Межкультурное и структурно-семантическое своеобразие кеннинговых образований в древне-германских языках
Роль аллитерации в ритмическом строе стиха вытекает, таким образом, из законов ударения в германских языках.
Определяя ритм стиха, аллитерация в то же время оставляет ему большую свободу: число слогов в полустишии может колебаться в очень широких пределах. С другой стороны, поскольку слоги, несущие метрическое ударение, в то же время, по законам германского ударения, в большинстве случаев являются ударными корневыми слогами, т. е. слогами, несущими наибольшую смысловую нагрузку, ритм стиха отличается от ритма прозы главным образом тем, что в стихе сильные слоги получают еще большее усиление, а слабые — ослабляются [18; 10]. Ритм предложения как бы подчеркивается, но не нарушается.
Если справедливо, что аллитерация только подчеркивает, но не деформирует ритм предложения, то этого нельзя сказать о ее влиянии на выбор слов в поэзии. Ее деформирующее или стилизующее влияние в этом направлении очень вероятно [Там же, 11]. Многие авторы, например, указывают на то, что обилие синонимов, характерное для языка древнегерманской поэзии, обусловлено требованиями аллитерации. Существует большое количество слов, которые употребляются только в поэзии и которые синонимичны словам, употребляемым в прозе. В большинстве случаев современный читатель не сможет усмотреть какое бы то ни было различие в значении этих синонимов. Но мы, вслед за М.И. Стеблин-Каменским, полагаем, что такое различие первоначально существовало. Также, вполне очевидно то, что такое обилие синонимов — чрезвычайно удобное средство для подбора нужной аллитерации. Примеров, в которых употребление различных названий для одного и того же предмета (частью чисто поэтических, частью прозаических), с точки зрения современного читателя, совершенно неоправданно, но явно подсказано требованиями аллитерационной техники, очень много. Вместе с тем нельзя считать, что это обилие синонимов было вызвано к жизни только техникой аллитерационного стиха. Оно было использовано авторами поэтических произведений как традиционный и удобный стилистический прием, но возникновение его имело, возможно, другие причины.
Общеизвестен факт, что в языках древних народностей отсутствовали общие обозначения явлений и предметов, а употреблялся вместо этого ряд обозначений, каждое из которых ассоциировалось с отдельными конкретными признаками данного явления. Богатство выразительных средств, существовавшее в древних языках — это следствие норм образного мышления, бедного общими понятиями и неспособного отвлечься от отдельных конкретных признаков. С течением времени человеческое мышление развивается от простого к сложному, от конкретного к абстрактному; таким образом, в исчезновении большого количества слов с узким значением и сохранении слов с общей семантикой «отразилось историческое изменение принципа выражения понятий – движение от конкретного к абстрактному» [6; 119]. По мере развития понятийного мышления различия между значениями узкоспециализированных выражений стираются, многие из них за ненадобностью отмирают или становятся синонимами, которые долго продолжают жить в поэтическом языке как живой памятник пройденной стадии развития мышления, но будучи уже переосмыслены как поэтические архаизмы [18; 12].
Такая точка зрения на историческое развитие лексики является традиционной. Однако существует и другая, диаметрально противоположная, точка зрения на этот вопрос. Н.В. Феоктистова в работе «Формирование семантической структуры отвлеченного имени» [88] пишет, что для формирования семантической структуры слова характерно движение к многозначности, и даже в ряде случаев к омонимии. Семантика слов древних языков, с их способностью обозначать чувства, явления и любые предметы, действия, зачастую семантически друг друга взаимоисключающие (например, др.а. слово «fen» могло обозначать и болотистое и гористое место), определяется в целом отношениями партиципации – сопричастности, неотграниченности одного от другого. Нерасчлененность определенного фрагмента определялось архаическими представлениями носителей языка, «в соответствии с которыми человек мыслил себя в тех же категориях, что и остальной мир»1. Представление «о единстве и взаимопроникновении природы и человека, органически родственных и сопричастных»2, обусловило возможность единого обозначения для эмоций, их проявлений, предметов и действий, с ними связанных. Характерная для мировосприятия человека далекого прошлого нерасчлененность конкретного и абстрактного обусловила широкое значение многих лексических единиц. По мере исторического развития единый смысловой комплекс расщеплялся, выделялись отдельные значения, имеющие четкие условия реализации.
