Xreferat.com » Рефераты по государству и праву » Суд присяжных по реформе 1864 года

Суд присяжных по реформе 1864 года

подсудимый.) обещал дать нам, всем присяжным заседателям, 10 р., если мы его оправдаем... Хорошо было бы, если бы он дал хоть по полтиннику на брата». Конечно, не всегда взятка выражалась столь мизерной суммой. Порой, взяткодатели жаловали присяжным 100 р. на всех, но и в этих случаях «цена» совести каждого не была слишком высокой: всего — 5-7 р. на брата1.

Существовал и еще один, весьма распространенный, способ «задобрить» присяжных - угощение в трактире, часто сочетавшееся с небольшим денежным вознаграждением. В 1870 г. прокурор Калужского окружного суда докладывал начальству о работе суда в Боровске: «В одну из бывших там сессий некоторые из присяжных заседателей были угощаемы частными лицами, заинтересованными в исходе дела. Эта сессия изобиловала оправдательными приговорами».

Однако тяжелое материальное положение присяжных не было единственной причиной взяточничества в пореформенных судах. Как считают криминологи, материальное обеспечение не может служить универсальной защитой от взятки. «Нет такой зарплаты, - писал А. Кирпичников, - которую нельзя «переплюнуть» взяткой». Чтобы более эффективно бороться с этим злом, следовало на время сессии оградить присяжных от общения с кем-либо2.

В пореформенных судах найти присяжного для «переговоров» было очень просто. Обычно крестьяне, прибыв на сессию в город, селились на каком-нибудь постоялом дворе. Их общение с городскими жителями, в том числе и теми, с кем предстояло встретиться в зале суда, никак не ограничивалась и не регламентировалась. Как правило, каждый в городе знал, где остановились «господа присяжные», и имел возможность с ними посекретничать. Ведь в провинции трудно избежать даже случайных встреч...

Нужно сказать, что уровень взяточничества во многом зависит и от уровня правовой культуры, который у большинства присяжных был весьма низок. Как правило, люди имели слабое представление об уголовном законодательстве и весьма своеобычно воспринимали степень противозаконности тех или иных деяний. Взяточничество же многим представлялось не очень тяжким и серьезно наказуемым преступлением, о чем свидетельствуют и уголовные дела. В некоторых из них поражают обстоятельства передачи взятки: нередко крестьяне шли за «гонораром» к подсудимым домой, не скрывая, зачем идут.

Например, в уже упомянутой Жиздре Калужской губернии крестьяне, во время поисков дороги к дому подсудимого, откровенно объясняли причину поисков. Однако на месте оказалась только его жиличка, с которой один из присяжных честно поделился: «Мы столько греха на себя берем, принимая присягу! Ведь на нашем решении все основывается. Вот Писарева надобно в Сибирь, а мы его защитили»1.

В Ржеве, после оправдания одной женщины, присяжные и подсудимая встретились в беседке, находившейся напротив... квартиры товарища прокурора. В другом случае жена подсудимого была обманута присяжным: взяв 100 р., он пообещал уговорить всех остальных, но вот незадача - приговор был вынесен обвинительный. Правда, присяжный женщине деньги вернул, после чего она рассказала первому встречному, как ее обманули.

Конечно, большую роль играют традиции и обычаи, являющиеся, как отмечают криминологи, серьезным криминогенным фактором. «Традиции давать и брать взятки, - пишет Л. Дашкова, - считаются наиболее устойчивыми»2. Потому огромное значение имела борьба со взяточничеством в государстве в целом, т.е. искоренение отношения к взятке как к обычному явлению.

Нужно сказать, что в николаевской России взятка была обязательным атрибутом работы не только судебного ведомства, но и всех остальных органов власти. Когда Николай I велел выяснить, кто из его 58 губернаторов не берет деньги, III Отделение доложило: только двое игнорируют подобный способ обогащения.

