Николай II: человек и государственный деятель
Сын Николая наследник цесаревич Алексей шефствовал над более скромным числом военных подразделений; среди них были Алексеевское училище, Ташкентский кадетский корпус, 4 лейб-гвардейских полка и 4-я батарея лейб-гвардейской конной артиллерии. Зато числился он в куда большем, чем отец количестве списков полков, батальонов и др. В императорской фамилии даже женщины являлись шефами различных полков и должны были, наряжаясь в военные мундиры, участвовать в полковых торжествах.
Вообще российская империя уже давно имела облик военно-полицейского государства, с ярко выраженной регламентацией всех сторон жизни. Проявлялось это буквально во всем – в том числе и в бесчисленных фуражках, шинелях и мундирах, которые носили не только офицеры, полицейские и жандармы, но и чиновники, студенты и даже совсем юные гимназисты. Действовавшая еще со времен Петра I вплоть до ХХ столетия знаменитая «Табель о рангах», которая не только распределила все общество по ранжиру, но и предписала каждому свое, определенное сословными нормами, место, распространялась даже на систему образования. Пожалуй, лишь в Пруссии роль армии и военных традиционно была столь же велика и почитаема, как в России.
«Новый 1904 год начался фортиссимо – с грохота внезапно начавшейся войны с японцами, - выразительно описал А. Н. Бенуа настроения широких интеллигентских кругов. – Это произошло совершенно неожиданно для нас, для всего нашего круга. Но как будто не совсем подготовлены были к тому и другие круги – те, «кому ведать надлежит». Это была первая настоящая война, в которую была втянута Россия после 1878 года, но на совершенно настоящую ее никто вначале не считал, а почти все отнеслись к ней с удивительным легкомыслием – как к какой-то пустяшной авантюре, из которой Россия не может не выйти победительницей. Эти нахалы япошки, макаки желтомордые вдруг полезли на такую махину, как необъятное государство российское с его более чем стомиллионным населением. У меня и у многих зародилось даже тогда подобие жалости к этим «неосторожным безумцам». Ведь их разобьют в два счета, ведь от них ничего не останется, а если война перекинется к ним на острова, то прощай все их чудесное искусство, вся их прелестная культура, которая мне и друзьям особенно полюбилась за последние годы…
Недолго, однако пребывало русское общество в неведении настоящей силы нового презренного врага…
Постепенно положение стало меняться, а после гибели «Петропавловска» и битв при Ляояне и Мукдене, после ряда отходов «на заранее укрепленные позиции» - японцы «макаки» перестали быть смешными, русское общество вспомнило о воинском духе и воинских доблестях этой «страны самураев» и поняло, что надо дать достойный отпор…».
Уже вечером дня начала войны 26 января 1904 года император получил от генерала Алексеева телеграмму с сообщением, что японские миноносцы атаковали стоявшие на внешнем рейде «Цесаревича», «Ретвизана» и «Палладу», причинив им серьезные повреждения.
Складывается впечатление, что главную свою задачу император видел в это время не в чем ином, как в подогревании патриотических чувств населения и поднятии боевого духа воинов. Почти весь 1904 год он провел в поездках по стране, побывав в Белгороде, Туле, Полтаве, Москве, Коломне, Сызрани, Пензе, Одессе, Ромнах, Бирзулу, Жмеринке, Сувалках и Витебске, напутствуя войска, направляемые на Дальний Восток, а в сентябре посетил для осмотра флота Ревель. И все это время одна за другой его настигали большей частью неприятные депеши.
Задуманная как спасательное средство для выведения страны из кризиса, эта война не только еще более усугубила его, но и отягчила положение царского правительства ответственностью за провалы на Дальнем Востоке. Если в начале русско-японской кампании процесс полевения либеральных кругов на какое-то время замер, а манифест об объявлении войны вызвал многочисленный поток верноподданнических адресов даже от подозрительных для властей земских собраний, то по мере того, как Россия терпела на воде и на суше все новые поражения, «патриотический» угар спадал, и война в глазах самых разных слоев общества становилась все более непопулярной. Еще вчерашние сторонники «обороны отечества» и «гражданского мира» на период военных действий стали все настойчивей требовать заключения мира и введения конституционного строя.
Еще больше дискредитировали правительство в глазах общественности и осложнили и без того тяжелую ситуацию в стране события в Петербурге 9 января 1905 года, получившие в народе название «Кровавого воскресенья», когда тысячи и тысячи рабочих с петицией направились к Зимнему дворцу.
Первоначально проекты обращения к государю с изложением их насущных требований обсуждались в «Собраниях фабрично-заводских рабочих». Окончательный вариант петиции, подписанный Георгием Гапоном в ночь на 7 января 1905 года, который он с рабочей депутацией обязался передать Николаю II, выглядел так:
«Государь! Мы, рабочие и жители г. С.-Петербурга разных сословий, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители, пришли к тебе, Государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать.
Мы и терпели, но нас толкают все дальше в омут нищеты бесправия и невежества; нас душит деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, Государь. Настал предел терпению…
9 января поутру масса празднично одетых рабочих двинулась ко дворцу. По совету своего правительства, данному накануне ожидавшегося мирного шествия петербургских рабочих, царь санкционировал принятие самых жестких мер против толп народа, несших иконы Христа Спасителя, портреты самого Николая II и петиции к нему с «верноподданнической просьбой» облегчить их участь, их жизнь. Гвардейцы и войска гарнизона стреляли залпами, казаки рубили шашками людей на улицах Петербурга: у Дворцовой площади, в начале Невского проспекта, у Нарвских ворот…
В мирном шествии участвовало более ста сорока тысяч человек; число убитых и раненых, среди которых немало детей и женщин, по разным источникам колеблется от тысячи до 5 тысяч человек. В знак возмущения этой бойней парламенты Франции, Англии и Германии приостановили займы русскому царю, во всей Европе и Америке политические партии, общества и собрания простых граждан посылали телеграммы протеста русскому правительству и выражали сочувствие петербургским рабочим и русскому народу…
Уже буквально на следующий день после Кровавого воскресенья по Петербургу ходила прокламация, отпечатанная в захваченной рабочими типографии. «К оружию, товарищи, - говорилось в ней, - захватывайте арсеналы, оружейные склады и оружейные магазины… Свергнем царское правительство, поставим свое. Да здравствует революция, да здравствует учредительное собрание народных представителей!».
Мощным эхом отозвалась в стране знаменитая стачка в Иваново-Вознесенске, вооруженные столкновения происходили в Лодзи, Варшаве, Риге, Либаве, Одессе и других городах. Новый импульс развитию революционного движения в России дало восстание на броненосце «Потемкин» в июне 1905 года; резко усилилось крестьянское движение, которым за май – август была охвачена пятая часть российских уездов. А в начале октября началась всероссийская стачка, носившая ярко выраженный политический характер.
Обстоятельства вынудили монарха пойти на уступки, хотя это полностью противоречило его желанию и убеждению. Еще накануне подписания «манифеста 17 октября» Николай заметил: «Да, России даруется конституция. Немного нас было, которые боролись против нее. Но поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей и в конце концов случилось неизбежное…»
Опубликование манифеста, впервые даровавшее россиянам гражданские свободы, было встречено в широких слоях общества с небывалым воодушевлением. Однако уже вскоре от этой эйфории не осталось и следа.
И все же провозглашение манифеста 17 октября, учреждение Государственной думы и других общественных организаций сузило «жизненное пространство» самодержавия и исказило его первозданность – теперь это было нечто среднее между самодержавием и конституционной монархией. Эта ситуация ассоциировалась у Николая почти с концом России.
