Виды имущества, могущие быть предметом мошенничества
Расчленяя это действие А. на его составные части, мы видим в нем выманивание чужого движимого имущества (так как отвлеченная собственность не есть имущество недвижимое), притом выманивание его преступным способом действия, характеризующим мошенничество и не обнимаемым теми узаконениями, которая постановлены специально для преступлений против отвлеченной собственности. Не составляя таким образом особого преступления и удовлетворяя условиям общего, действие А. должно быть признано мошенничеством. Эта мысль подтверждается и точным смыслом ст. 1684 Улож. о наказ.; согласно ей о контрафакции как особом имущественном преступлении может быть речь только в таком случае, когда со стороны виновного не было употреблено «никакого подлога или иного обмана»; след. при наличности их действие рассматривается как такое преступление, в состав которых входит или подлог или обман.
Приведенный случай, ясно, есть лишь один из конкретных примеров и выставленное начало далеко не исчерпывается им. Оно имеет место при всяком выманивании обманом у хозяина отвлеченной собственности его прав вполне или отчасти; но специальным постановлением закон не признает здесь обмана в действии лица, продающего право отвлеченной собственности нескольким порознь: тут применяется наказание ст. 1684; с другой стороны, если выманивание обманом чужой отвлеченной собственности, как имущественной ценности сопровождается похищением авторства, то здесь назначается, наказание по совокупности преступлений (литературная кража—ст. 1683, и мошенничество).
б) Относительно нарушения обманом привилегий на изобретения должно дать противоположный ответ, так как ст. 1363 Улож. создает. из него особое преступление, не обращая при этом никакого внимания на способ действия виновного.
в) Наконец, право фирмы во действующему законодательству состоит в неприкосновенности знаков торгового дома или какого либо производительного учреждения, прикладываемых с дозволения правительства к выделанным или продаваемым ими предметам. Нарушение его может быть произведено различными способами действия. Из них подделка таких знаков и употребление подделанных для прикладывания к выпускаемым в продажу предметам составляет самостоятельное преступление, предусмотренное ст. 1354 Улож.; она, впрочем, по буквальному смыслу охраняет только фирмы русских фабрикантов, заводчиков и торговцев, но 2 (14) июня 1857 года, трактатом о торговле и мореплавании, сила ее распространена и на охранение французских фирм от нарушений в пределах России. Дополняющая этот трактат декларация 6 (18) мая 1870 нашла нужным запретить не только те подделки знаков французских фирм, которые совершаются в пределах России, но и вне ее, лишь бы только в России предметы с такими подделанными фирмами выпускались в продажу; вместе с тем эта декларация ввела то существенное изменение, что, вместо ст. 1354 Улож. назначаются наказания за мошенничество, если указанные фабричные знаки и клейма подделываются в государствах, с которыми у нас не существует международных торговых трактатов; в других же случаях по прежнему должна применяться ст. 1354, так как декларация 6 мая не отменяет трактата 1857 и даже сама
Считается входящею в состав этого трактата, имея равную с ним силу [10]. Но мы увидим, что этот способ действия далеко не удовлетворяет всем условиям мошенничества и потому включение его в это преступление через чур, поспешно. Нельзя, однако, отрицать, что при наличности на стороне способа действия условий мошенничества, право фирмы по действующему законодательству может быть предметом этого преступления, так как оно имеет все условия имущества, стоящего под юридической охраной.
Хотя наша судебная практика еще не представила примеров выманивания отвлеченного имущества посредством обмана, но русская юридическая литература уже успела высказаться по этому вопросу и пришла к тем же результатам, которые указаны мною. Так г. Неклюдов, Руководство II, 641 также признает отвлеченное имущество и, в том числе, право фирмы возможным предметом мошенничества.
Казенное имущество в прежнем нашем законодательстве охранялось более строго, чем имущество частное. Воинские артикулы назначают даже за воровство казенного имущества смертную казнь. Хотя впоследствии указ 1828 марта 22 сгладил различие в наказуемости похищения того и другого, но не далее как в 1833 октября 25 велено было судить всех мещан и купцов империи военным судом за воровство одного из видов казенного имущества — воинского [11]. Свод Зак. совершенно сравнивает похищение казенного и частного имущества и даже для чиновников, которым оно было вверено по службе, назначает обыкновенное наказание за воровство — кражу, с тем лишь различием, что они обязаны двойным взысканием похищенного (ст. 320, 321 Св. Зак. т. ХV изд, 1842). Уложение о наказаниях постановляет: ст. 548. За всякое, особыми какого либо рода в сем уложении или в других постановлениях правилами именно не означенное, похищение казенной собственности, виновные подвергаются тем же наказаниям, которые определяются за похищение собственности частной.