«Ветер перемен» 60-х гг. не смог ликвидировать эту привычную «болезнь» русской бюрократии. Тем более что тогда появились и новые поводы брать и давать взятки: платили военным присутствиям за освобождение от призыва, «задабривали» избирателей при выборах в земское собрание, словом, взятка оставалась обычным явлением русской жизни, а во многих случаях - осознанной необходимостью. Естественно, такая атмосфера не способствовала искоренению взяточничества в судах.

Вместе с тем изучение уголовных дел показывает, что в пореформенных судах, если возникало подозрение в подкупе, на это глаза, как правило, не закрывали. Однако факт взятки обнаруживался чаще всего случайно. Поводом для начала дознания служили слухи, которые не всегда были обоснованны; в таких случаях дело прекращалось на начальной стадии. Прокурорский надзор реагировал на подозрительные обстоятельства в основном тогда, когда о взятке было известно всем и везде. Когда же присяжные в сопровождении подсудимого или его родственника до суда совершали вояжи по трактирам, прокуроры редко били тревогу. На высоте оказался товарищ прокурора в Сапожке Рязанской губернии, где по инициативе прокурорского надзора дело подсудимого, угощавшего присяжных в трактире, было перенесено на другую сессию и поставлено на слушание первым. Проявил бдительность и прокурор во Ржеве, когда под его окном состоялась подозрительная встреча оправданной подсудимой и присяжных, а в Боровске чины судебного ведомства забеспокоились только тогда, когда «вождение» присяжных по трактирам приняло неслыханный размах.

Но, как бы то ни было, в целом судебная реформа существенно оздоровила систему органов правосудия. В этом отношении показательно заявление прокурора Владимирского окружного суда, писавшего в отзыве о работе мировых судей:

«Что касается нравственного характера деятельности гг. участковых мировых судей, то, прежде всего, нельзя не найти, что, по крайней мере, до настоящего времени лихоимство, взятка не были замечены между ними, если и были жалобы и слухи о каких-либо незаконных поборах в камерах некоторых гг. мировых судей, то это были мелочные взятки, взимаемые письмоводителями или лицами канцелярий судов»1. Но, как говорится, прокурор - есть прокурор, он заинтересован в защите чести мундира, чего не скажешь о прессе и мемуаристах, рассказывавших о пореформенных судах. Так вот, периодические издания самого разного толка среди бед мнимых и реальных нового правосудия не спешили называть взяточничество.

Среди недостатков людей, находившихся на службе в судебном ведомстве, отмечались пьянство, невежество, раболепие перед начальством, но ни разу не упоминались лихоимство и мздоимство. Конечно, наивно полагать, что взяточничества не было вообще. Отсутствие уголовных дел, возбужденных против судей и лиц прокурорского надзора, вовсе не означает, что не было нечестных служителей Фемиды, Однако вряд ли после 1864 г. прокуроры и судьи, берущие взятки, научились это делать намного ловчее, чем до реформы. Правильнее допустить, что незаконные поборы могли иметь место, но в связи с высокой латентностью данного преступления остались нераскрытыми.

«Взятка - явление не только древнейшее, как проституция, но и такое же непременное и вечное», - писал А. Кирпичников2. Возможно. Тем не менее, в пореформенный период в судебном ведомстве эта «болезнь» проявлялась лишь эпизодически.

Князя В. Мещерского нельзя назвать сторонником судебной реформы: он противился ее идеям, называя себя убежденным консерватором. «Симпатий к этому (т.е. судебному.) ведомству и к новым Судебным уставам я никогда не питал», - писал он1. Суд присяжных, по его выражению, подходит России как корове - седло, «но должен сказать, что первые годы введения и действия новых судебных учреждений были блестящими страницами честных нравов во всей области русской Фемиды. Это был какой-то весенний воздух, где ободряюще веяли ароматы честности, и где каждый из нас в то время чувствовал, что этот, часто накрахмаленный, часто педантичный, часто либеральный новый слуга юстиции исполнял задачу честности, на себя принятой собственным вдохновением. Это был, какой-то праздник честности».

