История и методология криминалистики
Эти принципы подхода к изучению объективной действительности, получившие всестороннее освещение в теории отражения, диктуют необходимость уточнения и совершенствования сложившихся понятий и определений. Безусловно, прав П. Копнин, считавший, что “предмет самых различных наук непрерывно подвергается изменению в связи с ростом знания, прогрессом общественного развития в целом. Во многих областях современной науки происходят самые жаркие дискуссии о предмете и содержании этих наук. Такой процесс не случаен, и касается он не только новых областей знания вроде кибернетики, но и давно сложившихся, таких, как математика, физика, химия, биология и другие”[28]. Совершенно естественно и то, что этот процесс не мог не коснуться и криминалистики, весьма бурно развивающейся в последнее время.
Определение предмета криминалистики нуждалось в пересмотре, во-первых, потому, что оно было неполным, ибо не отражало целого ряда “традиционных” сторон предмета криминалистики, таких, например, как изучение способов совершения преступлений, различных механизмов следообразования, не охватываемых понятием средств, приемов и методов работы с доказательствами.
Определение предмета криминалистики нуждалось в пересмотре, во-вторых, — и это главное — потому, что оно не соответствовало современным требованиям, которые предъявляются к определению предмета науки как формы отражения человеком объективной действительности, как области знания.
С позиций логики, как справедливо указывает А. И. Ракитов, “науку можно рассматривать как систему знаний о законах и основных свойствах определенной предметной области, подтвержденных данными эксперимента и наблюдения и фиксированных в определенной знаковой системе — языке науки. В качестве единицы научного знания могут выступать отдельные предложения или группы предложений, сформулированные на соответствующем языке науки и содержащие информацию о свойствах основных объектов. Если согласиться с тем, что основное отличие научного знания от обычного здравого смысла заключается в том, что первое выражает знания о законах, а второй дает лишь сведения о неустойчивых предметно-ориентировочных связях, то следует признать, что содержанием и главной целью любой системы научных знаний является формулирование тех или иных законов для избранной системы объектов”[29]. Еще более четко эту мысль выразил академик Кедров: “Очевидно, что любая наука вообще, если только это подлинная наука, а не скопище фактов, не свалка эмпирического материала, изучает и явления, и сущность своего предмета, следовательно, имеет дело и с фактами, и с законами, причем открытие законов соответствующих явлений составляет важнейшую задачу всякой науки”[30].
Следует отметить, что уже в то время, когда еще только складывалось ставшее впоследствии традиционным определение предмета криминалистики, некоторые авторы выдвигали положения, идущие вразрез с обычными представлениями о предмете криминалистической науки. Так, И. Н. Якимов, наряду с упоминавшимся определением криминалистики, отмечал, что криминалистика должна иметь своим предметом “те изменения в природе и соотношении материальных вещей, которые являются следствием приложения к ним преступной воли”[31]. В. Громов, не возражая против того, что предметом криминалистики признаются способы и приемы расследования, в то же время упоминал, что эта наука должна заниматься и наиболее правильным “организационным построением” всего процесса расследования, “установкой методов уголовно-исследовательской работы”[32]. Б. М. Шавер же прямо указывает, что “в криминалистике мы должны и можем установить и устанавливаем целый ряд закономерностей, которые обеспечивают нам более успешное отыскивание доказательств”[33]. Это положение позже было констатировано Е. У. Зицером: “Примерно с 1940 г. оказалось возможным перейти к выявлению общих закономерностей, присущих этой науке (криминалистике — Р. Б.) и представляемой ею судебной экспертизе. Первый шаг в этом направлении сделал С. М. Потапов. Им были определены общие для всех видов криминалистической экспертизы и следствия принципы криминалистической идентификации”[34]. К сожалению, эти идеи не получили в дальнейшем своего развития.
Позднее, в 1952 г., соглашаясь в целом с определением предмета криминалистики, предложенным А. И. Винбергом, С. П. Митричев в то же время считал основным недостатком подобных определений то, что в них центр тяжести переносился на приемы и способы расследования. Таким образом, отмечал он, средства, приемы и способы принимались за предмет криминалистики, в то время как никогда, ни в какой науке способы и приемы не являлись самостоятельной целью науки, — они являлись только средством для достижения других целей науки[35].