Здесь, однако, разумеется имущество, уже поступившее в казну; что же касается уклонения от платежа податей, пошлин и других дефраудации, то оно не соответствуют условиям мошенничества как по способу действия, так и по условиям предмета нарушения, и потому выделяются законом в особые преступления; таковы контрабанда, ложные показания для уклонения от платежа повинностей и т. под. Установляя некоторые особенные правила для чиновников за растрату и самовольное пользование казенным или вверенным им по службе имуществом [12], ваше законодательство приравнивает совершенное ими похищение с общим, если только оно не переходит в вымогательство или иное служебное преступление.
Усиленная наказуемость нарушений церковного имущества еще старее, чем усиленная наказуемость посягательств на имущество казенное. Уже судебники сравнивают церковную татьбу с головною; Соборное Уложение 1648 относится к ней гораздо строже, чем к обыкновенной татьбе. Тоже продолжается в Своде Законов, который отнес похищение церковного имущества к святотатству. Уложение о наказ. постановляет (изд. 1866);
Ст. 219. Святотатством признается всякое похищение церковных вещей и денег как из самых церквей, так и из часовен, ризниц и других постоянных и временных церковных хранилищ, хотя бы они находились и вне церковного строения. Важность преступления святотатства и наказания за оное увеличиваются, когда оно соединено с оскорблением святыни, с насильственными действиями или со взломом.
Ст. 229. За присвоение денег от кого-либо, данных на свечи или вообще на церковь, или же на содержание монастырей и монашествующих, но еще в имущество церковное не поступивших, виновные подвергаются наказаниям, за присвоение чужого имущества определенным, когда ж без взлома, то лишению всех особенных прав, и преимуществ и ссылке на житье в Сибирь или отдаче в исправительные арестантские роты по 1-й степ. 31 статьи сего Уложения. Если означенные выше сего предметы похищены из лавки, мастерского заведения или иного места, прежде употребления их в богослужении или поступления в церковное имущество, то виновные в сем похищении подвергаются наказаниям, определенным за кражу.
Ст. 232 (Из нее следует, что деньги, находящиеся в церковных кружках или столбах, признаются поступившими в церковное имущество).
Ст. 233. За похищение не из церкви, ризницы или отдельного церковного хранилища, а из какого либо иного места, таких вещей, которые, принадлежа к церковному имуществу, не могут быть почитаемы ни священными, ниже освященными чрез употребление их при богослужении предметами, виновные, смотря по обстоятельствам, сопровождавшим то преступление, подвергаются одному из наказаний, определенных за кражу.
Таковы постановления нашего законодательства о святотатстве Приведенная выше ст. 219, распространяя понятие святотатства на «всякое похищение» церковного имущества, может подать повод думать, что им обнимается и мошенничество в техническом смысле. Но нельзя не обратить внимания, что с одной стороны святотатство существенно зависит от места совершения преступления и выделяется из других видов похищения главным образом благодаря нарушению святости того церковного помещения, в котором оно производится. Вследствие этого даже похищение частного имущества из церковного помещения, с оскорблением святыни, по точному смыслу 2 части 229 ст., признается святотатством. Нарушение же святости церковного помещения законодатель не признает в наличности единственно потому, что в таком церковном помещении совершено какое бы то ни было имущественное преступление; так утайка денег, данных на свечи, в Своде Закон. отнесенная к святотатству, выделена из него Уложением о Наказ. в группу общих имущественных преступлений. След. для признания этого момента в наличности необходим такой способ действия, который носит характер дерзкого игнорирования священной охраны, как кража, грабеж и разбой. Это подтверждается и теми увеличивающими вину обстоятельствами, которые указываются в святотатстве; здесь нашему законодательству знакомы насильственное нападение на церковь и совершение в ней различных насильственных действий над лицами или вещами, явно нарушающих святость церковного помещения; действия, с внешней стороны признающие эту святость, не указаны здесь хотя бы по началам об общих имущественных преступлениях они свидетельствовали об усиленной преступности. С другой стороны, говоря о ненасильственных видах, святотатства, законодатель обращает внимание только на то, было ли оно совершено со взломом или без взлома, и если находит нужным выделить данный случай из святотатства, то относит его к краже. По его мысли, всякое такое святотатство предполагает возможность совершения его со взломом, т. е. предполагает наличность условий кражи. Это весьма рельефно подтверждается ст. 233; похищение церковного имущества из частных помещений наказывается как тот вид кражи, которой соответствует деяние виновного по сопровождавшим его обстоятельствам.