Постепенно «ароматы честности» стали оказывать влияние и на обыденное правосознание. «Несколько раз я в прошениях потерпевших, подававшихся не лично, находил некрупные ассигнации, - писал судебный следователь Н.Давыдов, проводивший реформу в Тамбовской губернии, - такие случаи встречались, конечно, не у одного меня, однако года через три по введении реформы не стало слышно о взяточных предложениях». Любопытно, что взятки прилагались и при вполне законных и обоснованных прошениях.

Одним словом, эти исторические уроки очень полезны для тех, кто занимается подготовкой и проведением современной судебной реформы. Прежде всего работники правоохранительных органов, а также присяжные заседатели должны быть материально обеспечены. Именно крайнее безденежье вынуждало присяжных XIX в. принимать «подношения».


III. А.Ф. КОНИ О СУДЕ ПРИСЯЖНЫХ


По мнению ряда юристов, в частности, М.В. Немытиной. Закон о суде присяжных от 16 июля 1993 г. представляет собой синтез не только положений современных западных моделей суда присяжных (преобладает англосаксонская модель), дополненных элементами советского уголовного процесса с присущим ему обвинительным уклоном, но и Судебных уставов 1864 г.1 В этой связи полезно вспомнить о борьбе мнений вокруг суда присяжных заседателей во второй половине XIX в., когда у суда присяжных были как сторонники, считавшие его «судом общественной совести», «судом жизненной правды», «судом здравого смысла», так и противники, называвшие его «судом улицы», «судом толпы».

Судебные уставы 20 ноября 1864 г. провозгласили принципиально новую организацию судебных органов в стране, принципиально новые формы судопроизводства, прогрессивные по своему объективному содержанию. Наряду с бессословными началами построения, провозглашением несменяемости судей, независимости суда от администрации, гласностью, устностью и состязательностью процесса. Судебные уставы вводили институт присяжных заседателей, которые участвовали в рассмотрении уголовных дел в окружном суде. В общем виде суд присяжных представлял в то время следующее. По российскому законодательству, принятому в 1864 г. (в том числе Уставу уголовного судопроизводства), суд присяжных образовывался из двух коллегий. В одну из них входило не менее трех судейских чиновников: председатель и члены суда, или, как их еще называли, коронные судьи. Вторая коллегия состояла из двенадцати присяжных заседателей. Список присяжных для каждого окружного суда составляли особые комиссии, назначенные земскими собраниями. В список включались лица, соответствующие определенному имущественному цензу и, по отзыву полиции, «благонадежные». Для рассмотрения конкретного дела коллегия из двенадцати заседателей формировалась по жребию. Задачи коронных судей и присяжных заседателей были разные. На вопрос, виновен ли подсудимый, и на другие вопросы фактического характера должны были отвечать только присяжные. Вопросы же применения права относились к ведению коронных судей. Председательствующий в своем напутствии (резюме) разъяснял присяжным, какие обстоятельства имеют значение для дела и какими правилами следует руководствоваться в оценке доказательств. В частности, он должен был напомнить присяжным, чтобы они были свободны от всякого увлечения к обвинению или оправданию подсудимого и определяли виновность или невиновность подсудимого, на основании всех обстоятельств дела по внутреннему убеждению. Одновременно с напутствием председательствующий вручал присяжным лист с вопросами, подлежащими разрешению. «От вас, господа присяжные заседатели, зависит решить их (подсудимых) участь»,1 — так словами А.Ф. Кони в одной из обвинительных речей можно выделить главную задачу присяжных заседателей. Затем присяжные удалялись в совещательную комнату и под руководством избранного ими старшины обсуждали поставленные вопросы. Решение (вердикт) принималось большинством голосов в форме односложных («да» или «нет») ответов на поставленные судом вопросы. Ответы эти вносились в опросный лист. В случае оправдательного вердикта председатель немедленно объявлял подсудимого свободным от суда и от содержания под стражей, если он состоял под арестом. При обвинительном вердикте присяжных коронные судьи назначали наказание. Пересмотр вышестоящим судом вердикта присяжных, по существу, с фактической стороны (в апелляционном порядке) не допускался. Приговор, основанный на этом вердикте, мог быть отменен Сенатом по мотивам нарушения процедурных правил (в кассационном порядке). Поводами к кассационной отмене приговоров устанавливались: 1) нарушение существенных форм и обрядов судопроизводства; 2) явное нарушение прямого смысла закона и неправильное толкование его при определении преступления и рода наказания; 3) вновь открытые обстоятельства, обнаруживающие невиновность осужденного или подложность доказательств, на которых основан приговор2.

