Системный взгляд на основы современного права
Существенное значение в современную эпоху развития цивилизации приобретают нравственная сторона жизни людей, начала гуманизма, духовные принципы и ценности. И эти духовные начала, принципы, ценности в нынешнее время в наибольшей степени могут быть выражены как раз в праве; именно в праве они реализуются в самых существенных для человека категориях — свободы, справедливости, высокого достоинства, юридического равенства и юридической защищённости личности, незыблемости прирождённых прав и свобод человека. С этой точки зрения, право призвано стать своего рода стержнем развития общества, фокусом общественно-политической жизни».
На языке системоанализа сказанное Алексеевым означает следующее: право должно стать намордником, надеваемым Обществом на государство, — чтобы оно, государство, работало на Личность, на Общество, а не на себя; и чтобы Общество всегда могло собственную подсистему — государство — круто осадить и поставить на место: единственное достойное для государства место — место слуги народа.
Право порождается Обществом (Наукой от имени Общества).
Закон — порождение государства, представляющего собой подсистему Общества, наёмный механизм управления Обществом.
Следовательно, право иерархически выше закона.
Право — источник закона.
Не вытекающий из права закон юридически ничтожен.
Что касается источников самого права, то ими являются философские теории и взгляды, правовое самосознание народа, выводы и концепции правовой науки, социологические опросы, утверждённые на всенародных референдумах концепции и парадигмы, сформированные Концептуальной ветвью механизма управления Обществом принципы.
Пусть будущие историки изучают право прошедших эпох именно по этим источникам. Но отнюдь не по законам. Нередко написанным вопреки праву, узурпаторами власти и безграмотными законодателями.
С системно - логических позиций, существуют две самостоятельных системы — право и законодательство.
Как две самостоятельные системы право и законодательство (система законов) могут соотноситься по разному: вообще ни в чём не совпадать (что, как понятно любому непредвзятому человеку, реализуется, когда власть в стране захватывает кучка узурпаторов и строит своё деспотическое государство); могут эти две системы с разной степенью полноты пересекаться. Но совпадать они в принципе не могут. Как идеальная модель и её «грубая» вещественная реализация.
Естественно, все недостатки общей теории, теории права и государства, сказываются и на теории интеллектуального права. Однако здесь есть и свои особенные положения, достойные самого решительного опровержения. Прежде всего, безапелляционное утверждение, что интеллектуальное право — часть гражданского права. На наш взгляд, этакое заявление равнозначно, утверждению, что информациология — часть информатики. Что нелепо по определению. По значению для Общества, для развития технологии, для уклада жизни, благоустройства и жизнеобеспечения человека — по всем этим направлениям интеллектуальное право на два порядка важнее гражданского права. Разве гражданскому праву приходится когда-либо возвышаться до обсуждения проблем околофилософского значения? Разве его, гражданского права, круг компетенции не ограничен производственно-торговыми и бытовыми отношениями граждан, разве государство здесь не предстаёт как непреодолимая потусторонняя инфернальная сила ? Интеллектуальное же право — прежде всего отношения личности с государством. Не случайно же бывшее советское государство присваивало себе все права на интеллектуальную собственность, а сейчас идёт речь о возвращении этих прав создателю собственности. Неужто проблемы такого уровня могут решаться в рамках Гражданского кодекса? Да ему по его подходу к решению возникающих проблем просто не по плечу задачи, встающие сегодня перед интеллектуальным правом.
Ввести интеллектуальное право в оборот как раздел Гражданского кодекса — значит замотать, замазать эти самые проблемы
Почему создателя принципиально нового упорно сводят к уровню тиражировщика вещей, которые можно пощупать? Я настаиваю на принципиальной разнице между ними — естественно, в пользу первого. Ибо его работа для Общества важнее на много порядков. (В случае гения — просто на бесконечность). Как не случайно подметили классики, у Фарадея было много начальников («работодателей» на языке сегодняшнего ГК), да только кто их теперь помнит!
Начнём с того, что наше Общество и раньше, и сегодня страдало отнюдь не от избытка духовности. При советской власти было нормой, когда дипломированный инженер получал вчетверо меньше рядового рабочего. Долгие годы следовали полуцензурному высказыванию Ленина об интеллигенции (в смысле её экскрементального характера). Но в те годы хотя бы крупные учёные, хоть и под замком, но не бедствовали.