Таким образом, я прихожу к заключению, что выманивание обманом церковного имущества без наличности условий разбоя, грабежа или кражи не составляет святотатства по русскому праву и может быть преследуемо только как обыкновенное мошенничество. Этот взгляд русского права находит себе подтверждение в самой природе святотатства как особого преступления,
В самом деле, выделение его из группы общих нарушений чужого имущества вызвано тем, что святотатство вместе с причинением имущественного ущерба церкви как имущественной единице оскорбляет религиозное чувство верующих, нарушая святость тех помещений, которые предназначены для служения божеству и поставлены под особой религиозной охраной. Это существенное условие святотатства. Но мошенничество не обладает им; здесь виновный не издевается над священным местом, а разве над теми лицами, которым поручена охрана церковного имущества. Вот почему и иноземные уложения, напр., французское и бельгийское, не находят нужным видеть в церковном характере имущества квалифицирующее обстоятельство мошенничества.
Теперь мы должны перейти к вопросу: ограничивается ли предмет мошенничества нарушением права собственности во всех его частях, или он может быть признан и при нарушении некоторых частей его — владения, пользования и распоряжения в отдельности?
С первого взгляда вопрос этот кажется не имеющим никакого основания, так как заглавие раздела XII Улож. редактировано так: «о преступлениях и проступках против собственности частных лиц»; против постановки его можно заметить также, что самовольное пользование чужим имуществом законодатель ставит особняком от кражи и мошенничества (ст. 145 — 150 Уст. о Нак. и др.). Но эти возражения не убедительны.
а) Понятие собственности состоит из совокупности нескольких отдельных понятий и устранение одного из них, напр., владения, еще не устраняет понятия собственности вообще. Так собственность по закону, хотя бы в форме nudum jus, может иметь места даже при отсутствии у лица многих частей ее, каково, напр., долговое имущество.
б) Результат преступного владения или пользования чужим имуществом, как справедливо заметил г. Неклюдов, II, 694, в большинстве случаев заключается в обращении в свою собственность чужого движимого имущества, что равносильно похищению его. Так, напр., выманивание арендного договора на землю за мнимый эквивалент с одной стороны представляет собою нарушение права пользования землею, с другой — нарушение права собственности на принадлежащий хозяину доход с его земли.
в) Не подлежит, конечно, сомнению, что нашему праву не известна кража пользования или владения отдельно от нарушения права собственности на вещь; точно также пользование или владение вещью само по себе не может быть предметом мошенничества, если вследствие его в собственность к виновному не переходит определенное имущество, составлявшее часть или прямой результат того, которым он пользовался или владел и теряемое хозяином этого имущества. Поэтому-то пользование чужим имуществом отошло из кражи и мошенничества к самостоятельной рубрике преступлений. Но если результат пользования, владения или осуществления других прав в чужой вещи одинаков с присвоением вещи, т. е. если прямым последствием пользования или владения является переход к виновному чужого движимого имущества в собственность, то очевидно нет никаких основании выделять из похищений чужого имущества противозаконное приобретение такого пользования или владения. Конечно, далеко не всегда будет в наличности этот результат; во многих случаях пользование или владение чужим имуществом, особенно движимым, состоит в употреблении этого имущества для своих потребностей без разрушения его и без приобретения этим в собственность каких либо отдельных движимых ценностей. Напр., пользование чужим пальто, книгой и пр. не дает виновному ничего больше как более или менее продолжительное употребление этого пальто и книги для своих надобностей. Но отрицать его совершенно невозможно, и притом он имеет место не только при пользовании имуществом недвижимым (приобретение обманом арендного права на землю), но и при пользовании имуществом движимым. Представьте себе, напр., что А. выманил у Б. обманом банковый 5000 руб. билет для получения по нему процентов в течении одного года; в результате своего обмана А. получает в собственность годичные проценты с 5000 р., т. е. 250 р., хотя самый билет выманен им не в собственность, а только во временное пользование. Здесь, очевидно, есть все условия мошенничества на сумму до 300 р. Тот же взгляд проводится нашим законодательством; всякое пользование, в результате которого к рукам виновного прилипает собственность в чужом движимом имуществе и которое приобретено именно для похищения движимого имущества, оно рассматривает как похищение. Отсюда выделен только один случай — самовольное, но не в виде кражи, срывание яблок и других плодов, собирание грибов, ягод и тому подобное; но это выделение, ограниченное требованием, чтоб действие виновного было «не в виде кражи», распространяется только на такие движимые соединенные естественным путем с землею предметы, которые, благодаря своему множеству, в отдельности не известны и потому не имеют цены даже для хозяина вещи. См. Неклюдов, II, 595.
