Слово о профессиональной журналистской культуре
Регулярное, всласть восприятие совершенных эпических, лирических и драматических текстов до такой степени жизненно необходимы журналисту, как необходимы человеку для нормальной жизнедеятельности организма, для нормального обмена веществ разного рода витамины.
Комментаторы толстовского романа-эпопеи так пишут о создателе «Войны и мира»: «Он всегда стремился идти от факта, наблюдаемого им в действительности или известного ему по свидетельствам очевидцев, из различного рода документальных источников. Но одной из важнейших опор творческой фантазии автора «Войны и мира» были его непосредственные впечатления»3. Согласитесь: здесь охарактеризованы самые распространенные творческие подходы к жизненному материалу не только художника, работающего над эпическим полотном, но и мастеров журналистского цеха.
И такое «совпадение» не случайно. Эпос (в толстовском, в частности, воплощении) отмечен и поразительной отчетливостью деталей, и сложной психологической мотивировкой поведения героев, и массой запоминающихся подробностей, почерпнутых немо-средственно «из жизни», «с натуры», а также взятых «напрокат» из писательской «копилки памяти» (дневники, записные книжки, семейные предания и т.д.), и удивительным разнообразием и богатством диалогов.
Нет никакого резона упрекать меня в искусственном и нарочитом сближении художественного эпоса и журналистских текстов - того, что находится в разных плоскостях большой культуры. Разница хорошо нам (и мне, и предполагаемому читателю) понятна и в дополнительных разъяснениях наверняка не нуждается. Газетному репортеру по самому характеру его спешного труда - не до художественных тонкостей-подробностей и поэтических деталей (хотя, как сказать!?).
Во всяком случае, речь сейчас о другом: о некотором (принципиальном!) желанном сходстве разного, отличного друг от друга.
Хотя и то верно: как художественное произведение, так и журналистский текст не имеют, как правило, готового, заранее заданного во всех его подробностях сценария. Они создаются на ощупь, с прямой оглядкой на творчески саморазвивающееся жизненное многообразие.
Опыт читательского постижения эпического полотна интересен будущему (да и состоявшемуся тоже) журналисту-газетчику прежде всего тем, что дает неожиданную возможность почувствовать, как разновеликий по своим масштабам (общее и частное, макромир и микромир - одновременно, люди разного пола и возраста, разных судеб, сословий, национальностей, культур, служебных положений, этических характеристик и т.п.), внешне пёстрый и чуть ли не хаотичный, многоголосый материал умело и свободно сцепляется, организуется, создаёт впечатление некоторого убедительного внутреннего порядка, воссоединяется в удивительно плотное, органичное целое, в некую целостную концепцию потока бытия, характера эпохи.
Встречи начинающих журналистов с эпическими, лирическими и драматическими текстами настоящего художественного достоинства исподволь одарят цепкую и благодарную память специалистов массой замечательных и по сути своей очень простых (доходчивых! - мечта журналиста) «приёмов» и «способов высказывания».
3. Выявляемые доминанты в трёх основных разновидностях современных СМИ способны открыть новые горизонты и в только ещё начинающихся, по-настоящему ещё не реализованных медиапросветитель-ских проектах и программах6. Связи тут оказываются самые непосредственные. Постоянные наблюдения над характерным поведением (восприятием журналистских текстов разного рода и достоинства) «продвинутых» представителей масс-медийной аудиторией показывают, что: в газете или журнале подготовленные читатели ищут в конечном счете эпически объемного и целесообразного «жизнеохвата» событий и явлений:
В радиопередаче, в её звуковом мире, благодарные слушатели обретают известную (лирически обусловленную) энергию самоидентификации;
в телевизионной программе опытные зрители зорко (жадно) следят за драматически явленными перипетиями напряженных действий, разного рода превращений, бесед, разговоров и т.д.
Последовательное внимание к внутренней связи трех родов словесного искусства с тремя главными разновидностями СМИ помогает более отчетливой методической организации работ, связанных с медиаобразова-нием и медиаграмотностью в вузе, в средней школе, в детских дошкольно-образователь-ных структурах.
Здесь как раз пора нам перейти от признания известной близости искусства слова и журналистского искусства к тому, что их, на мой взгляд, принципиально отличает.
Одно из главных отличий журналистского текста от текста словесно-образного (литературного, поэтического) заключается в соотношении категорий «художественного» и «этического». Непосредственная связь этих категорий в художественном мире всегда была и остается под сильным подозрением. В истории эстетической мысли часто подчеркивается самоценность художественного начала, его более или менее отчетливая удаленность от представлении нравственного порядка.
Мало того, откровенным насмешкам, всякого рода остракизму последовательно подвергаются рассуждения о близости и тем более кровном родстве художественной правды и авторской (художнической) праведности. Разность эта привычно (со ссылкой на великие авторитеты) возводится в абсолют. Особенно - в наше время, привычно и егозливо балансирующее на опасной грани добра и зла.
В русской традиции эта тенденция разобщения художественного и этического неизменно вызывает известное сопротивление: литература от веку ооручена с «проклятыми» социально-нравственными вопросами бытия, изящная словесность изнемогает в отведенных ей хоромах беспечной поэтической роскоши, поэт™ издревле больше, чем поэт и т.п.
Даже тень Пушкина не спасает адептов так называемого искусства для искусства. Виной тому его проникновенно-мудрое признание-итог, самое, быть может, ответственно взвешенное и теперь уже непререкаемое:
..-чувства добрые я лирой пробуждал, ... в мой жестокий век восславил я свободу....
И все-таки (тот же Пушкин!): «Цель поэзии - поэзия - как говорит Дельвиг (если не украл этого)». Из письма Пушкина В. А. Жуковскому от апреля 1 825 года. И тоже предъявленное - навсегда.
Спор долгосрочный. Конца ему, похоже^ не будет. И вывод из него таков: раз некая «правда» подвергается сомнению, стало быть, в ней было и остается существенное внутреннее противоречие, не снимаемое никакими самыми трогательными, самыми заветными размышлениями на этот счет.
Да, художественное творчество самоценно. Да, этические «страсти» могут обходить его стороной. Однако этическое и художественное не разводятся до такой степени, чтобы вовсе не видеться друг с другом, чтоб взаимно оставаться глубоко чуждыми и равнодушными. Разъединенные, они пристально и ревниво взглядывают друг на друга и пробуют - от времени до времени - уз-ревать свои общие генеалогические корни...
В журналистском творчестве, природа которого, несомненно, родственна творчеству художественному, близость эстетических амбиций и этических начал (в силу особой социальной ответственности СМИ) невероятно тесная.
«Профессионально правильное» в журналистике - это (одновременно!) и честное, и образно-совершенное, мастерски проявленное и сформированное. Только так. Всё остальное - имитация настоящего качественного журналистского текста. И абсолютно прав Ю. В. Казаков, который, «не деля профессиональную культуру современного СМИ на «более» и «менее» важные составляющие, комплекс профессионально-этических зна-ний и представлений» считает «базовым для журналистики как профессии» .
Одно только очень важное уточнение: с точки зрения журналистско-профессио-нального идеала, мы вправе вести речь о родстве и даже единстве этического и эстетического в СМИ, о нераздельности журналистской этики и журналистской поэтики.
В доказательство такого подхода обратим внимание на то, как прочно сопряжены основные характеристики поэтики СМИ, отмеченные нами выше, с принципиальными ценностями этического порядка.
Эпическое начало в современных СМИ в первую очередь подразумевает многообъёмно сть и разносторонность охвата собы-тия, факта, явления на газетной полосе. Желанную разносторонность, от которой, как черт от ладана, бежит печать монологическая, карманная, сервильная, бежит пресса, под прикрытием властей присваивающая себе монополию на информацию и, стало быть, монополию на истину.
Лирические приметы радиожурналистики имеют в виду особую силу проникновенности, которой обладает (может обладать) аудио-СМИ. Не дешевую игру в поддавки со слушателем, но по-настоящему искреннюю доверительность тона, «Душевная сила» радиоискусства в одно и то же время имеет непосредственное отношение и к совести журналиста, и к его мастерству. Тут сплав. Иначе не бывает.
Многообразная конфликтопорож-дающая энергия свойственна телевизионному тексту. Но конфликт конфликту рознь. Его ведь можно и с потолка брать, изо всех сил выдавая мертворожденное за подлинное. Можно подделкой (комической ли, серьезной по форме - кому что нравится) беззастенчивой заниматься... Журналистика, этически очень далекая от безупречности, налаживает производство видеотовара, основные «творческие» параметры которого либо походят на безумные и совершенно бессмысленные, безобразные, душераздирающие «страшилки» и «вопилки», либо часто заставляют вспоминать печальной памяти послевоенную советскую «теорию бесконфликтности».
Все курсивом выделенные только что характеристики имеют самое прямое отношение к сфере этического.
Лишена периодическая печать эпически разностороннего, многообъемного, многоголосого взгляда на мир, на происходящие в нем события - нет и продукта, достойного удовлетворительной этической оценки.
Пренебрегает радио достойными лирическими ресурсами, искусственно подыгрывает, подсюсюкивает «своему в доску» слушателю - нет оснований говорить о каком бы то ни было профессионализме.
Имеем мы дело с небрежной или даже усердной имитацией конфликтной напряженности - никуда не годен телевизионный выпуск. И так далее. И так всегда. В свою очередь самоуверенная журналистская на-ступательность, назойливая и высокомерно-самодовольная императивность (на газетной полосе, в радиоэфире, в телевизионном кадре) как форма проявления профессиональной власти над потребителями СМИ имеет, как правило, ограниченные ресурсы доверия подготовленной аудитории.
Честность, искренность, точность, непритворность, душевность, сердечность, натуральность, неподдельность - эти и другие свойства журналистики одновременно являются значимыми и для этической характеристики медиапродукта, и для определения его эстетического, формосодержательного качества.
И если в настоящей поэзии единство формы и содержания абсолютно, то в масс-медиа случается и так, что с формой не всё ещё ладится, а вот сама позиция, направление работы - честное, искреннее, открытое главным этическим началам журналистики. Иными словами, при всем кровном родстве этического и эстетического приоритет в журналистском деле часто отдается все-таки началам нравственного порядка. Хотя, если говорить о совершенных журналистских текстах, то, конечно же, желанным условием для них всегда было и остается внутреннее единство этих начал.
С другой стороны, откровенный цинизм и относительно высокая техника журналистского мастерства вроде бы, на первый взгляд, и уживаются (ослепляющее обаяние талантливой наглости и подлости?!), но сосуществование это для подготовленной и развитой аудитории, способной на самостоятельные, свободные критические рефлексии, далеко не мирное.
Отточенная техника журналистской работы цинизмом своим раздражает особенно сильно, как правило, вызывая у смышленого и дотошного читателя, слушателя, зрителя исключительно отрицательные реакции и властно достигая эффекта, прямо противоположного намерениям способного журналиста.
Для одаренного, но недобросовестного сотрудника СМИ итог в этих случаях малоутешительный: «кто есть кто» в журналистике безусловно затмевает «как это у него здорово всё сделано». Частотными становятся пренебрежительно-экспрессивные и беспощадные оценки примерно такой направленности: «Ну что он несёт, что мелет, постыдился бы: а ещё журналистом хорошим слывёт!», «Вот гад, красно говорит и не покраснеет!», «Ты посмотри только на него: как вдохновенно врёт и не подавится!»; «Холуйство так и прёт из этого типа; а ведь совсем ещё недавно надежды подавал!» и т.п.
Талантливому журналисту вероятный его адресат в большей мере не прощает сер-вилизма, нагловатой демагогической изво-ротливости, всеядности и т.д. К подёнщику отношение в подобных же ситуациях иное. Оно изначально и откровенно пренебрежительное: что с него взять?! другого от него и ждать нечего!! имя им легион!
Очередную информационную кампанию - игру в одни ворота с хорошо предсказуемым и заранее спланированным «хитроумным» результатом, игру, в которой участву-ют невзрачные журналисты средней руки, промышляющие ходовой «неправдой», вероятный получатель медиапродукции воспринимает с привычным и усталым раздражением. Но когда к этому занятию подключаются мастера высокого класса, для последних в глазах думающей и понимающей аудитории подобные сеансы связи становятся в высшей степени саморазоблачительными.
Иногда говорят: журналистскую этическую глухоту и недобросовестность способна лечить система надзоров и запретов (наблюдательные советы, общественные комитеты, государственные цензурные институты...). В общественном и индивидуальном сознании была и остается почти неколебимой вера в «крепкую руку», в некий мифический «порядок», без которого, дескать, не дано вольно жить...
В октябре-ноябре 2004 г. силами студентов-журналистов Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского был проведен опрос читателей, зрителей, слушателей разного возраста, пола, социального статуса. Предлагалось ответить на 3 вопроса:
1. Каков, на Ваш взгляд, объем понятия «цензура»?