Мы остановимся на точке зрения на суд присяжных известного юриста А.Ф. Кони (1844-1927 гг.), которого причисляют к сторонникам этого правового института. Мемуары А.Ф. Кони — один из важнейших и интереснейших источников изучения русской жизни конца XIX — начала XX в.в. вообще и уголовной юстиции в частности. Значительное место в наследии А.Ф. Кони отведено работам и воспоминаниям (в том числе обвинительные речи и руководящие напутствия присяжным заседателям), всецело посвященным суду присяжных или так или иначе затрагивающим этот правовой институт. Более половины века А.Ф. Кони отдал служению юстиции, постепенно поднимаясь по ступенькам иерархической лестницы судебно-прокурорского ведомства царской России. Он был помощником секретаря Петербургской судебной палаты, секретарем прокурора Московской судебной палаты, товарищем прокурора судебного округа в Харькове, Петербурге, самарским губернским прокурором, прокурором Казанского и Петербургского судебных округов, прокурором, а затем председателем Петербургского окружного суда, обер-прокурором уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената, короткое время работал в аппарате Министерства юстиции и более 25 лет был сенатором, находясь на вершине судебного Олимпа дореволюционной России. Об А.Ф. Кони без всяких натяжек и оговорок можно говорить как об академически образованном, неподкупно честном и выдающемся юристе, соединившем в себе глубочайшие правовые сведения со спокойной твердостью всегда глубоко обдуманных и строго беспристрастных действий.

Итак, главным устоем нового суда был суд присяжных, всякий приговор которого прежде всего, по мнению А.Ф. Кони, «...должен был удовлетворять нравственному чувству людей, в том числе и самого подсудимого»1.

«Тревожные предсказания и сомнения не поколебали, однако, составителей Уставов, ― писал А.Ф. Кони. — Их не устрашило сострадательное отношение простого русского человека к осужденному, к «несчастному», и они смело положились на здравый смысл и нравственную чуткость народа».1 По мнению А.Ф. Кони, суд присяжных — это драгоценное здание, воздвигнутое в лучшие годы и лучшими людьми царствования Александра II, и судьи в этом здании — судебные деятели, а не судейские чиновники. «...Лучшая, благороднейшая, основанная на доверии к народному духу часть этой (судебной) реформы»,2 — писал А.Ф. Кони о суде присяжных, имея в виду его независимость от чиновничества. В суде присяжных он видел одну очень важную особенность: возможность примирить строгие требования закона с голосом сострадания к его нарушителю. «Вам (присяжным заседателям) принадлежит широкое, ничем не стесняемое право давать снисхождение, и слово снисхождения, сказанное вами, обязательно для суда».3 О другой особенности суда присяжных А.Ф. Кони в одном из своих напутствий присяжным заседателям высказался следующим образом: «Вы разрешите этот вопрос только по внутреннему убеждению вашему, не вступая на путь юридических тонкостей, чуждых вашему призванию судей по совести»4. Повсеместное отсутствие требований от присяжных мотивировки их решения, по мнению А.Ф. Кони, «...есть самое яркое признание свободы судейского убеждения».5

Как известно, суд присяжных подвергался в то время критике главным образом за то, что он выносил значительное число оправдательных приговоров. Особой силы достигла эта критика, когда был вынесен оправдательный приговор по делу В. Засулич. С цифрами в руках А.Ф. Кони показывал неосновательность мнения, будто суд присяжных не осуществляет репрессивную политику, систематически оставляя безнаказанными преступников. Так, если на протяжении ряда лет обвинительные приговоры окружного суда, вынесенные без присяжных, составляли 74,5% к общему числу приговоров, а обвинительные приговоры судебной палаты с участием сословных представителей — 68%, то соответствующий показатель суда присяжных составил лишь немногим меньше — 65%. И это при том, что присяжным приходилось рассматривать наиболее сложные и спорные дела1.