Лингво-прагматическая значимость сложных именных образований.Характерное для древнеанглийской поэзии обилие сложных слов, особенно таких, чье значение могло бы быть выражено и не сложным словом, тесно связано с техникой аллитерационного стиха. Поскольку двухчленное сложное слово обычно занимает не меньше половины среднего полустишия, а часто и все полустишие, его первый слог несет одно из двух метрических ударений данного полустишия, и, как в этом нетрудно убедиться, такое слово в подавляющем большинстве случаев аллитерирует в своем стихе. Возможность употребить вместо простого слова равнозначащее ему сложное слово, первый элемент которого можно варьировать и таким образом подбирать нужный начальный звук, естественно является очень удобным приемом аллитерационной техники.
Так как кеннинг по своей структуре в большинстве случаев представляет собой двусоставное сложное слово, то очень возможно, что его употребление тесно связано с использованием приема аллитерации. Будучи одним из традиционных заместителей обычного выражения, он с одной стороны, конечно, придает повествованию образность и привлекательность, а с другой — он дает возможность варьировать начальный звук и таким образом увеличивать число возможных аллитераций. Большинство поэтических памятников, в которых авторы использовали кеннинговые образования, было записано в IX – XIII веках. В то время еще сравнительно не так далеко позади была эпоха, когда, вследствие неразвитости понятийного мышления, невозможно было познание конкретного через абстрактное, когда неметафорическое выражение было не под силу сознанию и метафора еще не стала средством художественного изображения реальной действительности, а была только своего рода неизбежным балластом [18; 15].
Связь с аллитерацией можно было бы установить и в отношении других стилистических явлений древнегерманской поэзии (например, в отношении так называемых «вариаций»1). Однако нам представляется, что рассмотренного достаточно для того, чтобы подчеркнуть следующий вывод: аллитерационная техника воздействует на наличный языковой материал, она его не создает, она не конечная причина тех или иных языковых явлений. Она может только способствовать искусственному сохранению некоторых явлений, если они представляют стилистическую ценность и удобны с точки зрения аллитерационной техники. Одной аллитерацией всех особенностей использования той или иной лексики в древнегерманской поэзии объяснить нельзя, однако можно утверждать, что все стилистические явления аллитерационной поэзии оказываются в большей или меньшей мере с ней связанными.
Исследования древнегерманской поэтической традиции показывают, что для нее чрезвычайно характерен принцип варьирования словесного выражения. В нем с наибольшей ясностью сказывается то обстоятельство, что по существу творчество поэта не распространяется дальше словесной формы. Его усилия направлены исключительно на орнаментирование, внешнее по отношению к содержанию и часто даже сравнительно независимое от него. Он, как правило, не умеет проявить творческой самостоятельности в выборе образов. Его отношение к своему произведению можно было бы сравнить с отношением мастера прикладного искусства к утвари, которую этот последний украшает орнаментом. Поэт был связан определенным содержанием, стереотипными образами, в выборе которых он не проявлял творческой самостоятельности. Но он мог проявить изобретательность в пышном узоре кеннингов, в замысловатой словесной ткани, хотя и трафаретной по своей внутренней схеме, но допускающей бесчисленные вариации своих элементов [18; 57].
Вместе с тем господство принципа словесного варьирования в древнегерманской поэтической традиции свидетельствует о том, насколько она далека от литературы, в узком смысле этого слова, от вполне сознательного литературного творчества. Власть традиции, господство унаследованных форм, повторяемость неизменных схем, окаменелость языка, характерные для фольклора, преодолены в творчестве древних поэтов только частично, только наполовину. Поэт бесконечно варьирует словесное выражение кеннинга, но внутренняя схема последнего сохраняет характерную для архаического фольклора окаменелость. Только на первый взгляд древнегерманская поэзия, с ее замысловатостью и вычурностью, может показаться чем-то полярным по отношению к поэзии фольклорной, в действительности это совсем не так. Положение древнегерманской поэзии как промежуточной формы между фольклором и литературой, в узком смысле слова, всего яснее сказывается именно в принципе словесного варьирования.
