Теория коммуникативной грамматики и проблема системного описания русского синтаксиса
Предложения с так называемой неопределенно-личной формой глагола исследовались в связи с проблемой точки зрения рассказчика: было замечено, что рассказчик находится во внутреннем пространстве и времени и смотрит на ситуацию глазами героя. Г.А. Золотова предложила для интерпретации неопределенно-личных модификаций признак эксклюзивности говорящего - его исключенности из состава субъекта действия [Золотова 1991]. Т.В. Булыгина, анализируя пушкинские строчки Она навстречу, как сурова! Его не видят, с ним ни слова, отметила, что в бесподлежащном предложении с глаголом в форме 3-го лица множ. числа субъект действия (в данном случае Татьяна) «не соотносится с лицом, находящимся в фокусе эмпатии». Т.В. Булыгина интерпретировала семантику подобных предложений при помощи понятия «отчуждение» [Булыгина, Шмелев 1997: 345-346] и показала, что выбор неопределенно-личной формы глагола в актуальном времени обнаруживает точку зрения, с которой представлена вся сцена (в данному случае это точка зрения Онегина).
Тот же эффект «отчуждения» наблюдаем в следующих примерах:
Обыкновенно смотрели на молодого негра как на чудо, окружали его, осыпали приветствиями и вопросами, и это любопытство, хотя и прикрытое видом благосклонности, оскорбляло его самолюбие («Арап Петра Великого»); В красавиц он уж не влюблялся, / А волочился как-нибудь; / Откажут - мигом утешался; Изменят - рад был отдохнуть («Евгений Онегин»).
3-е лицо множ. числа во всех этих примерах (речь идет не о морфологическом, а о синтаксическом лице) обнаруживает противостояние двух субъектных сфер; обе субъектные сферы принадлежат зоне диктума. В фокусе эмпатии находится конкретно-личный субъект, выраженный именем в единств. числе. Кроме того, все эти примеры принадлежат информативному регистру, а следовательно, говорящий является субъектом знания, но не наблюдателем. Значит, есть «отчуждение», но нет эффекта соприсутствия. Соприсутствующий рассказчик возможен лишь тогда, когда неопределенно-личные предикаты локализованы в актуальном времени. См., например: [Пимен] Вдруг слышу звон, ударили в набат...; Но звонят / К заутрене... благослови, господь, / Своих рабов! («Борис Годунов»); Все оживилось; здесь и там / Бегут за делом и без дела, однако больше по делам (Отрывки из путешествия Онегина) - неопределенно-личные предложения принадлежат репродуктивному регистру, в рамках которого говорящий помещает свой наблюдательный пункт во время и пространство субъектов действия, но сохраняет позицию наблюдателя: не соединяет свою позицию с позицией субъектов действия. При этом сохраняется значение «отчуждения» (в терминологии «Коммуникативной грамматики» - эксклюзивности говорящего), но не по отношению к внутреннему времени, а по отношению к диктумной субъектной сфере (сфере субъектов действия, персонажей).
Используя неопределенно-личный предикат, говорящий может сближать свою позицию с позицией одного из героев, именно в этом случае говорят о фокусе эмпатии, см., например: Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали, а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие («Пиковая дама»). Совпадение точек зрения рассказчика и точки зрения персонажа (в данном случае Лизаветы Ивановны) возможно в условиях информативного регистра, где персонаж оказывается не только субъектом действия или субъектом качества (субъектом диктума), но и субъектом мнения (субъектом модуса). По сути, то, что принято называть «эмпатией», представляет собой обнаружение двух субъектов мнения, которые противостоят третьему (не выраженному в предложении): в приведенном примере рассказчик солидарен с Лизаветой Ивановной и не согласен со старой графиней.
Итак, в условиях репродуктивного регистра форма 3-го лица множественного числа (или множ. числа в прошедшем времени) может интерпретироваться в связи с эффектом эксклюзивности, но не всегда. См., например, знаменитое начало «Пиковой дамы»:
Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра.