А.Ф. Кони потратил немало сил и энергии на то, чтобы вскрыть подлинные причины оправдательных приговоров, выносимых присяжными заседателями. Он указывал: «Присяжных спрашивают не о том, совершил ли подсудимый преступное деяние, а виновен ли он в том, что совершил его; не факт, а внутренняя его сторона и личность подсудимого, в нем выразившаяся, подлежат их суждению. Своим вопросом о виновности суд устанавливает особый промежуток между фактом и виною и требует, чтобы присяжные, основываясь исключительно на «убеждении своей совести» и памятуя свою великую нравственную ответственность, наполняли этот промежуток соображениями, в силу которых подсудимый оказывается человеком виновным или невиновным».2 И поэтому присяжные нередко, установив факт совершения подсудимым преступления и не найдя его личной вины в этом, выносили оправдательный вердикт. В то же время, пытаясь дать объяснение большому числу оправдательных приговоров в суде с участием присяжных заседателей в тех случаях, когда присутствует сомнение в виновности при наличии преступного деяния в силу невменяемости подсудимого в момент совершения преступления, А.Ф. Кони отмечал: «Когда присяжному заседателю, сомневающемуся в здравом рассудке подсудимого при совершении его деяния, предоставляется на выбор лишь обвинение или оправдание, едва ли возможно сомневаться в его выборе. Относясь совестливо к своим обязанностям и памятуя, что от его слова очень часто зависит вся судьба человека, им судимого, присяжный заседатель, конечно, скажет это слово за оправдание — и скажет его не только в силу глубокого правила in dubio mitius (в сомнении смягчаюсь), но и из чувства нравственного самосохранения».3 А.Ф. Кони утверждал, что можно не соглашаться с тем или иным оправдательным приговором суда присяжных, но его всегда можно понять и объяснить. Оправдательные приговоры суда присяжных во многих случаях содержали в себе критику действовавших тогда законов, с которыми не могло примириться правосознание присяжных заседателей.

В этом контексте принципиальное значение А.Ф. Кони придавал оправдательным приговорам, вызывающим недоумение и даже возмущение с узкой правовой точки зрения, но понятным и объяснимым с этических позиций. Отстраненные в силу закона от решения вопросов о применении уголовного права присяжные выносили оправдательные приговоры, когда считали справедливым и милосердным освободить виновного от сурового наказания. В таких случаях, как отмечал А.Ф. Кони, наделенные нравственным чувством, присяжные кладут на одну чашу весов тяжесть содеянного, а на другую — душевные и физические страдания, материальную нужду, которые толкнули подсудимого на преступление, пребывание под стражей, подчас чрезвычайно длительное, до суда. Присяжные также не могли отрешиться от представления о развращающем воздействии мест, где осужденные отбывают наказание. И бывало так, что приговор присяжных, быть может, и не правилен юридически, но он верен нравственному чутью; он не согласен с мертвой буквой закона, но в нем звучит голос житейской правды; общество не может отказать ему в сочувствии (как это было в случае с оправданием В. Засулич). Милосердие, побуждавшее присяжных оправдывать подсудимого, когда, несомненно, содеянное им преступление вызвано острой нуждой или бесчеловечностью потерпевшего, в глазах А.Ф. Кони являлось более высоким благом, нежели механическое следование букве закона.

Непоколебимую веру в суд присяжных выразил А.Ф. Кони в руководящем напутствии присяжным по одному из дел: «Вашему разрешению подлежит трудное дело. Желаю вам выйти из него с величайшей принадлежностью судьи — спокойною совестью пред обществом, которое вы должны ограждать и от осуждения невиновных, и от безнаказанности виновных».1 В оправдательных приговорах при бесспорной доказанности обвинения по делам, затрагивающим интересы самодержавного государства, подобно процессу В. Засулич, А.Ф. Кони находил «драгоценное для политика указание — указание на глубокое общественное недовольство правительством и равнодушие к его судьбам».2 В этом смысле А.Ф. Кони так отзывался о суде присяжных: «Наряду с исключительными судами, не внушающими к себе ни доверия, ни уважения, есть суд, который, соблюдая все гарантии правосудия и давая все средства защиты обвиняемому, умеет достигать справедливых приговоров, не возмущая совести общества и в то же время научая его узнавать собственные язвы...».3 Подчеркивая важное общественное значение суда присяжных, А.Ф. Кони отмечал его благотворное влияние даже на законы. Влияние не приговорами, постановленными судом присяжных, а фактами, им раскрытыми. В этом он видел великое значение гласности суда.