г) 2 ч. ст. 2295 Улож. изд. 1857, замененная п. 5 ст. 174 Уст. о Наказ., предусматривает противозаконную передачу пользования чужим имуществом и постановлена по следующим соображениям: «В Своде Зак. Угол. не упоминается о нарушении прав собственности при отдаче имения в наем, временное владение или на сохранение. Между тем, однако, как видно из дел, нередко случается, что чужое имущество отдается в наем без всякого на то права и дозволения хозяина Сие преступление в большей части случаев есть ничто иное, как один из видов воровства — мошенничества (здесь редакторы, очевидно, разумели те случаи, когда виновный выдает чужое имущество за свое, выманивая тем какие либо ценности у берущего его в наем), с коим мы сравниваем его, ссылалось на ст.2119 (простое мошенничество); кажется, однако, что было нужно упомянуть его особо» [13]. Отсюда ясно, что под нарушением права собственности редакторы понимали также отдачу чужого имущества в наем или временное владение, а след. и приобретение пользования им посредством какого либо преступления.
По всем указанным соображениям я нахожу возможным выставить положение, что предметом мошенничества по русскому праву может быть и приобретение таких входящих в общее понятие собственности прав в чужой вещи, прямым результатом осуществления которых является потеря движимого имущества одною стороною и приобретение его в собственность виновным, хотя бы он не присвоил и не имел намерения присвоить чужую вещь, которую взял в пользование, владение и т. под. [14].
В самом деле, нет никаких логических оснований выделять случаи этого рода из наказуемого похищения чужого имущества, коль скоро способ действия виновного удовлетворяет законным условиям преступления и допускает подобное нарушение. Результаты действия там и здесь одинаковы, одинаково также намерение виновного нарушить чужое имущественное право и самому приобрести над ним господство, включить чужую движимую вещь в сферу своих ценностей. Признавая противоположное мнение, мы бы были вынуждены во многих случаях поставить применение или неприменение уголовного закона исключительно в зависимость от того случайного положения, какое занимает лицо в сделке. Напр. А., владелец земли, заключает договор с Б. об отдаче ему своей земли в аренду. Предположите, что при этом А. совершил какой либо обман, посредством которого побудил Б. выдать сумму, которой он не дал бы, не будучи введен в заблуждение; суд должен будет применить к А. узаконения о мошенничестве. Но переставьте роли и предположите, что обман был совершен Б. и что посредством него он получил наемное право на землю; приняв, что предметом мошенничества не может быть право пользования, вы должны будете освободить Б. от уголовной ответственности. A между тем, какая же разница в объективном и субъективном составе действий А. и Б.?
В нашей практике возник лишь вопрос о том, может ли быть предметом мошенничества право пользования недвижимым имуществом, разрешенный к. с. по делу Шамшевой утвердительно (IV, 322).
Из ряда представленных соображений вытекает:
а) Что предметом мошенничества могут быть и такие вещи, которые уже находятся во владений виновного, если последний выманивает обманом непринадлежащее ему право в этой вещи. Напр. закладчик выманивает обманом у залогодателя закладную квитанцию для присвоения вещи; или получивший деньги за выкуп заложенной вещи обменивает ее другою, и т. под. Другими словами, для понятия мошенничества не требуется похищение владения чужою вещью.