В.В. Виноградов, анализируя стиль пушкинской «Пиковой дамы», показал, что отсутствие подлежащего в первом предложении «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова» и во второй части второго предложения «...сели ужинать в пятом часу утра», как и отсутствие указания на субъекта мыслящего в первой части этого же предложения «Долгая зимняя ночь прошла незаметно», обусловлено образом автора - соприсутствующего рассказчика [Виноградов 1936]. Тем самым отсутствие синтаксических компонентов, то, что гораздо позже будет названо «синтаксическим нулем», было соединено с проблемой точки зрения говорящего.
Значит, начало «Пиковой дамы», наоборот, характеризуется инклюзивностью рассказчика по отношению к субъектной сфере персонажей. Сравним три примера:
(1) Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова («Пиковая дама»);
(2) Вчера играли здесь «Les enfants d’Edouard», и с большим успехом (Из дневника А.С. Пушкина);
(3) Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио. Пили по-обыкновенному, то есть очень много; после обеда стали мы уговаривать хозяина прометать нам банк («Выстрел»).
Общим во всех трех примерах является то, что в них употреблен глагол прошедшего времени множ. числа, что они начинаются темпоральным наречием, но если (1) и (3) примеры принадлежат сюжетному времени и начинают фрагменты репродуктивного регистра, то пример (2) обусловлен точкой зрения субъекта знания и относится к информативному типу текста. В примерах (1) и (3) говорящий входит в состав субъектов действия, в примере (2) говорящий исключен из состава тех, кто играл пьесу, что позволяет квалифицировать данное предложение как неопределенно-личное. В примере (3) субъект в первом предложении предстает как 3 лицо, но потом оказывается, что рассказчик (подполковник И. Л. П.) принадлежит к этому кружку офицеров, т.е. включен в состав субъектов действия. В этом примере предложение Пили по-обыкновенному можно назвать неполным, поскольку его субъект кореферентен субъекту первого предложения, но как быть с примером (1)? В нем субъект речи (рассказчик) входит в состав субъектов действия, а значит, неопределенно-личным его назвать нельзя, но это первое предложение текста, следовательно, нет той синтагматической зависимости от предтекста, с которой обычно связано понятие неполноты. См. еще пример из лицейского дневника Пушкина: Вчера не тушили свечек; зато пели куплеты на голос: «Бери себе повесу».
Если в дневнике Пушкина форма прошедшего времени соотносится с мы товарищей по лицею и прочитывается однозначно, то в художественном тексте все сложнее: рассказчик мог входить в общество игравших или только незримо присутствовать, быть наблюдателем по праву автора. В эпиграфе к первой главе «Пиковой дамы» есть местоимение они: А в ненастные дни / Собирались они / Часто; / Гнули - бог их прости! - / От пятидесяти / На сто, / И выигрывали, / И отписывали/ Мелом. / Так, в ненастные дни,/ Занимались они / Делом. Местоимение они разграничивает внешнюю субъектную сферу автора (которому принадлежит название повести - «Пиковая дама» - и эпиграфы) и внутренние субъектные сферы рассказчика и персонажей. В первом же предложении текста «Пиковой дамы» расстояние между субъектными сферами диктума и субъектными сферами модуса сокращено до минимума, но не полностью, поскольку первая глава завершается предложением: В самом деле, уже рассвело: молодые люди допили свои рюмки и разъехались. Это предложение, принадлежащее репродуктивному регистру, обнаруживает позицию незримого наблюдателя, что отличает «Пиковую даму» от «Выстрела», в котором рассказчиком является персонаж.
