Культурно-исторические предпосылки возникновения русского литературного языка и основные этапы его формирования
Украинский литературный язык раньше русского вступил на путь освобождения от засилья церковнославянских элементов, на путь европеизации. Там раньше развились такие литературные жанры, как виршевая поэзия, интермедии и драмы. Там, острее и напряженнее – в борьбе с насильственной колонизацией – протекал процесс национализации славяно-русского языка. Юго-западное влияние несло с собою в русскую литературную речь поток европеизмов. За счет греческого языка возрастает культурно-образовательная роль языка латинского, который был интернациональным языком средневековой европейской науки и культуры. Он подготовляет почву для сближения русского литературного языка с западноевропейскими языками.
Помимо лексики и семантики влияние латинского языка отразилось и на синтаксической системе русского языка – на конструкции книжного периода.
Влияние западноевропейской культуры сказывалось и в распространении знания польского языка в кругу высших слоев дворянства. Польский язык выступает в роли поставщика европейских научных, юридических, административных, технических и светско-бытовых слов и понятий. При его посредстве происходит секуляризация, «обмирщение» научного и технического языка, а в придворном и аристократическом быту развивается «политесс с манеру польского». Через Польшу проникает занимательная светская литература.
Таким образом, русский язык начинает обогащаться необходимым для народа, выступившего на европейское поприще, запасом европеизмов, однако приспособляя их к традициям и смысловой системе национального выражения. Европеизмы выступают как союзники народного языка в его борьбе с церковно-книжной идеологией средневековья. Они необходимы для расширения семантической базы формирующегося национального языка. Любопытен сопутствующий явлениям заимствования процесс просеивания и отбора чужих слов. Например, церковнославянский язык XVII в. в переводе «Великого Зерцала» испещрен польскими и латинскими выражениями, которые в позднейших списках заменяются или глоссами (к секутором, сиречь прикащиком; авватися, сиречь начальная мати…; дробина, сиречь лествица небесная), или русскими и славяно-русскими словами (гай – лес, кокош – петел и пр.).
Русский литературный язык экстенсивно раздвигает свои пределы. Объединяя феодальные диалекты и вырабатывая из них общерусский разговорный язык интеллигенции на основе столичного говора, литературный язык в то же время овладевает материалом западноевропейской языковой культуры.
В недрах Московского царства, средневекового по всему стилю царского и придворного верха, неудержимо нарастает секуляризация государственной жизни и политических воззрений. Усвоение иноземной военной и торгово-промышленной техники, ряд новшеств, как попытки кораблестроения, организации врачебного дела, устройства почтовых сообщений и т.п., реорганизация государственного управления, складывающегося в новый политический тип светской полицейской государственности, – все это производило коренной перелом в направлении и общем укладе государственной жизни, было связано с проникновением новых понятий и обычаев в быт и духовный кругозор русских людей, приучало к новым приемам мысли и создавало потребность в обновлении средств и способов ее выражения. Разоблачалась и падала старая культура средневековья. На смену ей выдвигалась национальная культура новой России.
3. Развитие русского языка в XVIII–XIX веках
3.1 Русский язык в петровскую эпоху
Процесс выработки новых форм национального русского выражения происходит на основе смешения славяно-русского языка с русской народной речью, с московским государственным языком и с западноевропейскими языками. Ознакомлению с интернациональной научной терминологией и выработке русской научно-политической, гражданской, философской и вообще отвлеченной терминологии XVIII в. содействует укрепляющееся значение латинского языка
Языковые новшества светско-культурного типа легче могли войти в приказный язык, чем в славяно-русский. С системой государственно-делового языка свободно сочетались западноевропейские слова и выражения, относящиеся к разным областям общественно-политической жизни, административного дела, науки, техники и профессионального быта.
Язык Петровской эпохи характеризуется усилением значения государственного, приказного языка, расширением сферы его влияния. Этот процесс является симптомом растущей национализации русского литературного языка, отделения его от церковно-книжных диалектов славянорусского языка и сближения с живой устной речью. В переводной литературе, которая составляла основной фонд книжной продукции первой половины XVIII в., господствует приказный язык. Заботы правительства о «внятном» и «хорошем стиле» переводов, о сближении их с «русским обходительным языком», с «гражданским посредственным наречием», с «простым русским языком» отражали этот процесс формирования общерусского национального языка. Славяно-русский язык вытесняется приказным языком из области науки.
В Петровское время бурно протекает процесс смешения и объединения – несколько механического – живой разговорной речи, славянизмов и европеизмов на основе государственно-делового языка. В этом кругу выражения формируются новые стили «гражданского посредственного наречия», литературные стили, занимающие промежуточное положение между возвышенным славянским слогом и простой разговорной речью.
Степень примеси славяно-русского витийства оценивалась как признак красоты или простоты стилей русского литературного языка. Характерно распоряжение Петра синоду:»… написать… на двое: поселяном простяе, а в городах покрасивее для сладости слышащих». Сам славяно-русский язык подвергается глубокому воздействию деловой, приказной речи. Он демократизируется и в то же время европеизируется. По словам К.С. Аксакова, в языке Стефана Яворского и Феофана Прокоповича «ярко является характер тогдашнего слога – эта смесь церковнославянского языка, простонародных и тривиальных слов, тривиальных выражений и оборотов русских и слов иностранных». В конструкции речи, конечно не всегда, но заметен латинизм. Таким образом, приказный деловой язык становится центром системы формирующегося нового национального литературного языка, его «посредственного» стиля.