А.Ф. Кони не раз отмечал значение суда в правовом воспитании присяжных — представителей народных масс — и педагогическую роль этого нового правового института: «...Люди, оторванные на время от своих обыденных и часто совершенно бесцветных занятий и соединенные у одного общего, глубокого по значению и по налагаемой им нравственной ответственности дела, уносят с собой, растекаясь по своим уголкам не только возвышающее сознание исполненного долга общественного служения, но и облагораживающее воспоминание о внимательном отношении к людям и о достойном обращении с ними».4

Не все, однако, и не везде шло гладко — сказывались временные, преходящие, частичные недостатки суда присяжных. Наряду с другими причинами объяснялось это еще и тем, что далеко не все сословные представители, слишком долго заслонявшие и заглушавшие собой идею правосудия, ставя на его место условное и столь часто произвольное применение закона, были подвергнуты упразднению и преданы служебной кончине. Из-за чего каждый, кому приходилось с ними соприкасаться, в особенности те, кто составлял личный состав другой, нежели судьи, части судебных учреждений, выносили из суда удручающее впечатление.

А.Ф. Кони констатировал и ошибочные решения, иногда принимаемые присяжными заседателями. Был даже случай, когда А.Ф. Кони добился отмены Сенатом решения присяжных. Но причины этих ошибок он видел не в демократических началах деятельности суда присяжных, а в привходящих обстоятельствах.

А.Ф. Кони не раз отмечал, что для присяжных заседателей не должно быть важных и неважных, рядовых и показных дел; всякое дело, разбирающееся в суде, является важным для судьбы подсудимого и для интересов правосудия (А.Ф. Кони называл это «равномерным для всех правосудием»). «...Перед судом по Судебным уставам нет богатых и бедных, нет сильных и слабых, а все равны, все одинаково ответственны»1.

Вместе с тем были (и есть!) дела, которые требовали особого внимания судей, присяжных заседателей и сторон, — никакого противоречия с требованием равномерного правосудия здесь нет, зато делается верный акцент в актуальной социально-правовой проблеме «суд — общественное мнение». Вот позиция А.Ф. Кони в этом вопросе. «Общество, — писал он, — должно верить в свой суд, должно уважать его деятелей, и оно будет с доверием относиться к его ежедневной, рядовой деятельности и его приговорам о безвестных Иванах, Сидорах, Егорах, когда по привлекающим общее внимание делам, по делам, волнующим и выходящим из ряда, оно будет видеть, что суд спокоен и действует безмятежно, не утаивая ничего, ничего не изменяя, не прибегая к исключительным способам и приемам. Вера в правосудие поддерживается не тысячами ежедневных справедливых приговоров, а редкими случаями, когда можно было опасаться, что суд станет угодливым, потворствующим, прислуживающимся...».2

Теперь о другом, казалось бы, на первый взгляд близком к этому вопросу. Его суть А.Ф. Кони изложил в одной из обвинительных речей: «...Суд (а суд присяжных в особенности), оставаясь живым организмом, а не мертвым механизмом, не может не отражать в своем приговоре голоса общественной совести, которая выражается и в твердом словеса кона, и в проникающем этот закон духе. И если пред судом есть доказанное обстоятельство, оскорбляющее такую совесть, — суд исполняет свою обязанность, произнося слово осуждения без той ложной чувствительности, за которою столь часто скрывается черствое равнодушие к положению потерпевших»1.