Средства, приемы и методы работы с доказательствами относятся к предмету криминалистики, но они не исчерпывают всего содержания этого предмета. Изучение и разработка средств и приемов предполагают знание тех сущностных отношений, которые вызвали их к жизни или диктуют их разработку и применение. Средства, приемы и методы работы с доказательствами — это проявление какой-то сущности, исследование которой и составляет основную часть предмета криминалистики.
Понятие есть сущность предмета[36], значит, понятие предмета науки должно отражать его сущность, а не только явления. Такой сущностью становится закон, т.е. “прочное (остающееся) в явлении... идентичное в явлении... отношение сущностей или между сущностями”[37]. Закон — это связь явлений, но не любая связь, а необходимая, общая, устойчивая, повторяющаяся, существенная связь. Поскольку закон выражает глубинные, существенные связи, отношения, стороны действительности, он не лежит на поверхности и не дан непосредственно в чувственном восприятии[38]. Его познание и составляет центральную часть всякого научного познания. “Научное познание действительности тем отличается от донаучного, — правильно отмечает В. Н. Голованов, — что оно есть познание законов, то есть познание действительности согласно ее необходимости, познание сущностных явлений”[39].
Законы науки суть отражения, идеализированные образы объективных закономерностей развития природы и общества. Результаты познания этих закономерностей, то есть проникновения в сущность процессов развития, — раскрытие того общего, что присуще многообразным формам материи. “...Закон и сущность, — писал В. И. Ленин, — понятия однородные (однопорядковые) или вернее, одностепенные, выражающие углубление познания человеком явлений, мира...”[40]. Существование конкретной науки как самостоятельной области знаний оправдано только в том случае, если предметом ее изучения являются те или иные объективные закономерности действительности. Указание на эти закономерности как на предмет познания и составляет существенную часть определения предмета всякой науки.
Не случайно поэтому современные определения предметов частных наук на первый план выдвигают указание на изучаемые этими науками объективные закономерности. “Различные частные науки, — пишет Т. Павлов, — рассматривают сейчас предметы прежде всего в их структурном составе и структурных закономерностях”[41]. Вот как по этому принципу формулируется, например, определение предмета теории информации: “Теория информации, — пишет Г. Г. Вдовиченко, — наука, изучающая закономерности описания, переработки, хранения и передачи информации”[42]. Наконец, еще одно определение предмета — теории вероятностей: “Закономерности, относящиеся к различным средним характеристикам, к повторяемости случайных отклонений данной величины и т. п., — указывает Л. З. Румшиский, — изучаются специальной математической наукой — теорией вероятностей”[43].
Требование научного формулирования предмета исследования полностью относится и к криминалистике. Мы полагаем, что определение предмета криминалистики прежде всего должно содержать указание на изучаемые этой наукой объективные закономерности действительности. Средства, приемы и методы собирания и исследования доказательств по своей сущности не могут быть такими объективными закономерностями. Они — результат проявления закономерностей в практике доказывания. В то же время процесс научной разработки средств и приемов работы с доказательствами есть результат отражения объективных закономерностей доказывания в науке, в законах науки. Средства, приемы и методики собирания, исследования, оценки и использования доказательств допустимо рассматривать в качестве одного из элементов предмета криминалистики, как “явление сущности”, как часть предмета только в том смысле, что, будучи результатом научных исследований, они изучаются наукой с целью их усовершенствования, проверки эффективности, пригодности и т. п.
Криминалистика возникла и развивается как наука, способствующая раскрытию, расследованию и предупреждению преступлений. Не случайно поэтому закономерности, составляющие предмет криминалистики, лежат в сфере судебного исследования, то есть деятельности органов дознания, следствия, суда, экспертных учреждений по установлению истины в процессе судопроизводства. В качестве таких закономерностей нами были названы закономерности возникновения, собирания, исследования, оценки н использования доказательств. Их познание составляет одну из задач криминалистической науки; познанные, они получают отражение в законах криминалистики, в ее категориях и систематике (классификациях, структурах, системах). Познание содержания и проявления этих закономерностей позволяет осуществлять целеустремленную разработку технико-криминалистических средств, тактических приемов и методических рекомендаций по работе с доказательствами, организации и планированию предварительного расследования, судебного следствия и предотвращения преступлений. Познание содержания и проявления этих закономерностей позволяет также отграничить криминалистику от смежных наук и в то же время выяснить характер ее связи со смежными науками.
Руководствуясь этими соображениями, мы предприняли попытку определить по-новому предмет советской криминалистики, указав в определении закономерности объективной действительности, которые изучает эта наука[44]. Правда, следует признать, что одно из первых предложенных нами определений предмета криминалистики, сформулированное на основе новых представлений о предмете науки вообще, не содержало указания на средства и методы судебного исследования, как на элемент предмета криминалистики[45]. Однако допущенная ошибка вскоре была исправлена. В 1968 г. нами сформулировано следующее определение предмета советской криминалистики: криминалистика — наука о закономерностях возникновения, собирания, исследования, оценки и использования доказательств и основанных на познании этих закономерностей средствах и методах судебного исследования[46] и предотвращения преступлений[47].
Новое определение предмета криминалистики стало предметом научной дискуссии в юридической литературе и на всесоюзных конференциях криминалистов в Харькове (1969), Свердловске (1970), Москве (1972), Минске (1973). Можно с удовлетворением констатировать, что большинство участников дискуссии присоединилось к позиции автора данного определения. Это определение предмета криминалистической науки легло в основу ряда теоретических конструкции И. М. Лузгина, исследовавшего методологию процесса расследования[48], Г. Г. Зуйкова, разработавшего основы криминалистического учения о способе совершения преступлений, М. Я. Сегая, построившего но типу предложенного нами определения предмета криминалистики определение предмета судебной идентификации[49], В. Ф. Орловой, основывающей на данном нами определении свою конструкцию теории судебно-почерковедческой идентификации[50], и ряда других авторов. На базе этого определения предмета криминалистики стали формулироваться и определения предметов ее составных частей. Так, А. Р. Шляхов соответственно определял предмет криминалистической техники: “Предмет криминалистической техники составляют закономерности, обусловливающие происхождение и природу доказательств, а равно и методы их обнаружения, изъятия, фиксации и исследования”[51]. Аналогичную мысль высказал и З. Я. Кирсанов, отметив, что “технико-криминалистические методы, средства и приемы базируются на специфических закономерностях, исследуемых наукой криминалистикой” [52].
А. Н. Колесниченко выразил свое отношение к предложенному нами определению предмета криминалистики следующим образом: “Не вызывает сомнений, что рекомендация или правила, которые вырабатывает и обращает к практике наука криминалистика, должны в конечном счете основываться на познанных закономерностях, обусловливающих применение в целях раскрытия и предупреждения преступлений определенных научно-технических, тактических приемов или их конкретной системы. Поэтому приведенное выше определение криминалистики как науки, хотя и не безупречно, является шагом вперед”[53] (А. Н. Колесниченко, к сожалению, при этом не изложил тех соображений, по которым он посчитал принятое им определение “не безупречным”).
А. В. Дулов, специально подчеркивающий, что “по общему принципу предметом любой науки является изучение определенной группы закономерностей объективного мира”[54], впоследствии воспроизвел этот принцип в написанной им совместно с П. Д. Нестеренко монографии, где указывалось, что “криминалистическая наука призвана разрабатывать на основе познания закономерностей деятельности по расследованию преступлений приемы, способы, методы расследования, предупреждения преступлений и тем самым содействовать достижению целей социалистического правосудия”[55].
Разумеется, не все ученые-криминалисты приняли предложенное нами определение предмета криминалистической науки. Часть из них (например, А. Н. Васильев, В. П. Колмаков) категорически отвергли его. Для уяснения современного состояния проблемы целесообразно проанализировать их аргументы.
А. Н. Васильев выдвинул против предложенного нами определения следующие возражения. Данное определение, по его мнению:
1) позволяет считать криминалистику частью доказательственного права (теория доказательств) и тем самым смешивает и даже сливает криминалистику с наукой уголовного процесса вместо их разграничения;
2) не раскрывает природы криминалистики, базирующейся на творческом использовании естественных и технических наук;
3) не упоминает о конкретном назначении криминалистики.
Как будет подробно показано далее, при разграничении предметов криминалистики и уголовного процесса по изучаемым этими науками закономерностям объективной действительности, при некотором совпадении объектов исследования опасности “смешения” или “слияния” этих наук не возникает. Кстати заметим, что никакое определение предмета криминалистики (это видно на примере традиционного определения) не может жестко, “намертво” отграничить криминалистику от уголовного процесса, ибо для них, как и для всех смежных наук, в наше время характерен процесс взаимопроникновения. И такое взаимопроникновение происходит, как нам представляется, в первую очередь, именно в рамках теории доказательств.
Мы рискуем даже “впасть в крамолу”, предположив, что теорию доказательств можно рассматривать не только как смежную для криминалистики и уголовного процесса область, но и как область, общую для обеих этих наук, ибо достаточно только проанализировать, как в настоящее время излагается теория доказательств, какие вопросы в ней рассматриваются (и идентификация, и логика, и психология, и теория информации, и т. д.), чтобы убедиться, что эта теория давно вышла за рамки традиционного представления о содержании науки уголовного процесса. Не исключено даже, что в настоящее время возникает новая наука — наука доказательственного права, — промежуточная между криминалистикой и уголовным процессом и равно использующая в своих целях как данные этих, так и данные других наук (логики и психологии, кибернетики и теории вероятностей, этики, теории игр и т. д.)[56].
А. Н. Васильев утверждал далее, что предложенное нами определение не раскрывает природы криминалистики, базирующейся на творческом использовании других наук. Но раскрытие природы криминалистики заключается как раз в определении изучаемых ею специфических объективных закономерностей, в выявлении особенностей, определяющих именно криминалистический характер тактических приемов, технических средств, методических рекомендаций. Объясняется это тем, что природа криминалистики проявляется не в источнике используемых ею и приспосабливаемых для своих целей данных (этот источник — наука в целом — одинаков для любой частной отрасли научного знания), а в “точке приложения” почерпнутого знания — в ее предмете.
Что же касается третьего возражения против предложенного нами определения криминалистики — о том, что в нем не упомянуто о конкретном назначении этой науки, то по этому поводу можно сказать следующее. В традиционных определениях предмета криминалистики говорится, что средства и приемы криминалистики используются в целях расследования и предотвращения преступлений. Но то же самое указывается и в новой редакции определения, причем более детально, если принять во внимание, что понятие судебного исследования, которым мы оперируем, шире понятия расследования, так как включает в себя и деятельность органов. дознания, которая, как известно, не вся охватывается расследованием в процессуальном смысле этого термина, и деятельность суда по установлению истины, и те аспекты содержания процесса экспертного исследования, которые не регламентируются законом.
Выступая против предложенного нами определения предмета криминалистики, А. Н. Васильев тогда же, в 1969 г., предложил свое новое определение. Он считал, что “было бы правильно определить криминалистику как науку о специальных приемах и средствах, разработанных на основе естественных и технических наук и применяемых в уголовно-процессуальной деятельности для организации планомерного расследования преступлений, правильного использования познавательных приемов, а также предупреждения преступлений”[57].
Задавшись целью модернизировать традиционное определение криминалистики и свое определение 1967 г., которое мы рассмотрели ранее, А. Н. Васильев попытался сконструировать более обширное определение, включив в него дополнительно некоторые элементы науки. Однако и это определение, по существу, ничего нового по сравнению с традиционным не содержало, а в редакционном отношении, на наш взгляд, оказалось менее удачным. В этом можно убедиться, если сравнить его с определением криминалистики, приведенным самим А. Н. Васильевым в учебнике по криминалистике для вузов, изданном в 1963 г. Там он писал: “Советская криминалистика есть наука о тактических приемах и научно-технических средствах, применяемых на основе уголовно-процессуального закона для расследования преступлений и их предупреждения”[58]. Очевидно, что это есть не что иное, как несколько измененное традиционное определение предмета криминалистики.
Итак, в учебнике по криминалистике 1963 г. мы читаем, что криминалистика есть наука о тактических приемах и научно-технических средствах; по определению учебника 1969 г., криминалистика — это наука о специальных приемах и средствах. Но когда мы называем прием тактическим и средство — научно-техническим, мы тем самым и подчеркиваем их специальный характер: ведь не все же приемы и средства изучаются криминалистикой, а именно тактические и технические, то есть специальные, приспособленные для определенной деятельности. Это различие в определениях, таким образом, едва ли можно считать существенным.
Далее в определении, предложенном А. Н. Васильевым, указывалось, что названные приемы и средства разработаны на основе естественных, технических наук, а если обратиться к определению тактики, которое он дал для конференции в Харькове (1969 г.), то и на основе общественных наук. Естественные, технические и общественные науки — вообще вся наука. Таким образом, указание на то, на какой основе разработаны приемы и средства криминалистики, теряет свой смысл, ибо лишается конкретности. Зачем говорить, что такие приемы и средства разработаны на основе науки вообще? Что это дает для определения криминалистики как науки? Да кстати, это и неточно, ибо многие криминалистические приемы и средства обязаны своим происхождением вовсе не науке, а практике. Наука (в данном случае криминалистика, а не иные естественные, технические или общественные науки) их не разрабатывала, а выявляла, обобщала, проверяла, использовала, рекомендовала.
Далее, в учебнике по криминалистике для вузов 1963 г. указывалось, что эти приемы и средства применяются для расследования преступлений. В определении, которое предложил А. Н. Васильев в 1969 г., говорилось то же самое, но только подробнее: для организации планомерного расследования преступлений, эффективного производства следственных действий. Такая расшифровка понятия “расследование” в определении науки за счет включения в определение конкретных элементов ее содержания должна была, как нам представляется, побудить автора быть последовательным и назвать в том же определении и другие элементы содержания науки, относящиеся к деятельности следователя: организацию взаимодействия с оперативными работниками в процессе расследования, изучение личности обвиняемого и т. п. Однако он этого не сделал, поставив тем самым под сомнение и целесообразность предпринятого расширения формулы предмета.
Кроме того, в рассматриваемом нами определении оказалась еще одна фраза, смысл которой вообще не охватывается ни понятием расследования, ни понятием науки криминалистики. Речь идет о “правильном использовании познавательных приемов”. Это фраза, во-первых, делает предложенное определение непонятным: “наука о специальных приемах... правильного использования познавательных приемов”. Во-вторых, неясно, что это за познавательные приемы вообще, ибо если имеются в виду приемы, методы познания, то почему правильному их использованию должна учить криминалистика? Если это специфически криминалистические приемы установления истины в процессе уголовного судопроизводства, то разве не о них идет речь в первой части определения? Разве могут быть какие-либо иные криминалистические приемы и средства?
В 1970 г. на конференции в Свердловске А. Н. Васильев заявил, что “можно предложить определение криминалистики как науки об организации планомерного расследования преступлений, эффективном обнаружении и исследовании доказательств в соответствии с нормами уголовно-процессуального закона и о предупреждении преступлений специальными приемами и средствами, разработанными на основе естественных, технических и некоторых других специальных наук и на основе изучения механизма преступлений и формирования доказательств”[59]. Это определение дано и в учебнике по криминалистике 1971 г.[60]
Осуждая определение криминалистики как науки о раскрытии, расследовании и предупреждении преступлений, А. Н. Васильев предложил якобы новое определение этой науки, суть которого сводится к тому же самому. Действительно, если обратиться к главному в его определении, то получится, что криминалистика — наука об организации расследования, о самом расследовании (ведь обнаружение и исследование доказательств и есть суть расследования) и предупреждении преступлений. В таком “очищенном” виде это определение А. Н. Васильева ничем фактически не отличается от осуждаемого им определения криминалистики, которое, но его выражению, “прямо ведет и к смешению и к растворению криминалистики в науке уголовного процесса и криминологии”[61].
В анализируемом нами определении криминалистики А. Н. Васильева представляет интерес еще одна деталь — конец определения: “...и на основе изучения механизма преступлений и формирования доказательств”. Что же такое “механизм формирования доказательств”? Очевидно, это процесс их возникновения. Изучение же всякого процесса предполагает выявление его сущности, тех сил, которые управляют данным процессом. А выяснение указанных вопросов есть установление типичного, необходимого, повторяющегося в явлении, каким можно считать акт возникновения. В итоге А. Н. Васильев, выступая против указания в определении предмета криминалистики на изучаемые ею закономерности, вынужден, может быть, против воли “впустить” их в свое определение, и именно в качестве объектов, на базе познания которых и разрабатываются средства и приемы криминалистики.
Все три предложенных А. Н. Васильевым определения криминалистики отличаются друг от друга не редакцией, а принципиально. Если в определении 1967 г., как уже отмечалось, оказались размытыми границы самой криминалистической науки, поглотившей все иные области знания, используемые в борьбе с преступностью, то в определении 1969 г. главным стало указание на разрабатываемые наукой приемы и средства расследования и предотвращения преступлений. В определении 1970 г. автор смещает акцент с приемов и средств расследования на саму эту деятельность, что, на наш взгляд, осложняет разграничение предметов криминалистики и уголовно-процессуальной науки и вовсе не проясняет вопроса о природе криминалистики, чего хотел добиться А. Н. Васильев.
В 1976 г. А. Н. Васильев формулирует еще одно определение предмета криминалистики. Теперь оно выглядит следующим образом: “Советская криминалистика — наука об организации планомерного расследования преступления, эффективном собирании и исследовании доказательств в соответствии с уголовно-процессуальными нормами и о предупреждении преступлений путем применения для этих целей приемов и средств, разработанных на основе специальных наук и обобщения следственной практики”[62]. Как видно, автор по-своему учел наше замечание о том, что в предыдущем определении он невольно упомянул изучаемые криминалистикой закономерности, и теперь исправил “ошибку”. Определение едва ли от этого выиграло. А если добавить, что термин “специальные науки” никак не способствует прояснению вопроса об источниках приемов и средств криминалистики, но зато исключает из числа этих источников такую, например, науку, как логику, станет ясно, что и это определение, как нам кажется, не достигает поставленной автором цели и не может претендовать на отражение сущности криминалистики.
В. П. Колмаков, выражая свое несогласие с предложенным нами определением криминалистики, подтвердил свою приверженность традиционной формуле. Так, в 1973 г. он писал: “криминалистика... в общем виде понимается как наука о методах раскрытия, пресечения и предотвращения преступлений”. “Методы предотвращения и раскрытия преступлений, как и подчиненные им приемы и средства, — указывает он далее, — составляют предмет науки криминалистики”[63]. Однако никаких новых аргументов — как против нашего определения, так и в доказательство правильности разделяемой им традиционной формулы предмета — В. П. Колмаков не приводил.
Другая, также немногочисленная, группа ученых, признавая что некоторые закономерности объективной действительности являются предметом криминалистики, возражала против их упоминания в определении предмета криминалистической науки. Эта позиция наиболее отчетливо была выражена А. И. Винбергом.
Возражения А. И. Винберга сводились к следующим основным положениям:
1) указание на систему приемов, методов и средств собирания и исследования доказательств — главное в определении предмета советской криминалистики;
2) закономерности объективной действительности, изучаемые криминалистикой, входят в содержание этой науки, а не в определение ее предмета;
3) в нашем определении предмета криминалистики смешиваются понятия предмета науки и ее содержания;
4) закономерности возникновения доказательств относятся и к содержанию науки уголовного процесса, и поэтому не могут включаться только в предмет криминалистики[64].
Рассмотрим эти положения А. И. Винберга. Действительно ли указание на разработку приемов, методов и средств собирания и исследования доказательств есть главное в определении предмета криминалистики? Для того чтобы решить этот вопрос, обратимся к работе А. И. Винберга “О некоторых теоретических проблемах криминалистики”. В ней он пишет: “Разработка системы, приемов, методов и средств криминалистики базируется как на общих законах развития науки, так и на специальных законах науки криминалистики”[65].
Можно соглашаться или спорить с содержанием законов криминалистики, формулируемых А. И. Винбергом, но во всем остальном выдвинутое им положение нам представляется бесспорным. Но отсюда прямо вытекает, что приемы, методы и средства криминалистики разрабатываются на основе законов этой науки. С точки зрения субординации, на первом месте стоят законы науки, которые обусловливают приемы, методы и средства, а не наоборот, и это совершенно правильно.
Итак, законы науки есть основа для разработки приемов, методов и средств работы с доказательствами. Но что такое законы науки?
Ранее мы уже отмечали, что законы науки есть отображение закономерностей познаваемого наукой реального мира вещей. Уже само признание существования законов криминалистики есть не что иное, как признание существования объективных закономерностей действительности, чьим отображением, то есть результатом познания которых, эти законы науки выступают. Следовательно, объективные закономерности реального мира действительно являются предметом науки.
Если криминалистические приемы и средства вторичны по отношению к законам криминалистики, как правильно отмечает А. И. Винберг, а последние вторичны по отношению к объективным закономерностям действительности, то едва ли можно считать это вторичное “главным” звеном в определении предмета познания. А если это так, то и указание на приемы и средства не может занимать первое место в определении предмета науки, которое должно обязательно конструироваться по принципу структурного соответствия отображения отображаемому.
Приемы, методы и средства судебного исследования в самом деле являются “главным” в криминалистике, если рассматривать ее служебную функцию, то есть ее роль в практике борьбы с преступностью. Они — итог познания наукой своей предметной области, ее “продукция”, создаваемая на базе познания объективных закономерностей действительности, определяющих содержание науки, в том числе и содержание процессов “производства” данной “продукции”. Таким образом, главное в криминалистике — это то, что непосредственно используется практикой, но что совсем не адекватно главному в смысле субординации между элементами структуры предмета научного познания, отражаемой в определении предмета науки. Подобно этому, например, для практики самолетостроения главным в аэродинамике будут рекомендации, разработанные этой наукой на базе познания закономерностей аэродинамических процессов, а для животноводства главным в генетике — правила селекции животных, разработанные на основе познания закономерностей наследственности и установления ее законов.
Можно ли в определении предмета криминалистики не упоминать о закономерностях объективной действительности? Думается, что на этот вопрос следует ответить отрицательно. Исключение указания на эти закономерности из определения науки, то есть предмета познания, помимо нарушения логических правил определения, приводит нас к мысли, что отображение существует без отображаемого, закон науки — без отражаемого им объективного закона. Между тем отношение оригинала и его отображения является главным в процессе отражения. “Этим отношением определяется зависимость отображения от оригинала и соответствие отображения оригиналу”[66].
Рассмотрим теперь выдвинутое А. И. Винбергом положение о том, что закономерности, изучаемые криминалистикой, входят в ее содержание, а не в определение предмета.
По нашему убеждению, никакие объективные закономерности действительности не могут входить в содержание науки, так как отражаемое существует вне отображения, то есть вне науки и независимо от нее. В содержание науки входят законы науки, а не отражаемые ими закономерности действительности, не объективные законы. Вот почему неоснователен и упрек в смешении в нашем определении предмета науки и ее содержания. Предмет науки — отражаемый объект, ее содержание — отражение предмета, результат его познания. Включение же объективных закономерностей действительности в содержание науки и будет означать смешение предмета науки с ее содержанием. К этому можно еще добавить, что вне содержания науки находятся и те объективные закономерности, которые определяют развитие данной науки. В содержание же науки войдет их научное познание, законы развития науки.
Все сказанное полностью относится и к закономерностям возникновения следов преступления и преступника, не входящим ни в содержание криминалистики, ни в содержание уголовно-процессуальной науки. Мнение о том, что эти закономерности изучаются не только криминалистикой, но и другими науками, ни в какой степени не может препятствовать упоминанию о них