А сегодня учёный получает чуть ли не на порядок меньше мелкого банковского клерка (которого в недалёком будущем заменят компьютером). Не говоря уж о «предпринимателе» — субъекте, расходующем невосполнимые природные ресурсы, причем не столько на благо обществу, сколько ради собственного кармана (таковы ГАЗПРОМ, бывшее РАО ЕЭС, сотни крупных и мелких «экспортёров» — в основном, газа и нефти). Какие «достижения» принёс такой подход Обществу — ясно последнему школьнику.
Между тем торговать патентами (тем более — самими идеями) неизмеримо выгоднее, чем «материальными» товарами. (Даже не исключая оружие, наркотики и органы для трансплантации). Понятно, что идеи и патенты производят не предприниматели, не политики и не репродукторы вещественных благ. Их производит интеллигенция.
Однако её главная роль значительно важнее. Это роль отрицательной обратной связи для государства. При отсутствии таких связей любая система идёт вразнос.
Этого вполне достаточно, чтобы признать интеллектуальную деятельность наиважнейшей для Общества, а интеллектуальную собственность — наиважнейшим видом собственности вообще.
Следовательно, более важная область права не должна рассматриваться как некий неопределённый придаток к существенно менее важному рукаву права.
Не только не следует рассматривать интеллектуальное право как часть гражданского — следует создать основной закон интеллектуального права, стоящий в системной иерархии выше всех иных отраслей права, вплоть до конституционного. Ибо кто же помимо интеллигенции способен написать безупречную Конституцию — «не чету» ныне действующей (где практически на каждом шагу — лексическая, грамматическая или системно-логическая ошибка).
Основной закон интеллектуального права будет защищать самое ценное, самое важное для развития Общества — идею. А её конкретные реализации останутся в юрисдикции привычных законов — авторского, патентного и др. (которые, разумеется, необходимо радикально перестроить и провести их подчинительное согласование с основным законом).
Нам представляется также совершенно необоснованной сегодняшняя тенденция именовать интеллектуальное право «исключительными правами». Все обычно фигурирующие в рассуждениях на эту тему «принципиальные различия» между «материальными» (правильнее — вещественными ) и «идеальными» объектами выглядят при тщательном анализе надуманными (а подчас просто недобросовестными). Ведь, прежде всего, важно вовсе не то, легко ли защищать «идеальный» объект. И не то, как его защита «укладывается» в привычные нормы правозащиты вещественной собственности. Всё это — дело тридесятое. Важно принципиально иное: что такое право? Это, безусловно, — справедливость. Прежде всего — к творцу. Затем — к Обществу в целом. Затем — к обороноспособности Общества. Затем — к экономике Общества. И в последнюю очередь — к государству (как наёмному механизму управления Обществом).
Исходя из этого бесспорного умозаключения, зададимся вопросом: кому это выгодно, что производитель вещественного предмета вправе настаивать, что его предмет — буде он потребуется государству (всё же точнее — Обществу, но «руками» государства) — последнее может этот предмет у него приобрести. В рыночных условиях — за договорную цену. Всякие иные поступки государства — априори противоправны. Всё это современным юристам представляется совершенно нормальным. И здесь у нас тоже нет никаких возражений.
Но почему же тогда такая же элементарная справедливость не соблюдается в отношении создателя интеллектуально-информационного объекта? Разве он (этот объект) не важнее для Общества любого вещественного объекта, из него вытекающего? Важнее, разумеется, — информация сегодня важнее и дороже всего другого. Разве он (создатель идеи) не важнее для Общества, не выше по общественно-социальному статусу, чем любой плутократо-«олигархический» «магнат» — репродуктор «материальных» благ, сумевший нажиться на использовании той самой идеи?
Почему государство не считает себя обязанным, если у него возникнет надобность в реализации этой новой идеи, нормальным рыночным путём купить её у создателя?
Было бы весьма справедливо при этом, чтобы госчиновники от лица государства не смели посягать на априорное «засекречивание» понравившейся им идеи: купите — тогда у вас возникнет законное право распоряжаться этой идеей. В том числе, засекречивать её. К слову сказать, высокопрофессиональному специалисту-учёному значительно понятней, что представляет его идея для Общества — в плане обороноспособности или технологической революции, — чем безусловно менее знающим и хуже соображающим чиновникам.