Возможность варьировать словесное выражение обеспечивалась, прежде всего, наличием поэтических синонимов, хейти (kennt heiti). Синонимов этих очень много, для ряда слов они исчисляются несколькими десятками. Происхождения они различного. Многие из них — архаизмы, которые в свое время, вероятно, ассоциировались с отдельными конкретными признаками явления и по мере развития концептуального мышления и общих понятий вышли из употребления, пережиточно сохранившись в языке поэзии. Многие из них — результат подстановки части вместо целого, а так же — собственные имена, ставшие или не ставшие нарицательными. Многие из них могут рассматриваться как синонимы лишь в расширенном смысле этого слова [18, 55].
Так, например, в кеннингах золота типа «огонь Эгира» слово «Эгир», т.е. «море», заменяется не только словами sж, mere, flot, geofon, holm, hwжlweg, gelugu и т.п., т.е. синонимами моря в собственном смысле (в которых оттенок значения различим с трудом или не различим вовсе), но также словами др.а. wжg «волна», brim «прибой», bekkr «ручей», fen «болото», ea «река», др.и. fjзrрr «фьорд», fors «водопад», sнk «канава», stream «морское течение», vнk «залив» и т.п., значение которых, на современный взгляд, явно отлично от синонимов моря. Точно так же слово «огонь» (eldr) заменяется не только его синонимами brandr, brenna, brнmi, bърi, eisa, fasti, funi, fъrr, herkir, hyrr, leygr, logi и т.п., но также словами bбl «костер», geisli «луч», leiptr «молния», kyndill «светоч», leomu «блеск», neisti «искра», sуl «солнце», dag «день», mбni «луна», raf «янтарь».
Мало того, определение кеннинга (но не его основа) может быть заменено также кеннингами (например, подставив в кеннинге «огонь воды» «земля Ати» вместо «вода» и «враг леса» вместо «огонь», соответственно получим «враг леса земли Ати»), и в них компоненты могут варьироваться в свою очередь по такому же принципу.
Таким образом, количество возможных кеннингов одного и того же типа чрезвычайно велико. Часть может заменять целое, предметы могут заменять друг друга по сходству или по смежности. Вместо целой страны может быть названа ее часть. Вместо «корабль» можно указать ту или иную деталь корабля. Вместо «пища» может стоять «жаркое», «ячмень», «пшеница», «урожай». «Землю» может заменить «путь», «поле», «луг», «долина», «гора», «скала» или название какой-либо страны.
Поэтому из типа «дом ветров», т.е. «небо», возникает «корабельный сарай бури» (hrнрar naust), из типа «трава головы», т.е. «волосы», возникает «рожь пробора» (reikar rъfr) или «ветви уха» (hlustar kvistir), из типа «пища волка», т.е. «трупы», возникает «пшеница волка» (freka hveiti), из типа «море раны», т.е. «кровь», возникает «Согнефьорд ран» (sбra-Sogn) или «Рейн ран» (unda-Rнn) и т.д. и т.п.
Особенно любопытны нередкие замены нарицательного имени собственным. В не раз упомянутом выше типе «огонь воды» вместо «вода» мы находим «Ангр», т.е. название определенного фьорда (Angrs-eldr), или «Марна», «Нид», «Рейн» и т.п., т. е. названия определенных рек (Marnar-viti, Niрar-brandr, Rнnar-sуl). В кеннингах типа «жители гор» (великаны) вместо «жители» говорится: «датчане», «гауты», «саксы» и т.д. (berg-Danir, hellis-Gautar, berg-Saxar).