Пережив критическую точку развития революции и укрывшись за многообещающими фразами, реакция во главе с царем перешла в наступление. Указом и манифестом Николая II от 9 июля 1906 года Дума, фактически еще ни на что не посягнувшая, была распущена.
Поводом для разгона Думы послужил проект, представленный на рассмотрение кадетской партии, предусматривавший частичное отчуждение за выкуп помещичьего землевладения. Несогласные с постановлением депутаты, выехав в Финляндию, в Выборг, в специальном воззвании, которое подписали 232 человека, призывали население «стоять» за Государственную думу и «до созыва народного представительства» (т.е. нового думского состава) не давать «ни копейки в казну, ни единого солдата в армию» и не признавать займов государства. Но воззвание это по большому счету не получило отклика – страна еще не доросла до парламентаризма. Против участников выборгского заседания начались репрессии: аресты, увольнения со службы, лишения духовных лиц сана, исключения из «дворянских обществ».
Однако окончательный переход к реакционной политике и изменению курса в обратном направлении произошел после разгона II Государственной думы 3 июня 1907 года и ареста социал-демократической думской фракции, что даже получило название «третьеиюньского переворота». Нарушив действовавшее законодательство, царское правительство ввело новый избирательный закон, почти исключавший представительство в Думе трудящихся. Репрессиям подверглись легальные массовые общественные организации. За три года (1907-1909) было закрыто около 500 профессиональных союзов; на убыль пошла и декларируемая «свобод печати». В это же время были репрессированы (приговорены к смертной казни, каторжным работам, тюремному заключению и административной высылке без суда) – более 50000 человек.
В этой до предела наэлектризованной атмосфере социально-политической жизни страны своеобразным детонатором грядущего революционного взрыва стало явление, вошедшее в историю России под названием распутинщины.
Появление при императорском дворе такой одиозной фигуры, как Распутин, и дальнейшее усиление его влияния прежде всего было обусловлено тем фактором, что медицина, вынесшая цесаревичу страшное заключение, оказалась беспомощной перед лицом таинственной по тем временам болезни, и это побудило его родителей, и в первую очередь Александру Федоровну, искать поддержки неземных, потусторонних сил.
То, что Распутин обладал уникальными способностями и редкостными возможностями в воздействии на довольно широкий круг людей, не подлежит ни малейшему сомнению. Поэтому его совершенно невероятный для простого тобольского мужика взлет и буквально неслыханная карьера были вовсе не случайны.
С обличениями Распутина выступали протопресвитер военного и морского духовенства Г. И. Шавельский, докладывающий Николаю о распространенных в армии слухах, подрывающих царский престиж, и бывший инспектор Петроградской духовной академии, епископ полтавский Феофан, встречавшийся с императрицей и пытавшийся объяснить ей, что Распутин находится в состоянии «духовной прелести».
Историю своей отставки министр внутренних дел А. Н. Хвостов прямо связывал с представленной им государю сводкой компрометировавших Распутина сведений. «Государь неохотно слушал доклад, - вспоминал он, - отошел к окну, делая вид, что это его не интересует, но я его попросил выслушать… Отставка моя последовала, кажется, 2 или 3 марта 1916 года…»
Безуспешность попыток удаления Распутина от двора политическими средствами вызвала к жизни мысль о его физическом устранении. Неоднократно пытался организовать его убийство Хвостов, убежденный, что это встретило бы горячее сочувствие в великокняжеской среде. Взаимная неприязнь Распутина и большинства членов дома Романовых была общеизвестна, а великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий русских войск в войне с Германией, обещал при появлении Распутина на фронте его повесить.
В смерти Распутина, несмотря на все большее число подтверждающих ее фактов (не хватало только самого трупа), сомневались еще многие. Услышав вечером 17 декабря эту новость в яхт-клубе, даже великий князь Николай Михайлович расценил всю историю, как очередную «утку», поскольку, по его словам, слухи о смерти старца доходили до него уже раз десять и каждый раз он «воскресал» еще более могущественным.