б) Что потому предметом мошенничества не должна быть не непременно вещь материальная, осязаемая, могущая быть увезена или унесена; так напр, право фирмы может быть предметом мошенничества наравне с деньгами и иною движимостью.
в) Что таким образом ближайшим предметом его является скорее чужое имущественное право, чем выражающая его вещь, в том смысле, что последняя может находиться в стороне от преступного действия, вдали от него. И так как одна и та же вещь может быть предметом различных имущественных прав, принадлежащих нескольким лицам, то необходимо обращать внимание, какое именно и чье право в этой вещи было предметом нарушения.
Это замечание весьма важно для определения признака, по которому предметом мошенничества должно быть имущество чужое, не принадлежащее виновному. Если же лицо выманивает обманом свое имущество, то в подобном действии можно по большей мере видеть самоуправство, а никак не мошенничество; с этим взглядом согласен и кас. сенат в решении по делу Фомина (IV, 122). Но определение «своего» и «чужого» представляется несколько затруднительным в тех случаях, где вещь принадлежит виновному не вполне, производимое же им нарушение касается права в этой вещи не принадлежащего ему. Сталкиваясь с этим недоразумением и будучи не в силах разрешить его этим потому, что имущественные преступления обыкновенно совершаются относительно вещи, чужой для виновного во всех ее частях, криминалисты прибегают к своему любимому коньку — что определения законов гражданских не обязательны для уголовных судов. «Понятие чужой вещи в праве уголовном, говорят они, гораздо шире понятия чужой вещи в праве гражданском, и именно под чужою вещью в праве уголовном иногда (?) разумеется и такая вещь, которая составляет собственность подсудимого, но находится в чужом пользовании» [15]. Легко видеть, как не убедителен и, не прочен этот взгляд. Если свое в смысле гражданского права может быть чужим в смысле уголовного права, то значит, возможно преступное нарушение своего права, так как объем и условия прав определяются законами гражданскими, уголовные же имеют своею задачею лишь карать наиболее тяжкие нарушения прав, определенных в другом месте. Проводя последовательно этот взгляд, следовало бы признать возможною кражу своего имущества, отданного в пользование; утайку долга, так как на должное имеет. право кредитор, н т. п. Оспариваемое мнение не решается доводить дело до этих крайностей и прибегает для этого к слову «иногда», бессодержательность которого очевидна каждому. Но и в этих произвольных и неуловимых пределах оно не может подкрепить своего взгляда сколько-нибудь убедительными соображениями, так как оно не может отрицать того факта, что не дело уголовных законов и уголовного права нормировать имущественные отношения.
Повторяем, в утверждении необязательности гражданских законов для уголовного судьи мы видим ни на чем не основанное предположение, лазейку, к которой прибегают или для проведения начал несогласных с законодательными, или для обхода трудностей анализа гражданско-правовых вопросов. Для разрешения затронутого в настоящем параграфе вопроса мы считаем вполне возможным обойтись без него и нас нисколько не смущает, что одна и та же вещь может быть одновременно предметом различных прав различных лиц. Ведь предметом мошенничества признается не движимая вещь, а движимое имущество [16], т. е. чужое имущественное право; последнее же для своей самостоятельности совсем не требует, чтобы ему соответствовала отдельная движимая вещь или вообще отдельный предмет обладания, не подчиненный господству другого имущественного права [17]. Таким образом хотя данная вещь может быть собственностью виновного, но относительно её может существовать также право другого лица и нарушение им этого права есть нарушение чужого имущества. Если такое нарушенное право и примененный виновным способ нарушения соответствуют требуемым в мошенничестве условиям, то о наличности наказуемого мошенничества не может представиться никаких сомнений. Напр., я продал Петру право на получение процентов с принадлежащего мне и переданного ему для этого банкового билета, или право на получение выигрыша; затем, узнав, что мой билет сделал хороший выигрыш, или, не желая оставить за Петром право получать проценты с моего билета, я посредством обмана выманиваю у него свой билет и таким образом лишаю его принадлежащего ему имущественного права на проценты или на выигрыш. Я по закону совершил мошенничество в первом случае на сумму стоимости процентов, в втором—на сумму выигрыша.