Замена компонентов кеннинга синонимами или кеннингами «второго порядка» естественно приводит к тому, что значение кеннинга становится не вполне понятным, а часто и просто непонятным. Для того чтобы расшифровать его, приходится обычно «переводить» его компоненты в понятия, чтобы в конце концов получить обычную схему типа «огонь воды» и т. п. Такой перевод в понятия становится особенно необходимым, когда кеннинг состоит больше чем из двух членов. Двойные кеннинги применялись очень широко. Кеннинги, состоящие больше чем из трех элементов, тоже не редкость уже у древнейших авторов. Таковы, например: «расточитель янтаря холодной земли кабана великана» (Viрblinda galtar svalteigar rafkastandi), т.е. «расточитель янтаря земли кита», т.е. «расточитель янтаря моря», т.е. «расточитель золота», т.е. «человек», т.е. «я»; «притупитель голода чаек звона блеска зверя Хейти» (Heita dyrbliks dynsжрinga hungrdeyfir), т. е. «он», так как «зверь Хейти» — «корабль», «блеск корабля» — «щит», «звон щита» — «битва», «чайка битвы» — «ворон», «притупитель голода ворона» — «человек».
2.3 Морфология и семантика кеннингов.
Существует два направления в определении понятия «кеннинг»: часть ученых относит к кеннингам любые сложения вида N+N, заменяющие существительные обычного языка (грамматический подход), а другая - только так называемые «метафоры с отклонением», построенные на несовпадении значений целого и основы кеннинга (семантический подход).
Мы, вслед за Смирницкой О.А. И Стеблин-Каменским М.И., придерживаемся второй точки зрения, определяя кеннинг как особым образом построенные перифразы, служащие для иносказательного обозначения ключевых понятий поэзии, то есть моделей перифраз типа «конь моря» (корабль) или «сын Одина» (Тор) [14; 142].
Морфологический состав.
Древнегерманские кеннинги многообразны, но это многообразие в большинстве случаев лишь внешнее. Структура кеннинга, за исключением некоторых весьма редких случаев, постоянна. Кеннинг представляет собой сложное двусоставное слово (реже субстантивное словосочетание (существительное + существительное)), правая часть которого является основанием, мотиватором, а левая – классификатором, определяющим область референции правого компонента. Согласно обычно принятой терминологии правая часть кеннинга называется его основой (hovedord, Grundwort), а левая — определением (bi-ord, Bestimmung) [18, 42].
В первоначальном своем виде (вне поэзии) кеннинг употреблялся в значении «примета», которая остается важным элементом в семантике конкретного названия. Ср., например, en юat mб ek segja юйr til kenningar [27; 114], т. е. «и вот что я скажу тебе, чтобы облегчить тебе узнавание»1.
Из определения С. Стурлусона, на которого также ссылается Стеблин-Каменский, следует, что элементарная номинационная структура древнегерманского кеннинга как семантического варианта с тем или иным значением складывается из двух самостоятельных лексем: «… мы называем Одина, или Тора, или Тюра … и к названому присоединяем обозначение принадлежности … какого-нибудь его подвига. Тогда этот последний обозначен, а не тот, кто был назван, … и это называется обозначение с приметой» [18; 46].
Древнегерманский кеннинг является лексической единицей, которая обозначает не сам признак, а нечто, на него указывающее с помощью образного сравнения [11; 37]. Сравнение как таковое в этом случае передается семантикой только одного из компонентов сложного названия, который является мотиватором, а именно, семантикой правого компонента. Ср., например, др.а. brim-hengest, yр-mearh, sж-mearh, mere-hengest и т.п., в которых лексический мотиватор со значением «лошадь» призван имплицитно передать признаки плывущего по морю корабля. Они отождествляются не только с бегом тяжело скачущей лошади, как, например, это наблюдается в кеннингах с элементом -mearh (букв. «лошадь, кобыла»), но и с иноходью скакуна, например, с др.а. -hengest (букв. «конь жеребец»). Таким образом, номинация корабля в целом фактически сопровождается «вкраплением в семантику номинируемого понятия корабля семантических признаков уже познанной действительности»1; она отражается в значении переосмысляемого имени в виде «орнаментально украшенной» лексемы типа «мореконь», «водадерево» и т.п. [17; 173].
Подставляя в название одного типа предмета или явления различные синонимы его мотиватора, древние авторы повествований не переставали варьировать словесное выражение признака мотивации, оставляя при этом неизменной номинационную – двучленную – структуру именования. Исследование показывает, что лексическая семантика мотиватора названия крайне редко оказывается связанной с отвлеченным понятием. Внутренняя мотивировка передает в своих элементах вполне реалистические образы действительности, т.е. обозначение вполне конкретных предметов, взятых непосредственно из окружающей среды. Например, в кеннингах корабля в качестве мотиваторов выступают др.а. wudu (дерево), рussa (быстрое, стремительное движение), hus (дом) и др.
Теперь рассмотрим типы языкового выражения классифицирующих признаков, или лексических классификаторов (левая часть кеннинга).
Анализ текстовых употреблений кеннингов свидетельствует о том, что образное именование того или иного предмета или явления обобщает его понятие, но не классифицирует. Т.е. для кеннинговых образований характерно обобщенное отражение понятий самой реалии, что Стеблин-Каменский называет как результат «последовательного игнорирования индивидуальных черт изображаемого явления» [18; 63]. Поэтому и классификатором образных именований того или иного предмета выступают лексемы с функцией обобщения, но обобщение происходит косвенно, через имена, относящиеся к своему общему понятию, связанные с ним. Эти имена выполняют функцию семантического противопоставления класса объектов, называемых, например, кораблями, любому другому классу объектов не-«кораблей». Эти имена реализуют свою оппозицию не-«кораблям» через древнеанглийские основы, связанные со значением воды, моря, т.е. основного отличительного признака корабля как средства плавания.
Как и в случае с мотиватором, в классификаторах кеннингов наблюдается склонность к конкретному, раскрывающему некоторые особенности обозначаемого предмета. Это проявляется в том, что из ряда обозначающих классификаторов применяется тот, значение которого более конкретизировано в данном контексте. Так, в кеннингах типа «огонь воды» (золото) вместо слова др.а. wжter «вода» отдается предпочтение таким, как ea «река», brim «прибой», flod «поток», fen «болото», saltyЮ, wжg «волна», burnsele «пруд» и т.п.
Несмотря на «сознательно спрятанный смысл» обозначаемого понятия [18; 61], в языковом выражении отчетливо проступает сходство не только структурных, но и семантических характеристик нового наименования (кеннинга) по сравнению с предыдущими (составляющими его лексемами). Поэтому не случайно Стеблин-Каменский, давая общую характеристику древнегерманских кеннингов, пишет, что по природе номинации они эквивалентны словам, которые заменяют [18; 52].
Несмотря на многообразие лексемного выражения кеннингов того или иного предмета или явления действительности, его номинационная структура в языке обусловлена одним типом – двучленной именной композитой.
Структурно-семантические особенности кеннингов.
Как утверждает Стеблин-Каменский М.И., кеннинг отличается от аллегории в обычном понимании тем, что значение его никогда не бывает отвлеченным понятием. Он всегда обозначает определенное существо или предмет (женщину, мужчину, животное, корабль и т.д.). Но связь между значением и конкретной формой, выражающей это значение, в нем так же условна, как и в аллегории. Особенно сближает его с аллегорией его определение (левая часть кеннинга), которое напоминает условные атрибуты аллегорических фигур. Это определение, т.е. название конкретного предмета (из корабельной сферы — для корабля, из домашней сферы — для женщины и т.д.), похоже на аллегорический атрибут, который в средневековом изобразительном искусстве придает какой-либо человеческой фигуре, часто весьма реалистически изображенной, значение отвлеченного понятия или идентифицирует ее с персонажем священного писания или с определенным святым. Так, в норвежском средневековье изображение секиры (первоначально атрибут Тора) любую мужскую фигуру превращало в святого Олава, тогда как изображение жернова превращало ее же в святого Халльварда [18, с 45].
Важность кеннинга для характеристики древнегерманского поэтического стиля подтверждается первоначальным значением самого термина «кеннинг». Вне поэтики он употребляется в значении «примета». Ср., например, д.и.: en юat mб ek segja юйr til kenningar, т.е. «и вот что я скажу тебе, чтобы облегчить тебе узнавание»1. По определению Снорри Стурлусона, кеннинг состоит в том, что «мы называем Одина, или Тора, или Тюра, или любого другого аса или альва и к названному присоединяем обозначение принадлежности другого аса или какого-нибудь его подвига. Тогда этот последний обозначен, а не тот, кто был назван. Так, например, мы говорим «Тюр победы» (sig-Tyr), или «Тюр висельников» (hanga-Tyr), или «Тюр ноши», (farma-Tyr) и это будут обозначения Одина (а не Тюра), и это называется обозначением с приметой (kennt heiti)». Характерно также, как Снорри Стурлусон употребляет глагол «обозначать» (kenna): «женщину следует обозначать, — говорит он, — через все женские наряды, золото и драгоценные камни, пиво, или вино, или другие напитки, которые она подает или разливает, также пивную посуду и все то, что ей подобает делать», и т. д. Таким образом, аллегорический атрибут — примета — был характерен для кеннинга и в сознании Снорри.
Типологическое сходство кеннинга со средневековой аллегорией, которое отнюдь не свидетельствует о влиянии последней на первый, можно усмотреть и в следующем: подобно тому, как аллегория, изображающая нечто отвлеченное и условное, может содержать в своих элементах вполне реалистические образы действительности, так и кеннинг, изображающий женщину вообще или мужчину вообще и т.д., в своих элементах обычно содержит обозначения вполне конкретных предметов и существ, взятых непосредственно из окружающей поэта жизни и конкретно характеризующих его быт. Достаточно указать на то, что в кеннингах женщины называются несколько десятков различных предметов женского туалета, а в кеннингах корабля — около сорока различных корабельных частей.
В кеннинге основа — название любого существа того же класса, что и описываемое целое, а определение (которое должно отнести основу к определенной сфере, для того чтобы получилось нужное целое) — название любого конкретного предмета из сферы целого.
По этому принципу построено подавляющее большинство кеннингов женщины. В основе — мифологические существа женского пола, богини и валькирии, а также названия деревьев женского рода. В определении — любой синоним золота, любое женское украшение, наряд, головной убор, застежка, повязка и т.д., также любой предмет домашней отделки или утвари, стенные ковры, скамьи, постель, рог, чаша и т.д., также любое угощение, пиво, мед, вино, даже порей или чеснок (laukr) и т.д. Таким образом, женщина — это «Герд золота» (gulls Gerрr), «береза запястья» (valklifsbands bjork), «Трудр застежки» (юorns-Юrъdr), «Гевн полотна» (hor-Gefn), «липа скамьи» (bekkjarlнnd), «Ран подушки» (dъnu-Rбn), или даже «Гунн съедобных водорослей» (sзlva-Gunnr). Но характерно, что ни в одном из таких женских кеннингов, число которых огромно, женщина не характеризуется через свою внешность, через свою физическую красоту.