Как видим, здесь нет и намека на что-либо близкое к положительному решению проблемы «от общественного мнения — к суду» в плане зависимости суда от влияния общественных страстей. Требование общественной совести, выражающееся в букве и духе закона, — это не давление «благодушного свойства» с целью простить виновного (не оправдать, а именно простить «ввиду долговременного содержания его под стражей на предварительном следствии») или оказать ему снисхождение при отсутствии смягчающих обстоятельств. Общественная совесть — это не ослепление мягкостью и терпением, когда в область забвения отходят даже такие вечные понятия и требования, как «не убий», «не укради» и т.д., и живые впечатления происходящего на суде отодвигаются на задний план благодаря «случаю, обстановке или личным видам обвиняемого».

Вместе с тем общественной совести должна быть столь же чужда и обрисовка портрета подсудимого и им содеянного кистью, погруженной в довольно мутные краски, рисующие того с непривлекательной и отчасти даже грязной стороны. Нет, заявлял А.Ф. Кони, в нравственных правилах человека такой черты, которая лишала бы его права на уважение, заставляла бы предполагать его неспособным на благородные поступки. Увлечения, а тем более минутные, могут не помешать человеку остаться честным, стойким и строгим во взгляде на свои обязанности.

«...Суд общественного мнения, — сказал А.Ф. Кони в одной из обвинительных речей, обращаясь к присяжным заседателям, — не есть суд правильный, не есть суд, свободный от увлечений; общественное мнение бывает часто слепо, оно увлекается, бывает пристрастно и — или жестоко не по вине, или милостиво не по заслугам. Поэтому приговоры общественного мнения... не могут и не должны иметь значения для вас. Есть другой, высший суд — суд общественной совести. Это — ваш суд, господа присяжные».1 Основное и главное — это то, что «всю силу своего разумения» присяжные заседатели, согласно принимаемой им присяге, должны обращать к обстоятельствам, на которых основывается обвинение. «...Вы, — говорил А.Ф. Кони, обращаясь к присяжным заседателям в качестве председателя окружного суда по делу В. Засулич, — должны помнить только то, что увидите и услышите на суде, и помнить, что-то, что вы слышали вне стен суда, были мнения, а то, что вы скажете, будет приговор; то, что вы слышали вне стен суда, не налагает на вас нравственной ответственности, а ваш приговор налагает на вас огромную ответственность перед обществом и перед подсудимой, судьба которой в ваших руках. ...Вы обязуетесь судить по убеждению совести, не по впечатлению, а по долгому, обдуманному соображению всех обстоятельств дела; вы не должны поддаваться мимолетным впечатлениям, вы должны смотреть во всех обстоятельствах дела на их сущность».2 «...Вы должны разрешить указанные мною вопросы по совести и убеждению, основанному на всем здесь виденном и слышанном»,3 — не раз звучало в руководящих напутствиях А.Ф. Кони присяжным заседателям. И еще: «Помните (господа присяжные заседатели), что одно из условий отправления действительного правосудия — слушать голос своей совести и не заботиться о том, «что скажут». Если следует вам помнить о ком-нибудь, так это о честных людях..., сердца которых жаждут справедливости, состоящей в оправдании невиновного и в признании вины за виновным».1 Чувства этих людей для присяжных должны быть дороже всего, в том числе и выводов законодателей. Ведь публика судит о подсудимом и его деянии по газетным отчетам.

А.Ф. Кони твердо верил в справедливость присяжных, этих, как он их называл, «людей практической жизни». Ведь суд присяжных, по мнению юриста, «...не механизм и не отвлечение от жизни, а живой и восприимчивый организм, приходящий в самое непосредственное и богатое разнообразными последствиями соприкосновение с явлениями общежития»,2 служа одновременно и одним из регуляторов общественной жизни, и правдивым ее отражением. «От присяжных, как от людей практической, а не кабинетной жизни, нельзя требовать, чтобы они замкнулись в оценку подлежащего их рассмотрению события без всякого заглядывания вперед и оглядки назад».3 Не надо забывать, что суд, рассматривая преступное деяние, осуждает подсудимого за те стороны его личности, которые выразились в этом деянии, а не за всю его жизнь. А.Ф. Кони не сомневался в беспристрастности и

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: