до начала реформ.
Под влиянием столь масштабных изменений отраслевая структура российской занятости стала качественно иной (табл. 1). Хотя самой крупной отраслью экономики, как и прежде, остается промышленность (в ней, по имеющимся оценкам, сосредоточено порядка 22—24% всех работников), по сравнению с дореформенным периодом ее вклад в совокупную занятость резко уменьшился — почти на 9 п. п. Обратный процесс наблюдался в торговле, вклад которой в совокупную занятость, напротив, увеличился на 9 п. п. Это позволило ей переместиться на второе место в списке отраслей по численности работников, так что сегодня она аккумулирует значительно большую долю рабочей силы, чем сельское хозяйство, строительство или транспорт и связь. Заметно возросла также доля занятых в государственном управлении (в настоящее время здесь трудится приблизительно каждый двадцатый работник). Примерно по одному дополнительному процентному пункту «прибавили» за годы реформ здравоохранение, образование и финансы, тогда как ЖКХ и культура сохранили свое представительство практически на дореформенном уровне. Единственной отраслью сферы услуг, удельный вес которой в совокупной занятости сократился (почти на 2 п. п.), была наука.
Достаточно широко распространено мнение, согласно которому по масштабам развития сферы услуг Россия была и остается безнадежным аутсайдером. Однако имеющиеся данные это не подтверждают. В таблице 2 представлено распределение российских работников по трем агрегированным секторам — первичному (сельское хозяйство и примыкающие к нему отрасли), вторичному (добывающая и обрабатывающая промышленность, строительство, газо-, электро- и водоснабжение) и третичному (сфера услуг) в начале и в конце рассматриваемого периода (1990 и 2005 гг.). Сюда же включены оценки по странам Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) и Германии. (Отметим, что при их получении в целях сопоставимости использовалась международная классификация отраслей ISIС-3.)
Дореформенную
российскую
экономику,
когда во вторичном
секторе
было сконцентрировано
свыше 40% всех
занятых (табл.
2), можно
было по праву
считать
сверхиндустриализированной.
Но в пореформенный
период доля
этого сектора
уменьшилась
на
— до 30%. За
то же время
доля занятых
в сфере услуг
увеличилась
почти на
15 п. п., и сегодня
здесь сосредоточено
уже 60% всех российских
работников.
Сравнение с другими странами приводит к достаточно неожиданным выводам. Оказывается, что по масштабам занятости в сфере услуг Россия вплотную приблизилась к Германии (отставание менее 7 п. п.). Более того, из стран ЦВЕ только Венгрию можно поставить в этом отношении рядом с Россией. Таким образом, несмотря на то, что в большинстве стран ЦВЕ реформы, по общему мнению, проходили успешнее, чем в России, с