Такого же типа некоторые кеннинги мужчины, в которых «…его называют по его делам, по тому, что он совершает, принимает либо делает. Можно называть его и по тому имуществу, которым он владеет или одаривает, а также и по его предкам либо потомкам. Как же обозначать его посредством всего этого? Называя его "сделавшим либо свершившим что-либо" и упоминая при этом путешествия его либо другие дела, битвы, морские походы, охоту, оружие и корабли. А так как зовется он "испытателем оружия и вершителем битв", а слова "испытатель" и "вершитель" созвучны названиям деревьев, авторы, сообразуясь с этим, зовут человека "ясенем", либо "кленом", либо "лесом", либо другими словами мужского рода, обозначающими деревья, соединяя их со словами "битва", "корабль", "богатство". Правильно обозначать человека и всеми хейти асов. Называют его и посредством хейти великанов, но это обычно либо насмешка, либо злословие. Не возбраняется называть его и именами альвов» [27; 115]. Таким образом, основа кеннинга мужчины — мифологическое имя или название дерева, а определение — предмет вооружения, корабль, золото, сокровище. Например: «Видар брони» (brynju-Viрarr), «Тюр шлема» (hialm-Tyr), «Бальдр щита» (skjaldar-Baldr), «дерево коня моря» (unnviggsrunnr), «Ньёрд сокровища» (auрar-Njзrрr) и т.д.
По этому же принципу построены многие кеннинги животных, особенно ворона. Основой в кеннингах ворона служит любая птица или даже насекомое (поскольку по средневековым представлениям летающее насекомое тоже птица), а определением — труп, рана, кровь, оружие, битва. Таким образом, ворон — это «глухарь битвы» (hjaldrsorri), «кукушка трупов» (hrжvagaukr) или даже «оса трупов» (hrжgeitungr).
Наконец, по этому же принципу построено очень много кеннингов корабля, в которых основа — конь или любое другое животное (медведь, лось, олень, волк и т.д.), а определение — любая часть корабля или вообще любой предмет, имеющий отношение к кораблю. Например: «конь шпангоутов» (ranga marr), «буйвол катков» (на которых корабль стоит на берегу, hlunnvisundr,), «бычок штевня» (stafnkvigr), «олень каната» (strenghrein) или «леопард талей» (hankahlebarрr). В кеннингах этого типа авторы применяли подчас такую детализированную техническую терминологию, что разобраться в ней было бы невозможно без специального исследования древнеисландских морских терминов.
Одно и то же слово может служить материалом для разных кеннингов, причем в его значении выделяются совершенно несходные и даже взаимоисключающие признаки. Например, слова со значением «льдина» могут употребляться в качестве основы не только кеннинга меча, но и в кеннингах золота; слова со значением «прут» - в кеннингах мужа; слова со значением «рыба» - в кеннингах змеи и т.д. Выступая в функции определения, те же самые слова относят целое уже не к обобщенному логическому классу (по условному признаку формального сходства), а к определенной денотативной сфере [15; 34]. Например, названия разных морских птиц, упоминаясь в определении кеннингов, означают уже не нечто «летающее» («пернатое» или «с крыльями»), а нечто, относящееся к морской сфере (др.а. swanrad «дорога лебедей» и т.п.), и приравниваются в этом качестве к различным обозначениям рыб, кораблей и т.д. Валькирии упоминаются в основе кеннингов жены в качестве существ женского пола, а в определении кеннингов оружия – в качестве существ, персонифицирующих битву, т.е. наравне с Одином и разнообразными синонимами битвы.
Условность аллегорического атрибута в кеннингах иллюстрируется следующим фактом. В древнегерманской поэзии часто встречаются кеннинги женщин, в которых определением служит «рука». У поздних авторов встречаются изредка и кеннинги мужчин с таким же определением. Наиболее правдоподобное объяснение их таково: они возникли в результате выпадения первого члена в определении типа «огонь руки» (т.е. «золото») в трехсложном кеннинге типа «Фрейя огня руки» или «Бальдр огня руки». Дело в том, что определение посредством золота наиболее часто и для мужчины, и для женщины, и оно совершенно условно. Так же могли возникнуть и кеннинги, довольно редкие, впрочем, типа «Фрейя моря» из «Фрейя огня моря» («огонь моря» опять-таки «золото»).