Анализ пушкинских текстов еще раз убеждает нас, что язык Пушкина не укладывается в привычную терминологию формального синтаксиса, поскольку знаменитое начало «Пиковой дамы» нельзя отнести ни к неопределенно-личным, ни к неполным предложениям: неопределенно-личность возможна лишь при изменении порядка слов (У конногвардейца Нарумова играли в карты), а о неполноте можно говорить только с формально-синтаксической точки зрения. По-видимому, следует обратить внимание на семантику предложения: здесь речь идет не просто о действии, а о коллективном действии (мероприятии). В текстах, организованных 1-м лицом рассказчика, подобные глаголы (Однажды праздновали день рожденья Маши) указывают на принадлежность автора к определенному кружку, который часто собирается и к которому оказывается приближенным и читатель. Все это позволяет отнести подобные предложения к средствам «интимизации» [Булаховский 1954: 455-458] - средствам сближения автора и читателя - и еще раз убеждает нас в том, что значимое отсутствие является следствием приспособления конкретной модели предложения к определенной субъектной перспективе текста, средством задания этой субъектной перспективы. Само же предложение следует считать синтаксически (позиционно - абсолютное начало, и субъектно) обусловленной конструкцией.
Если с учетом этих идей рассмотреть список предложений [Русская грамматика 1980: 97] и их грамматические парадигмы, а также списки регулярных реализаций структурных схем, то станет понятно, что в одном ряду «свободных» (по терминологии [Русская грамматика 1980]) структурных схем оказываются как базовые модели, так и их модификации (например, инфинитивные предложения или конструкции с отрицанием), которые в функциональном плане гораздо менее свободны, чем соответствующие базовые структуры. Так же обстоит дело и со списком минимальных структурных схем в учебнике под ред. В.А. Белошапковой [Современный русский язык 1997: 724-727]. Трудно понять, почему при наличии деривационной парадигмы предложение Я должен ехать - это модальный дериват, а Мне нужно ехать - минимальная структурная схема? Почему Была зима и Зима относятся к одной структурной схеме, а Реки чистые и Быть рекам чистыми - к разным?
Коммуникативная грамматика относит предложения Мне нужно ехать и Быть рекам чистыми к структурно-семантическим модификациям моделей: первое - модели «Субъект и его действие» (Я еду / Он едет), второе - «Субъект и его качество» (Реки чистые). Отсутствие субъектной синтаксемы в инфинитивных предложениях указывает на определенное соотношение субъектных сфер, что, в свою очередь, говорит о синтаксической обусловленности, иногда такой же, как и синтаксическая обусловленность так называемых номинативных предложений. Рассмотрим с этой точки зрения предложения в стихотворении О. Мандельштама «Автопортрет»:
В поднятье головы крылатый
Намек. Но мешковат сюртук.
В закрытье глаз, в покое рук -
Тайник движенья непочатый.
Так вот кому летать и петь
И слова пламенная ковкость,
Чтоб прирожденную неловкость
Врожденным ритмом одолеть.
Автор смотрит на себя самого как бы со стороны и соединяет внешний облик с тем внутренним Я. Внешний взгляд и ситуация первого знакомства, узнавания, попытки проникнуть внутрь выражаются полипредикативным именными предложениями, построенными по модели так называемых бытийных предложений: В + предл. п. - Им. п. (В поднятье головы крылатый намек… В закрытье глаз, в покое рук - тайник движенья непочатый). Подобные предложения обусловлены точкой зрения прямого наблюдателя, который одновременно является субъектом мнения и субъектом речи. Во второй строфе узнавание продолжается, но от ситуации наблюдения остается своеобразный речевой жест (вот кому); в рамках информативного регистра появляются модальные модификации (инфинитивные - Так вот кому летать и петь, номинативная - И слова пламенная ковкость и вновь инфинитивная - Чтоб прирожденную неловкость / Врожденным ритмом одолеть). Речевой жест вот кому предполагает определенную дистанцию между субъектом диктума (субъектом качества) и субъектом модуса (субъектом знания, который одновременно является субъектом речи). Но так как стихотворение названо «Автопортрет», мы понимаем, что и субъектом качества оказывается сам поэт: его внутреннее Я должно одолеть его внешнее Я, но это две стороны одного Я.
Синтаксические конструкции, использованные поэтом в рассмотренном стихотворении, нельзя относить к свободным: они обусловлены дистанцией между субъектом сознания и субъектом качества, познающим и познаваемым. Они и обнаруживают эту дистанцию, которая сохраняется даже тогда, когда субъектом сознания и субъектом качества является один и тот же человек.