При этом наличие у чиновника, как это водится сегодня, всяческих степеней и званий ситуации абсолютно не меняет: никто в авиации не стал бы считаться с мнением, скажем, Жириновского, лишь потому, что Дума или Правительство назовут его не только «кандидатом в генералы», но и доктором технических наук. В естественных науках, в технике это рассуждение, уверен, не встретит никаких возражений. Но в общественных науках, похоже, далеко не так хорошо. Скажем, почему мы, признав «коммунистический эксперимент» трагической ошибкой, признаём тем не менее действительными дипломы докторов юридических наук, выданные ещё Кирилловым-Угрюмовым — явно по требованиям «марксистской» идеологии, предписывающей праву базироваться на «классовом сознании» и прочих изысках товарища Вышинского?
Многие авторы сводят всё к тому, что «идеальный» объект якобы по своей сути не может находиться во владении его создателя — ибо он якобы априори «доступен всем». Во-первых, хотел бы я посмотреть на этот объект, если государство — как это принято у нас сегодня — наложит на него свою лапу. Почему же сегодняшние законы (да и правосознание — тоже) отнимают аналогичную возможность у создателя? Тем более, что в нормальном Гражданском Обществе права личности изначальнее и выше прав государства.
При нормальной организации правозащиты такой порядок вовсе не будет ущемлять права и интересы Общества: просто кесарево будет отдано Кесарю (создателю), а богово — Богу (сиречь Обществу) — нормальным рыночным путём. Абсолютно так же, как принято сегодня поступать с репродуктором вещественных благ.
При этом автору предоставляется серьёзный выбор: либо, как и раньше, не предпринимать ровным счётом ничего, уповая на защиту по нормам авторского права; либо прибегнуть к патентному праву; либо же по нормам основного закона об интеллектуальной собственности защитить новую идею — если она на деле имеется и того стоит. Но кто дал право сегодняшнему законодателю (как и сегодняшнему теоретику права) лишать автора этого права выбора?!
Короче говоря, точно так же, как наука не отличается от искусства ни объектом исследования, ни методом исследования, интеллектуальная собственность в чисто правовом плане ничем не отличается от вещественной собственности. Просто защита интеллектуальной собственности требует её формального определения — как это делается, например, в рамках патентного права. Где, как уже отмечалось выше, охраняется вовсе не сам вещественный объект, а только его (субъективное!) идеальное отображение — формула изобретения. (Которая кстати — на самом высоком уровне заявленного решения — и будет в чистом виде представлять собой именно новую идею). Всё сказанное применимо не только к изобретению, но и к открытию, к научной идее.
Называя интеллектуальное право «исключительными правами» мы принижаем роль и значение для Общества интеллектуальной деятельности вообще и социальный статус творца в частности. При этом следовало бы «отделить мух от варенья»: законодательно установить критерии подлинного творчества, постаравшись также чётко вычленить из понятия «интеллектуальная деятельность» чисто репродукционный административный, менеджерский, «предпринимательский» и банковско-финансово-канцелярский труд.
На наш взгляд, поставленный нами вопрос довольно ясно свидетельствует о некорректности самой идеи — вместо самого объекта оперировать (а потом и торговать) какими-то правами на этот объект. Разговоры о «нематериальности» интеллектуального объекта ничего не доказывают: разве права на этот объект «материальнее» его самого? Конечно же нет! Скорее уж наоборот.
А тогда в чём польза от замены интеллектуальной — пусть и невещественной — собственности ещё менее вещественными правами на неё?
Корень зла, по нашему мнению, в размытом (порой явно противоречивом) толковании термина «исключительный». В нашей скорбной жизни это не первый случай. Нечто похожее произошло с понятием «качество», — используемым там, где следует говорить о свойствах. Или с термином «цифра» — где следует говорить о числах. То же самое можно сказать об этой противной, но въевшейся в практику ещё ВНИИГПЭ, а теперь и Роспатента, ошибке — перепутывании потребной аргументации с какой- то «мотивацией» («мотивированное возражение»).
Не следовало вообще запускать в оборот термин «исключительные». Уж лучше было бы говорить об исключающих правах.
Слово 'исключительный' в русском языке довольно неоднозначно.
Первое: чьи это права — «исключительные права»? Надо думать, — всё-таки самого создателя. А чем располагает «вторичный» «правообладатель»? Его права безусловно не могут совпадать с правами создателя: личные неимущественные права непередаваемы, они неотъемлемы от личности создателя. Следовательно, у правообладателя иные права, чем у создателя, — так какая же «логика» позволяет и то, и другое одинаково обзывать «исключительными правами»?
Потому и возникает нередко встречающаяся несообразность, когда путается, о чём, собственно, речь: «В этих случаях в связи с необходимостью защиты личных интересов автора придётся ограничить и исключительные права».(В.О.Калятин. Интеллектуальная собственность).
Словарь-справочник лингвистических терминов под редакцией Д.Э. Розенталя так толкует термин 'исключение': «Отклонение от языковой нормы (лексической закономерности, парадигмы склонения или спряжения; синтаксической модели, правила орфографии или пунктуации и т. д.)». То есть исключение — просто аномальное отклонение: грубая ошибка. Почему творцы термина «исключительные права» не желают с этим считаться?
Как им быть со следующей ситуацией: «Исключительная лицензия — лицензия, предусматривающая монопольное право лицензиата использовать изобретение, технологию и отказ лицензиара от самостоятельного использования запатентованных изобретений и ноу-хау и их продажи на оговорённой территории» (Толково-терминологический словарь-справочник «Маркетинг»). Напомним: лицензиар — собственник изобретения, технологических знаний, выдающий лицензиату лицензию на использование своих прав в определённых пределах. Лицензиат, соответственно, — приобретатель лицензии.
Совершенно очевидно: в данном случае «исключительность» состоит в том, что первоначальный правовладелец лишается каких-то возможностей. Но разве изначально «исключительные права» не обозначали суммарные возможности изначального правовладельца — самого создателя? Это явное системно-логическое противоречие ясно свидетельствует о некорректности и недееспособности самого понятия 'исключительные права'.
Следовательно, значительно правильнее поддержать концепцию интеллектуального права — как самостоятельной, надгосударственной, «надгражданской» области права. Надо восстановить в правах термин 'интеллектуальная собственность', имея в виду, что юридически не имеет серьёзного значения её, так сказать, «невещественность», а её защита должна иметь более жёсткий характер, чем это принято в патентном праве.
Новая концепция интеллектуального права
Проведённые нами исследования убеждают в следующем:
Господствующая в сегодняшней России концепция интеллектуального права внутренне противоречива и грешит множеством принципиальных и «мелких» (тем не менее, важных) системно-логических ошибок.
Значительная часть этих ошибок влилась в теорию интеллектуальной собственности из общей теории права, в частности из теории «государства и права».
Пропагандируемая многими авторами идея замены понятия 'интеллектуальная собственность' словосочетанием «исключительные права» не обеспечивает никаких заметных преимуществ субъектам интеллектуального права, но служит непрерывным источником разнообразных противоречий и системно-логических ошибок — как в теории интеллектуального права, так и в практике отечественного законодательства.
Действующая сегодня в Российской Федерации 4-я часть ГК не защищает самые важные объекты интеллектуальной собственности (идеи), в частности открытия, и плохо защищает те права создателей интеллектуального продукта, которые в этом пакете всё-таки признаны заслуживающими правовой защиты.
Совершенно не урегулированы законодательно отношения автора и редактора. Особенно — в области популяризации современных достижений науки.
Взаимоотношения создателя интеллектуального продукта с государством всё ещё строятся на базе ошибочного принципа превалирования «государственных интересов» над интересами личности.
Законодательство в сфере интеллектуальной собственности существенно отстаёт даже от критикуемой нами — сложившейся на сегодня в России — теории интеллектуального права.
Преподавание права в вузах сегодняшней России имеет опасный дифферент в сторону бездумного изучения буквы действующего сегодня закона — в ущерб общетеоретическим околофилософским и системно-логическим проблемам теории права.
Один из важнейших вопросов — о создателе и о государстве. Разговоры о построении капитализма в России остались разговорами — такими же лицемерными и фарисейскими, как и прежние разговоры о социализме. В итоге же, как и всегда, изо всех пор общественного жизнеустройства выглядывает нагловато-филистерская физиономия чиновника. Становятся модными разговоры о «вертикали власти» (читай — исполнительной, что также весьма характерно для сегодняшней России). Совершенно не поощряются представления о государстве как о слуге народа. Напротив, государственные органы (в первую очередь, — «компетентные») без всякого стеснения и прикрытия стараются подмять под себя не только все финансовые потоки, но и мыслеизъявления людей — информационные потоки и сами средства массовых коммуникаций.
В советскую эпоху подход был очень простым: государство что хотело, то и объявляло государственной собственностью, — прежде всего практически весь интеллектуальный продукт.
Сегодняшняя ситуация отличается де-юре, но практически всё та же де-факто. Если в Конституции РФ вторая статья вещает: «Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанность государства», то на деле ни один сегодняшний российский суд не признает государство неправым в любой тяжбе между гражданином и всесильными «органами». Не учёный определяет потребный уровень секретности собственного интеллектуального продукта, а всё тот же невежественный, своекорыстный и злонамеренный чиновник, — унижая и мордуя создателя, вплоть до доведения последнего и до сумы, и до тюрьмы.
Производитель вещественных благ «греет» государство, производитель интеллектуально продукта — нет. Чтобы это доказать, довольно сравнить уровень относительной удельной платёжеспособности того и другого. А ведь никто иной, как государство, поддерживает этакий порядок вещей.
Арбитражные суды, как и суды общей юрисдикции, завалены делами коммерсантов и промышленников — у них нет ни времени, ни желания (а, быть может, — и умения) для рассмотрения дел в чисто интеллектуальной сфере. Все кодексы сводят бледное подобие дел в области интеллектуального права «обратно» к нанесению имущественного ущерба.
Исходя из статьи 2 Конституции Российской Федерации, а также из более общего (и более важного) принципа системоанализа, определяющего государство как наёмный механизм управления Обществом, следует признать интересы создателя интеллектуального продукта более высокими в системной иерархии интересов — по сравнению с интересами государства. Государство (которое именно мы все содержим на наши налоги) должно быть в экономической и правовой зависимости от создателя. И никогда — наоборот.
Соответственно, в зависимости от создателя интеллектуального продукта должны быть и все производители (и перераспределители) вещественного продукта. В особенности — потребители невосполнимых природных ресурсов. Они обязаны отдавать Обществу (не государству) — в виде рентной платы — до девяноста процентов своей чистой прибыли.
Что касается взаимоотношений Общества и государства, то первое — как метасистема второго — назначает ему (государству) соответствующее «содержание», — необходимое и достаточное для решения тех задач и исполнения тех обязанностей, которые Общество возлагает на своё государство. Как назначает? — в основах Права, создаваемых Наукой, фиксируемых, на базе всенародного референдума Концептуальной властью. Исключительно на базе этих Основ Законодательная власть будет писать свои законы, — рассматривая при этом указания Концептуальной власти как жёсткие «направляющие косинусы».
Разработка этой новой парадигмы — основная задача отечественной правовой теории.
Об отставании отечественного законодательства даже от современного интеллектуального права уже было сказано достаточно в предыдущих статьях. К сказанному необходимо добавить следующее. Принятое на сегодня законодательство об интеллектуальной собственности не только грешит множеством системно-логических огрехов, главное — оно имеет принципиально ошибочную ориентацию, относя идею к классу объектов, не удостаиваемых правовой защиты. В целом действующие законы покрывают лишь небольшую часть поля интеллектуальной собственности, оставляя без правовой защиты как раз наиболее важные для Общества типы создателей интеллектуального продукта. Сегодняшнее законодательство полностью лишило правовой защиты открытие.
Всё это мешает нормальному функционированию интеллектуальной собственности в стране. И не только в стране. Сие осознаётся многими работниками этой сферы: «Слабая согласованность Гражданского кодекса РФ в области защиты прав ИС с другими международными правовыми институтами вызывает справедливые претензии зарубежных правообладателей, права которых при использовании их ИС в России нарушаются» (С. Ульяшина . Особенности российского бизнеса / Интеллектуальная собственность, Пр. С., №5, 2007).