Вообще реакция на это событие (если не считать довольно узкого круга лиц) была однозначной: оно воспринималось как величайшее благо. Большинство английских и французских газет в эти дни помещали поздравления народу России по случаю счастливого избавления его от «темной силы» и «национального позора». Под портретами Феликса и Ирины Юсуповых в английской «Times» была помещена более чем выразительная подпись: «Спасители России».
Вопреки настояниям императрицы Николай II не решился судить убийц, в силу всеобщего одобрения их поступка. Члены императорского дома даже обратились к нему с письменной просьбой не подвергать наказанию великого князя Дмитрия. И хотя отношение Николая к содеянному выразилось в его лаконичной резолюции на этом письме: «Никому не дано право убивать», - тем не менее пришлось ограничиться отправкой великого князя Дмитрия на Кавказский фронт и высылкой Юсупова в его имение в Курскую губернию.
15 июня 1914 года в столице австрийской провинции Боснии Сараево сербский уроженец Принцип совершил покушение на наследного австрийского принца Фердинанда и его супругу, что вызвало вскоре австро-сербский военный конфликт. Разумеется, к этому не остались равнодушны Германия и Россия, поддерживающие в силу союзнических отношений разных участников конфликта. В связи с началом военных действий на австро-сербской границе и объявленной мобилизацией в Германии вечером 17 июля Николай II утвердил решение о всеобщей мобилизации в России.
Указ об этом был объявлен 18 июля, а в полночь Германия предъявила русской стороне ультиматум с требованием отказа от мобилизации. Вечером 19 июля 1914 года германский посол в России граф Пурталес явился к министру иностранных дел С. Д. Сазонову за ответом. Получив отказ на требование отменить мобилизацию, крайне взволнованный германский посол вручил ему ноту с объявлением войны.
В экстренном порядке 26 июля были созваны распущенные до осени Государственный совет и Дума, и обеими законодательным палатам были быстро одобрены связанные с началом войны законопроекты. Повсеместно возникший патриотический подъем положил конец почти всем межпартийным распрям; на оборонческие позиции легко перешли еще вчерашние противники правительства, за исключением большевистского крыла Российской социал-демократической партии. Тот факт, что Германия первой (хотя бы формально) объявила войну России, способствовал резкому взрыву ура-патриотических чувств и росту в стране, и без того сильных, антигерманских настроений. Уже 22 июля в Петербурге шовинистически настроенной толпой было разгромлено и сожжено здание немецкого посольства на Исаакиевской площади. Украшавшие его фигуры тевтонских воинов с лошадьми были сброшены с крыши разбушевавшимися патриотами вниз, как якобы символизировавшие превосходство Германии над идущими у нее «на поводу» Россией и Францией. В толпе, громившей посольство, усиленно распространялись слухи, что в этих фигурах скрыты, радиоприемники, улавливающие их расположенной напротив гостиницы «Астория» шпионские донесения. Жизнь в стране быстро перешла на военные рельсы.
Встать во главе армии Николай намеревался с самого начала войны, однако ему пришлось посчитаться с мнением ряда государственных деятелей и назначить верховным главнокомандующим своего дядю великого князя Николая Николаевича (младшего), генерал-адъютанта и генерала от кавалерии. Однако он не остался в стороне от военных действий, и его жизнь превратилась в сплошные разъезды – в западные районы страны, в Ставку (она первоначально находилась в Барановичах, затем – в Могилеве) и обратно, в Царское Село. Только в сентябре (с 20-го по 26-е) и октябре (с 21 по 2 ноября) он побывал в Ровно, Бресте, Осовце, Вильно, Минске, Барановичах, Люблине, Ивангороде, Двинске, Гродно и других местах.
23 августа 1915 года в связи с неудачами русских войск на Западном фронте Николай II принял верховное главнокомандование.