Этот взгляд поддерживается и кассационным сенатом, хотя, впрочем, решение, высказывающее его, нельзя назвать верным, так как сенат смешал имущественный ущерб с опасностью для имущественной сферы лица (см. ниже), признав предметом мошенничества даже последнюю. Псковской окружной суд в деле Волейко и Фролова требовал для признания мошенничества, чтобы виновный не имел права собственности на ту вещь, которая стала предметом преступления; поэтому обманные действия относительно собственных вещей, подлежащих продаже за долг другому лицу, он отказался признать преступным похищением чужого имущества, Но сенат (IV, 321) нашел, что как скоро определенное имущество лица стало обеспечением имущественного права другого (что, при отсутствии заклада, начинается только с момента описи), то оно может быть предметом мошенничества со стороны самого собственника. Правда, в деле Волейко представлялось лишь притворное обязательство ко вреду прав кредитора, что вовсе не соответствует условиям обмана как способа действия его, но это уже другой вопрос.
На основании этого же начала, разделяемого и судебною практикою, для признания имущества «своим» в делах о мошенничестве вовсе не следует требовать, чтоб виновному принадлежала та именно вещь, которую он выманил посредством обмана; достаточно, чтобы ему принадлежало выманенное им право, так что приобретением вещи он только делает возможным осуществление своего права, все равно, опирается ли оно на формальные документы или нет. В краже, наоборот, вопрос ставится о тождестве похищенной вещи с вещью, принадлежащею виновному, и если напр., я краду у закладчика не заложенную мною, а другую хотя и равноценную вещь, то о наличности кражи не представляется никаких сомнений. Поэтому выманивание обманом должной мне или равноценной долгу вещи не составляет мошенничества, так как я осуществляю свое имущественное право. Этот взгляд признан и уг. кас. сенатом в решении по делу Фомина (IV, 122). Фомин послал к Бабанову работника с 35 руб. для покупки мяса; свесив мяса на всю эту сумму и получив деньги, Бабанов затем отпустил мяса только на 13 руб., а остальные 22 руб. удержал за долг ему Фомина, который, впрочем, долга этого при разбирательстве не признал. Бабанов был подвергнут ответственности только за самоуправство, что одобрено сенатом.
Рассмотрение видов имущества, могущих быть предметом мошенничества, приводит к тому заключению, что предмет его и кражи не Одинаков. С одной стороны он шире, что обусловливается способом действия, благодаря которому многие виды имущества оказываются гарантированными против кражи и беззащитными от мошенничества; таковы право фирмы, права отвлеченной собственности, права в чужой вещи, обязательственные отношения и пр. В этом отношении с мошенничеством ближе сходится другое имущественное преступление, не имеющее у нас того значения, какое придает ему уголовное право западной Европы под названием вымогательства, extorsion, Erpressung. Под ним разумеется побуждение лица посредством насилия отказаться в пользу виновного от какого либо имущества или выдать на себя какое либо обязательство и т. под так что, оно обнимает всякое имущество в тех же размерах, как и мошенничество. У нас также существует преступление вымогательства, но оно разбито на несколько, совершенно отдельных видов: насильственное побуждение к выдаче на себя обязательств (ст. 1686, 1687 Улож.), грабеж и разбой в смысле насильственных действий, которыми другое лице побуждается передать виновному какую либо наличную вещь (ст. 1627, 1637) и служебное вымогательство (ст. 377 Улож.)— Различие предмета мошенничества и кражи вытекает само собою из различия способа действия; в том и другом преступлении; поэтому оно обыкновенно не указывается законодательствами, которые с полным основанием могут предоставить разработку этого вопроса деятельности юристов. В самом деле, мы повсеместно замечаем, что судебная практика понимает предмет мошенничества гораздо шире, чем предмет кражи и, след., не считает их тождественными [18]. Но криминалисты— теоретики, высказывая приводимыми ими примерами свое согласие с взглядами судебной практики, продолжают утверждать в общем определении мошенничества, что предмет его и кражи один и тот же [19]. Они забывают, что различие в способе действия обусловливает и различие в предмете нарушения, так что хотя законодатель, указывая способ действия мошенничества, имеет полное право удержаться от указании тех влияний, какие производит характер действия на объем предмета нарушения, но наука не может сваливать с себя этой обязанности.
Но, с другой стороны закон, придавая чересчур большое значение способу действия кражи как тайному похищению, не ограничивает ее нарушением имущественных прав. Так в ст. 1657 и 1658 Улож. о наказ. к