Как у нас водится, нарушаются при этом прежде всего права отечественного собственника ИС. Вышеописанная коллизия автора данной работы с Роспатентом была чревата ещё и тем, что он был лишён возможности откликнуться на зарубежное предложение о сотрудничестве, — хотя при этом суть его идеи быстроразборной мебели была разглашена «законной» публикацией в бюллетене РП. Уровень нравственности отечественного законодателя понятен: можно разгласить идею заявителя, вовсе не собираясь защитить его патентом. И после этого мы ещё позволяем себе некие разговоры о борьбе с коррупцией!
Ясно, что подобная коллизия была бы полностью исключена, если бы при первоначальной защите был предъявлен не сам стол (его дурацкие «признаки»), а идея такого стола.
Для защиты идеи — как самого важного объекта интеллектуальной собственности — необходимо безотлагательно разработать специальный (общий) закон об интеллектуальной собственности и провести подчинительное согласование с ним всех ныне действующих частных законов (авторского, патентного и пр.). При этом необходимо вывести Интеллектуальное право из ныне принятого подчинения его праву гражданскому.
В сфере преподавания правоведения (и других, частных, разделов теории права) в российской высшей школе целесообразно изменить акценты. Необходимо с самого начала прививать студенту чёткое представление о бренности и быстротекучести законодательства, о его вынужденной сиюминутности (с которой, к тому же, необходимо решительно бороться), об относительности и временной ценности любого конкретного закона. Необходимо приучать студента к анализу законов и выявлению в них внутренних и междисциплинарных противоречий, а главное, — к пониманию Права как непрерывно накапливаемых и совершенствуемых Обществом принципов справедливости и оптимальных норм поведения граждан в их отношениях между собой и с государством. Необходимо укоренять в сознании будущих правоведов представление о Праве как источнике законов, — эталоне, «лекале» для пригонки закона к требуемым для Общества его оптимальным параметрам.
Необходимо разработать систему междисциплинарных курсов. В естественных науках подобный этап развития начался давно: совершенствуются физическая химия и химическая физика, появились экология и кибернетика, информациология и системоанализ — последние как новые области знаний наивысшего уровня обобщения. (Недаром многие авторы полагают, что системоанализ выделился из философии).
Необходимо незамедлительно разработать новый классический курс — курс эконологии (см. СПП). Этот курс целесообразно включить в основные предметы всех гуманитарных и всех технических вузов.
В своей работе «Диалектика взаимосвязи общих и специфических законов познания» Д.П. Горский справедливо, на наш взгляд, отмечает»: «Специфические законы познания…складывались в ходе социальной эволюции и служили средствами познания внешнего мира, необходимыми условиями овладения им. В процессе отражения, познания внешнего мира в мозгу человека складывались и затем осознавались всё более сложные и совершенные, чем у высокоорганизованных животных, механизмы продуктивного отражения мира. Они составили на известном этапе развития общества и науки существенную часть методологии научного познания.
Известно, что без абстракции нет познания, нет науки. Существенной стороной абстрагирования является мысленное отделение свойств и отношений от соответствующих материальных предметов, отвлечение их от своих материальных носителей. Эти свойства и отношения в процессе познания превращаются субъектом в особые «абстрактные» предметы, с которыми мы начинаем оперировать как с самостоятельными предметами; например, они выступают в качестве субъектов единичных суждений…Такое отделение свойств и отношений от их материальных носителей является существенной стороной аналитической деятельности вообще…
В процессе познания очень важную роль играет идеализация, посредством которой в науку вводятся такие понятия, как «абсолютно чёрное тело», «идеальный газ», «абсолютно твёрдое тело» и т. п.».
Это положение общефилософской теории как нельзя лучше способствует пониманию важности для Человека и для Общества такого «идеального объекта» как идея.
Здесь невозможно оставить без должного внимания такой авторитетный источник как БСЭ: «ИДЕЯ (греч. Idea), форма постижения в мысли явлений объективной реальности, включающая в себя сознание цели и проекции дальнейшего познания и практического преобразования мира. Понятие идеи было выдвинуто ещё в античности. Демокрит называл идеи неделимыми умопостигаемыми формами; для Платона идеи — это идеальные сущности, лишённые телесности и являющиеся подлинно объективной реальностью, находящиеся вне конкретных вещей и явлений; они составляют особый идеальный мир. В средние века идеи понимались как прообраз вещей, принадлежащий божественному духу; бог творил вещи согласно своим идеям. В новое время, в 17 - 18 вв., на первый план выдвигается теоретико-познавательный аспект идеи — разрабатывается учение об идее, как о способе человеческого познания, ставится вопрос о происхождении идей, их познавательной ценности и отношении к объективному миру. Эмпиризм связывал идеи с ощущениями и восприятиями людей, а рационализм — со спонтанной деятельностью мышления. Большое место учение об идее занимало в немецком классическом идеализме: Кант называл идеями понятия разума, которым нет соответствующего предмета в нашей чувственности; по Фихте, идеи — это имманентные цели, согласно которым «Я» творит мир; для Гегеля идея является объективной истиной, совпадением субъекта и объекта, венчающим весь процесс развития (см. Соч., т. 6, М., 1939, с. 214).