Великий князь Николай Николаевич был назначен царским наместником на Кавказ и главнокомандующим Кавказской армии. Взяв в свои руки всю полноту власти, император тем самым принял на себя и всю ответственность за исход войны, судьбу армии и в конечном итоге – России. В очередной раз Николай не почувствовал, откуда будет исходить главная опасность и где должно быть его место. И если, даже находясь в Царском Селе, всего в двадцати верстах от Петрограда, он не всегда адекватно воспринимал происходившие в столице события, то, будучи в отдалении, он просто переставал контролировать ситуацию, тем более что поступавшие к нему в Ставку корреспонденции часто передавали информацию в искаженном виде.
К началу 1917 года продолжавшаяся уже свыше двух с половиной лет тяжелейшая война, уносившая ежедневно многие человеческие жизни и огромные народные средства, все более усиливавшая хозяйственная и транспортная разруха, нарастание безработицы и продовольственного кризиса восстановили против царского самодержавия самые широкие слои населения.
Усиление полицейских репрессий, а особенно закрытие 22 февраля 1917 года на неопределенное время Путиловского завода, когда на улицу было выброшено сразу 30000 человек, вызвало резкий подъем революционного движения. Мощная волна протестов против расправы с путиловцами совпала по времени с Международным днем работниц (23 февраля по старому стилю) и дальнейшим ухудшением продовольственного положения (к началу февраля в Петрограде оставался всего лишь десятидневный запас муки). И начавшиеся антиправительственные выступления на площади Нарвской заставы и других рабочих окраинах перешли в массовые митинги и демонстрации на Невском проспекте и в центральных районах столицы. 23 февраля, когда на улицы вышло свыше 120000 забастовавших рабочих, явилось первым днем революции.
С этого дня события нарастают подобно снежной лавине. Назавтра, 24 февраля, стачки охватили уже 224 предприятия Петрограда, в них участвовало более 200000 человек. В субботу, 25 февраля, эти выступления переросли во всеобщую политическую стачку, в ходе которой остановился транспорт, прекратили работу все заводы и фабрики, учебные заведения, перестали выходить газеты. Многотысячные демонстрации под лозунгами «Дайте хлеба!», «Долой войну!», «Долой самодержавие!» заполнили улицы и площади столицы. Именно в этот день в Ставку к Николаю II поступили первые известия о развернувшихся в Петрограде событиях.
В воскресенье (26 февраля) улицы Петрограда вновь заполнили десятки тысяч людей, повсюду шли демонстрации и митинги. В ряде районов произошли столкновения с полицией и войсками, стрелявшими в народ (в частности, были расстреляны демонстрации на Знаменской площади и углу Невского и Садовой улицы),появились сотни убитых и раненых. Но продолжавшиеся подряд четыре дня массовая уличная борьба, почти непрерывные антиправительственные выступления и митинги, быстро увеличивавшееся число «братаний» с солдатами вконец расшатали главную и последнюю, пожалуй, опору царского самодержавия – армию. Вечером 26 февраля взбунтовалась одна из рот гвардейского Павловского полка, в ночь на 27 февраля восстал Волынский полк, затем – Литовский, Московский, Преображенский и другие полки, солдаты которых отказывались выполнять приказы своих офицеров, открывали огонь по полицейским и казакам, разгонявшим и стрелявшим в народ. Это означало начало конца: армия стала переходить на сторону революции.
Между тем 27 февраля революционные выступления в Петрограде переросли в вооруженное восстание, охватившее весь город. Около 100000 солдат Петроградского гарнизона, а также балтийские моряки вместе с восставшим народом практически полностью овладели столицей империи. В их руки перешли мосты, вокзалы, важнейшие правительственные и министерские учреждения, телеграф и главпочтамт, Петропавловская крепость и арсенал, где хранились десятки тысяч винтовок и боеприпасы. Повсюду появлялись автомобили и грузовики с вооруженными рабочими и солдатами. Громились полицейские участки, запылало здание окружного суда. Из захваченных тюрем были выпущены политические заключенные, начались аресты царских министров. Пытавшийся еще организовать сопротивление восставшим генерал Хабалов, засевший с небольшим отрядом войск в здании Адмиралтейства, был вынужден сложить оружие.