2. Нужна ли цензура современным российским СМИ? (да; нет, не знаю).
3. Если «да», то - для чего? Если «нет», то - почему?
В опросе участвовало свыше 300 респондентов (людей разного пола, возраста, в основном - с высшим образованием). Каковы результаты?
Более половины отвечавших уверены: цензура - это прежде всего «контроль над СМИ, ограничения в подаче информации, ущемление прав журналистов и публики».
Часто встречались и здравые ответы-рассуждения такого рода: «Одна из самых главных ценностей в нашем обществе - свобода слова»: «Вреда от свободы слова много меньше, чем от государственной цензуры»; «Защиту потребителей обеспечивают законы рынка и саморегулирование СМИ»; «Цензура как метод государственных ограничений неприемлем в становящейся демократии»; «Гораздо более эффективной является система самоконтроля СМИ»; «Есть много случаев, когда цензура необходима: например, если без необходимой корректности освещаются межнациональные отношения и конфликты»...
Но немало (примерно 48%) оказалось и тех, кто убежден, что цензура - это не что иное, как запрет на безнравственность и непристойность (в частности, на нецензурную лексику) в СМИ.
Так вот, из первой группы, хорошо ориентированной в действительном смысле обсуждаемого понятия, за введение цензуры выступило свыше 74% (!) опрошенных. И что самое главное и тревожное, среди ревнителей цензуры оказалось 2/3 молодых людей до 20 лет. Это старшие школьники и студенты-гуманитарии (!) начальных курсов вузов. Изредка встречались у юных и откровенные ответы-объяснения такого свойства: «Я выступаю за цензуру, потому что она способствует скорейшему достижению ''золотого века" - тоталитарного режима»... Самое большое число ратующих за цензурные ограничения в сфере СМИ недовольно «разгулом свободы», «продажностью журналистов», ничем не ограниченной возможностью «говорить и писать, что только в голову придет», «кому что ни лень» и т.п.
«Закрыть!», «запретить!», «убрать!», «заставить замолчать!»... Ясно одно: на двадцатом году с начала перестройки всё ещё очень медленно и нехотя упрочиваются у нас в общественном сознании разумные и взвешенные представления о цивилизованных отношениях СМИ и властей всех уровней.
Что касается цивилизованных отношений, то «это не когда я тебя головой о стенку бью, а когда я из кожи лезу, чтобы ты, пресса, поняла, какая я, власть, открытая по отношению к тебе, готовая к контактам, не считающая за труд потерять на тебя своё, власти, драгоценное время. Не потому, что я тебя так уж уважаю, тем более - люблю. Не люблю, не сомневайся. Но ты представляешь народ, общество, у тебя работа такая: понимать, что я делаю, и помогать увидеть гражданам, что я, власть, эффективная (при том, что не чрезмерно дорогая), заботливая, человечная. Достойная права заниматься делами страны и граждан и дальше, после следующих выборов» .
Особая сторона вопроса, связанная с профессиональной журналистской культурой, - корпоративное саморегулирование журналистики, роль правил, кодексов чести, которым добровольно подчиняют себя профессионалы, чтобы в социально ответственной работе следовать древнему как мир принципу «Не навреди!».
Известно, что уголовное законодательство (даже при самой изощрённой тонкости) часто оказывается ненадёжным регулятором взаимоотношений государственной власти, карательных структур, собственников СМИ, общества и журналистов. Бесстрастный, жёсткий закон и такая обострённо чувствительная, трепетная структура, как СМИ редко с достаточной мерой корректности сопрягаются друг с другом. Что же остаётся?
Остаётся всего-навсего один очень хрупкий механизм, слабо нам пока ведомый: свободное, добровольное подчинение журналиста этическим стандартам профессионального поведения, добровольное подчинение принятой в обществе (!) системе разрешения споров, противоречий, конфликтных ситуаций, связанных с работой СМИ. И основание для подобных «разрешений» - не уголовный, но этический кодекс, кодекс журналистской чести.
Желание следовать законам журналистского саморегулирования приводит во многих странах к созданию специальных общественных органов. Они включают в себя партнёров - журналистов, собственников, авторитетных граждан из разных слоев общества. Председателем такого органа становится уважаемый в местном сообществе человек сбалансированных мнений и взглядов, имеющий