Еще пример несвободных синтаксических структур - конструкций, занимающих место на периферии синтаксического поля. Это так называемые общие суждения, но не все суждения с «квантором общности», а те, которые выражают общие законы человеческого бытия, или, в «Коммуникативной грамматике», предложения, организующие генеритивный регистр речи. К генеритивному регистру относятся обобщенно-личные модификации предложений - не только «односоставные» (Тише едешь, дальше будешь), но и двусоставные (Безумство ищет, глупость судит).
Предложения генеритивного регистра характеризуются (1) обобщенностью субъекта диктума (все люди, все, кто принадлежит к данному классу), (2) всевременностью диктального предиката (всегда), (3) обобщенностью субъекта модуса (все считают и все знают, что...) и его включенностью в состав субъекта диктума (по данному закону живут все и Я в том числе). См., например, В чужой монастырь со своим уставом не ходят - (1) кто? - так ведут себя все (все воспитанные люди), (2) когда? - всегда, во все времена, (3) кто так думает? - все. Но кроме этих трех смысловых отличий существует и (4), которое позволяет предложениям генеритивного регистра образовывать минитексты. Это - наличие внутренних причинно-следственных отношений: «Если монастырь чужой, то туда не ходят со своим уставом, со своими законами». Еще пример: У злой Натальи все люди канальи = «Если человек зол, то...».
Синтаксически обусловленной оказывается и структурная схема Ни N2. Но за этой структурной схемой скрываются омонимичные синтаксические конструкции: в рамках репродуктивного регистра (В комнате ни звука) подобные генитивные предложения предполагают несовпадение субъекта диктума и одного из субъектов модуса (наблюдателя), а в рамках волюнтивного регистра - совпадение субъекта диктума и одного из субъектов модуса (адресата речи, того, кому запрещают говорить -Тишина! Ни звука!). Но двойное прочтение возможно для немногих существительных (С ним ни слова! - Татьяна не сказала ни слова; Ему ни слова! - Ему не говорите ни слова) - для тех, формы которых соотносимы как с именительным, так и с винительным. Дело в том, что родительный в волюнтивных генитивных предложениях соотносим не с именительным (Шепот. Робкое дыханье - Ни шепота, ни шороха), а с винительным (сделать шаг назад, сказать слово - не сделать ни шага, не сказать ни слова), что и порождает синтаксическую омонимию.
Ни звука в первом понимании (соотносимое с именительным) предназначено для репродуктивного регистра, но допускает и волюнтивное прочтение, правда, не императивное, а оптативное; ср. у И. Анненского:
Когда б не смерть, а забытье,
Чтоб ни движения, ни звука...
Ведь если вслушаться в нее,
Вся жизнь моя - не жизнь, а мука
= ‘хочу, чтобы в моей жизни не было ни движения, ни звука’, которое производно от ‘В моей жизни движения и звуки’. Это Ни звука восходит к модели с типовым значением «Субъект пространственный и его характеристика» (В комнате шум и движения - В комнате ни шума, ни движений - В моей жизни ни движения, ни звука) и располагает большими функциональными возможностями. См. еще пример, в котором родительный с частицей ни принадлежит информативному регистру:
Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,
Ни миражей, ни слез, ни улыбки...
Только камни из мерзлых пустынь
Да сознанье проклятой ошибки.
(Анненский, «Петербург»).
Ни звука во втором понимании (соотносимое с винительным) - экспрессивно-волюнтивная модификация акциональной модели (Всем молчать! Ни звука! И чтоб у меня ни-ни, ни звука!).
Представленный здесь текстовый анализ, по мысли автора данной статьи, должен продемонстрировать (а) объяснительные возможности концепции коммуникативной грамматики и (б) стать аргументом в пользу соединения системного и текстового описания языковых единиц в рамках антропоцентричной лингвистики.
Анализ этих и многих других примеров говорит о необходимости пересмотра критериев разграничения свободных и связанных моделей