Во второй половине дня того же 27 февраля в Таврическом дворце, поделенном на две части, образовались и начали действовать два новых органа власти. Одним из них был рожденный на гребне революционной волны Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, председателем исполкома которого избирается лидер меньшевистской партии Н. С. Чхеидзе, а его заместителем – лидер фракции Трудовой группы в IV Государственной думе А. Ф. Керенский. И уже утром 28 февраля вышел первый номер печатного органа Петросовета – газеты «Известия», быстро разнесшей по всей стране сообщение о победе революции. Другим новым органом, фактически принявшим в эти напряженнейшие дни власть из рук царизма, стал Временный комитет Государственной думы. Верноподданнически постановив подчиниться императорскому указу о роспуске Думы не разъезжаться и немедленно собраться на «частное заседание».
Увы, Николай II все еще не понимал реального смысла происходившего. Упрямо не желая осознать, что в столице не какие-то «беспорядки» в отдельных «ротах выздоравливающих», а самая настоящая революция, царь, как и прежде, не помышлял о поисках разумного компромисса, а продолжал следовать совету августейшей супруги творить «свою волю». Упорно не соглашаясь с предложениями, изложенными в многочисленных телеграммах М. В. Родзянко, генералов Хабалова и Беляева, с советами начальника штаба Ставки генерала М. В. Алексеева и даже своего брата – великого князя Михаила Александровича – немедленно пойти на уступки восставшему народу и согласиться на создание парламентского правительства, император категорически отверг и последнее верноподданническое прошение вконец перепуганного Совета министров об отставке и образовании ответственного перед Думой кабинета, телеграфировав Голицыну: «Относительно перемен в личном составе (правительства) при данных обстоятельствах считаю их недопустимыми».
Глубокой ночью 1 марта в Таврический дворец, в Думу, приехал Гучков. Он говорил о том, что надо на что-нибудь решиться, на что-то большое, что «могло бы вывести из ужасного положения с наименьшими потерями», что «в этом хаосе, во всем, что делается, надо прежде всего думать о том, чтобы спасти монархию», что «без монархии Россия не может жить». Но Николаю продолжать царствовать нельзя – его повеления просто не исполнят. Следовательно, выход один – отречение нынешнего государя. Иначе «весь этот революционный сброд начнет сам искать выхода… И сам расправится с монархией…» Выступивший вслед за тем Родзянко пояснил, что утром 1 марта он намеревался выехать для соответствующих переговоров с царем, но отказался ввиду требований Петроградского Совета, чтобы его сопровождал Чхеидзе и батальон революционных солдат. Тогда Гучков предложил иной план: «Надо действовать тайно и быстро, никого не спрашивая, ни с кем не советуясь… Надо поставить их перед свершившимся фактом. Надо дать России нового государя» после общего одобрения было также решено, что вместе с Гучковым поедет Шульгин, который окончательно уточнил: «Комитет Государственной думы признает единственным выходом в данном положении отречение государя императора, поручает нам двоим доложить об этом его величеству и, в случае его согласия, поручает привезти акт отречения в Петроград. Отречение должно произойти в пользу наследника цесаревича Алексея Николаевича. Мы должны ехать вдвоем, в полной тайне.»
Решение царя отказаться от престола не только за себя, но и за цесаревича явилось для всех полной неожиданностью, к тому же оно не соответствовало закону о престолонаследии. Но в тот момент все это были «частности». Гораздо важнее представлялось возможно скорее осуществить добровольное отречение Николая II, чтобы этим сбить революционную волну и вместе с тем попытаться сохранить монархическую династию в России. Для всех участников встречи именно это составляло то главное, ради чего можно было не тратить время на обсуждение юридических тонкостей, хотя царь и отклонил предложенный думскими посланцами проект манифеста об отречении и, заявив, что составит свой текст документа, удалился.