В марксистско-ленинской концепции исходным является материалистический тезис о познании как отражении действительности, об идее как специфической форме этого отражения. «Все идеи извлечены из опыта, они — отражения действительности, верные или искажённые» (Энгельс Ф., см. Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т.20, с. 629). Однако идея не сводится к фиксации результатов опыта, но является отражением вещи, свойства или отношения не просто в их наличном бытии, а в необходимости и возможности, в тенденции их развития. В.И. Ленин рассматривал идею как высшую форму теоретического освоения действительности. Конспектируя Гегеля, он пишет: «Begriff ещё не высшее понятие: ещё выше и д е я = единство Begriff'а с реальностью» (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 29, с. 151). В идее происходит наиболее полное совпадение содержания мысли с объективной реальностью, это — объективное и конкретное, всестороннее знание действительности, которое готово для своего практического воплощения. Эти два момента в идее: отражение объективной реальности и постановка практической цели перед человеком, находящиеся в органическом единстве, определяют специфику идеи и её место в движении человеческого сознания. Таким образом, идея является активным, посредствующим звеном в развитии действительности, в процессе практической деятельности человека, создающей новые, ранее не существовавшие формы реальности.
В науке идеи выполняют различную роль. Они не только подытоживают опыт предшествующего развития знания в той или иной области, но служат основой, синтезирующей знание в некую целостную систему, выполняют роль активных эвристических принципов объяснения явлений, поисков новых путей решения проблемы. В зависимости от своего содержания идеи, отражающие общественное бытие, различно влияют на ход социальной жизни людей. Реакционные идеи, искажающие действительность и служащие уходящим с исторической арены классам, выступают тормозом общественного прогресса. Идеи, верно и глубоко отражающие процессы действительности, выражающие интересы передовых общественных классов, ускоряют социальный процесс, организуют, мобилизуют эти классы на свержение отжившего и установление нового, прогрессивного». (П.В. Копнин).
Анализ вышеприведённых цитат позволяет сделать вывод: значение идей для теории и практики жизнеобеспечения Общества настолько велико, что абсолютно непонятно упорное нежелание сегодняшнего юрнаучного сообщества однозначно и недвусмысленно признать насущную необходимость предоставления идее надёжной правовой защиты.
Без идеи невозможно никакое разумное действие. Человеческая деятельность отличается от поведения животного именно тем, что её предваряет чёткое представление об объекте действия и о способе действия. Безыдейное действие — инстинктивное действие (мало чем отличающееся от действий животного).
Идея — элемент абстрактно-логического, понятийного мышления. В отличие от образного предметно-конкретного мышления, способного только на одноплановые, принципиально необобщённые суждения, понятийное мышление даёт возможность перейти к обобщениям, к формулировке закономерностей и всеохватывающих законов. В этом и состоит отличие человека от животного — в овладении понятийным мышлением. Любая приличная собака наверняка не хуже своего хозяина представляет образ двери в родную квартиру. Но только человек способен сформировать понятие «дверь в будущее».
Идея обладает особыми свойствами, которых лишены не только вещественные объекты, но и духовные ценности, не являющиеся идеями. Идеи уже потому лучше самих вещей, что занимают значительно меньше места. Вещь может сломаться, её можно потерять. Идею — никогда. Зная идею вещи, её всегда можно продублировать. Обратный порядок принципиально невозможен: миллиарды людей ежедневно с успехом пользуются вещами, идея которых им недоступна по множеству причин, в том числе просто по недостатку образования.
Только при обмене идеями происходит их у м н о ж е н и е. Если у вас есть яблоко и у вашего друга — яблоко, то в итоге