В одном из фрагментов «Эдды» кеннинги типа «Фрейя руки» объясняются как результат двусмысленности одного из синонимов руки: mund – «рука» и «приданое»; таким образом, «Фрейя приданого», т.е. «женщина», = «Фрейе руки». Это рационалистическое объяснение подразумевало бы еще большую условность определения. Но оно, по мнению Стеблин-Каменского М.И., маловероятно, так как новые типы кеннингов таким путем не возникают. Можно было бы еще предположить, что рука характеризует женщину потому, что красота рук для женщины типична. Но этому противоречит, во-первых, то, что Снорри Стурлусону, автору знаменитой древнегерманской поэтики, совершенно чуждо такое понимание кеннинга. Маловероятно, что первоначальное представление такого рода могло с течением времени совершенно забыться. Было бы понятно, если бы забылось объяснение мифологического кеннинга, но трудно понять, почему авторы поэтических произведений с течением времени сделались невосприимчивы к красоте женских рук.
Во-вторых, непонятным остается возникновение кеннингов мужчин с таким же определением. В-третьих, как указывалось выше, древнегерманским кеннингам вообще совершенно несвойственны характеристики женщины через ее внешность, через физическую красоту. Поэтому и здесь такая характеристика маловероятна.
Еще одной отличительной чертой семантики древнегерманского кеннинга является то, что элементы древнегерманского кеннинга очень редко бывают отвлеченными понятиями. Единственное исключение — определения типа «битва», «смерть», «победа» и т.п. Отвлеченные понятия в определениях кеннинга появляются чаще только в поэзии христианского содержания, но даже и здесь излюбленное определение в кеннинге бога — это небо, причем не небо как потустороннее царство, а небо зримое, с солнцем, луной, звездами, облаками, дождем и т.д., или даже просто воздух. Кеннинги женщины, которые типологически относятся к одним из древнейших, никогда не содержат никаких отвлеченных понятий.
Даже в тех крайне редких случаях, когда сам кеннинг обозначает отвлеченное понятие, его элементы все же — конкретные предметы. Так, голод — «блюдо ада» (Heljardiskr), красота — «король костей острова» (holm-leggjar hilmir), смерть — «иссушитель жил» (жрaofюerrir), надежда — «слюна жвачки Глейпнира» (Gleipnis tugguhrбki).
Склонность к конкретному в элементах кеннинга сказывается также и в том, что из ряда обозначений конкретного предмета не применяется наиболее общее. Так, в кеннингах типа «огонь воды» (золото) вместо слова др.а. wжter «вода» отдается предпочтение таким, как ea «река», brim «прибой», flod «поток», fen «болото», saltyЮ, wжg «волна», burnsele «пруд» и т.п.
Отсюда, однако, не следует, что сознательной целью поэта являлись конкретность, живописность, образность. Все эти понятия чужды его архаическому искусству. Неоправданными оказываются попытки применить современные критерии к искусству совершенно иной формации. Автор поэтического произведения отнюдь не ставит своей целью, изобразить явление таким, каким оно представляется нашим органам чувств. Кеннинги в этом отношении похожи на пейзаж средневекового живописца, который изображает природу вне времени, типизирует некоторые черты, отвлекается от конкретных световых и атмосферных условий, или на средневековую симультанную сцену с ее символистическими и обобщенными декорациями [18; 48].
Характерно, например, следующее. У древнегерманских поэтов встречается много кеннингов для обозначения крови. Все они построены по типу «волна битвы», «море меча», «река трупа», «волна ран», «пиво ворона» или «напиток волка». Но ни в одном из кеннингов крови нет ни малейшего намека на ее цвет, теплоту или вкус. Ни один из кеннингов крови не изображает ее красной или теплой, соленой или липкой. Нередки также кеннинги огня. Большинство из них построено по типу «враг леса», «зло дерева», «горе ветвей», «вор дома» и т. п. Но ни в одном из этих кеннингов нет намека на красный цвет огня, его блеск, его движение и т. д.
Среди кеннингов земли большинство — мифологические, типа «жена Одина», «мать Тора» и т. п. Реже кеннинги типа «море оленя», «море телег», «дно сосуда ветров» и т. д. Но ни в одном из этих кеннингов не отражен внешний вид земли, ее зеленый покров и т. д.
Если кеннинг