Гучков предложил, на всякий случай, подписать манифест об отречении не в одном экземпляре. Согласившись и с этой просьбой, Николай, кроме того, здесь же написал тексты двух указов Правительствующему Сенату: по предложению Рузского – о назначении верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича, по просьбе Гучкова и Шульгина – о назначении председателем Совета министров князя Г. Е. Львова.
Хотя все эти документы (манифест об отречении и указы о назначении Львова и Николая Николаевича)были подписаны Николаем почти одновременно – около полуночи 2 марта, однако датированы все они были 15 часами, что, понятно, должно было удостоверить самостоятельность принятия царем решения об отречении еще до приезда из Петрограда Гучкова и Шульгина.
Манифест об отречении Николая II был изготовлен в двух экземплярах: первый – напечатанный на телеграфных бланках – остался у генерала Рузского, второй – переписанный на машинке на отдельном большом листе – был выдан под расписку посланцам Государственной думы: «Высочайший манифест от 2-го марта 1917-го года получил Александр Гучков, Шульгин». (Прил. 2)
Тем временем дальнейшее развитие революционных событий поставило уже в повестку дня вопрос не только о персональном отречении Николая II, но и вообще о полной ликвидации в России монархии. Уже в течение дня 2 марта «петербургские настроения», по словам П. Н. Милюкова, продолжали прогрессировать влево. Особенно остро лидер кадетов это почувствовал, когда, выступив днем перед собравшейся в Колонном зале Таврического дворца толпой, он высказался за отречение Николая II в пользу наследника Алексея при регентстве брата царя Михаила, а уже вечером к нему в присутствии М. В. Родзянко обратилась группа взволнованных офицеров, заявивших, что они не могут вернурться к частям, если Милюков не откажется от своих слов. И последний вынужден был заявить, что он высказал только личное мнение, хотя в действительности сказанное им отражало позицию думского большинства. В условиях мощных антимонархистских выступлений масс руководящим деятелем Государственной думы и только что сформированного Временного правительства стали очевидны бесполезность и даже вредность опубликования манифеста об отречении бывшего царя. Именно поэтому в начавшихся в 8 часов 45 минут утра 3 марта очередных переговорах по прямому поводу с командующим Северным фронтом генералом Рузским М. В. Родзянко прежде всего подчеркнул чрезвычайную важность того, чтобы манифест об отречении и передаче власти великому князю Михаилу Александровичу не был бы опубликован.
С утра этого
же дня в квартире
отставного
генерала князя
Путятина на
Миллионной
улице, где с
последних дней
февраля находился
великий князь
Михаил Александрович,
начали тайно
собираться
ведущие деятели
Временного
думского комитета
во главе с Родзянко
и министры
только что
сформированного
Временного
правительства
(князь Львов,
Милюков, Гучков,
Терещенко,
Керенский и
другие). Совещание
проходило в
тревожной
атмосфере
всеобщего
опасения, что
начавшие
распространяться
известия о
псковских
переговорах
с Николаем и
о сохранении
правления
династии Романовых
вызовут новый
взрыв возмущения
революционных
масс. В обстановке
когда для большинства
собравшихся
стало ясно, что
судьба полностью
дискредитировавшего
себя царского
самодержавия
уже предрешена,
и только Милюков
и Гучков выступили
против упразднения
монархии (первый
из них говорил,
в частности,
о необходимости
срочно выехать
в Москву, чтобы
собрать военные
силы в защиту
нового императора),
великий князь
Михаил Александрович,
взвесив все
pro
и contra,
принял решение
о своем отказе
от верховной
власти (мотивированном,
правда, условно
–