Однако самый этот приказный язык, отражая строительство новой культуры и старые традиции в Петровское время, представляет собой довольно пеструю картину. Одним краем он глубоко внедряется в высокие риторические стили славяно-русского языка, другим – в пеструю и кипящую стихию народной речи с ее областными диалектизмами. Феодальные областные диалекты, глубоко просочившиеся в приказный язык, образуют богатый инвентарь бытовых синонимов и синонимических выражений.
Происходит бурное смешение и стилистически неупорядоченное столкновение разнородных словесных элементов внутри литературного языка, пределы которого безмерно расширяются. Процесс переустройства административной системы, реорганизация военно-морского дела, развитие торговли, фабрично-заводских предприятий, освоение разных отраслей техники, рост научного образования – все эти исторические явления сопровождаются созданием или заимствованием новой терминологии, вторжением потока слов, направляющихся из западноевропейских языков: голландского, английского, немецкого, французского, польского и итальянского. Научно-технические стили деловой речи в это время с периферии перемещаются ближе к центру литературного языка. Политехнизация языка усложнила и углубила систему приказного языка. Политическая и техническая реконструкция государства отражается в реорганизации литературного языка. Профессионально-цеховые диалекты бытовой русской речи привлекаются на помощь и вливаются в систему письменного делового языка. С другой стороны, живая устная речь города, язык общежития – в связи с европеизацией быта – наполняется заимствованиями, пестрит иностранными словами. Возникает мода на европеизмы, распространяется среди высших классов поверхностное щегольство иностранными словами.
При отрыве от культуры средневековья естественно было излишнее увлечение европеизмом. Польские, французские, немецкие, голландские, итальянские слова казались тогда многим более подходящим средством выражения нового европейского склада чувств, представлений и социальных отношений. Петр I вынужден был отдать приказ, чтобы реляции «писать все российским языком, не употребляя иностранных слов и терминов», так как от злоупотребления чужими словами «самого дела выразуметь невозможно».
Таким образом, из приказного языка постепенно вырастают новые стили научно-технического языка, новые стили публицистической и повествовательной литературы, гораздо более близкие к устной речи и более понятные, чем старые стили славяно-русского языка. Но культурное наследство славяно-русского языка, возникшая на его почве отвлеченная терминология и фразеология, его богатая семантика и его конструктивные средства служили мощным источником обогащения национального русского литературного языка в течение всего XVIII в. Символом секуляризации гражданского языка, символом освобождения русского литературного языка от идеологической опеки церкви была реформа азбуки 1708 года. Новая гражданская азбука приближалась к образцам печати европейских книг. Это был крупный шаг к созданию национального русского книжного языка. Значение этой реформы было очень велико. Славяно-русский язык терял литературные привилегии. Он низводился на роль профессионального языка религиозного культа. Отдельные его элементы вливались в систему национального русского языка. Усиливалась потребность в более четком разграничении церковнославянских и общенациональных форм и категорий русской книжной речи. За разрешение этой задачи взялся В.К. Тредиаковский, который подверг глубокой критике фонетические и морфологические основания славяно-русской речи, указав на отличия народного русского языка. Тредиаковский развивал мысль о необходимости писать и печатать книги «по звонам», т.е. в соответствии с фонетикой живого разговорного языка образованных кругов русского общества.
Потребность национально-языкового самоопределения, сознание важности общенационального языка как органического элемента самобытной русской культуры ярко звучат и в теоретических высказываниях Тредиаковского о связи литературы с народной поэзией, о языке словенском как «языке церковном», который «в нынешнем веке у нас очень темен» и «ныне жесток… слышится», о необходимости единого и общего национального русского языка. В атмосфере столкновения и смешения разноязычных и разностильных элементов в русском литературном языке первой трети XVIII в. восходят и развиваются своеобразные ростки новых национальных стилей повествования и лирического выражения. Они представляют оригинальное сочетание русской народной и западноевропейской культуры художественного слова. Углубляется связь литературы художественной речи с устной народной словесностью. Структура книжного стиха изменяет свои силлабические формы, тонизируясь по русским народно-поэтическим и западноевропейским литературным образцам. Однако язык петровской государственности еще не мог стать общенациональным языком. Он был стилистически не организован. В разных его жанрах царила пестрая смесь грамматических и лексических категорий книжно-славянского языка с разговорно-русскими. Стремительный наплыв западноевропейской, научной и технической терминологии, ломая старые методы образования научных понятий из старославянских элементов, приводил к «диким и странным слова нелепостям».
К 40–50 м годам XVIII в. потребность стилистической регламентации и нормализации нового русского литературного языка становится все более ощутимой и неотложной.
В.К. Тредиаковский одним из первых выдвинул вопрос об общенациональной норме литературного выражения, об «общем употреблении».
Так Тредиаковский под влиянием французских аристократических теорий ищет нормы общенационального русского языка в речи «двора в слове наиучтивейшего и богатством наивеликолепнейшего», в речи «благоразумнейших министров и премудрых священнначальников», в речи «знатнейшего и искуснейшего дворянства». Между тем русский двор вовсе не имел своего оригинального стиля национального выражения. А собственный язык Тредиаковского носил явный отпечаток приказно-канцелярской и духовной среды с примесью семинарско-схоластической учености.
3.2 Значение Ломоносова в истории русского литературного языка
Великий русский ученый и поэт Ломоносов оказал громадное воздействие на весь ход развития русской филологической культуры, в том числе на развитие русского литературного языка. Разнообразно и щедро одаренный от природы, обладая не только творческим гением, но также обширным, трезвым и светлым умом, горячо преданный родине и потребностям ее культурного преуспеяния, Ломоносов, как никто из его предшественников и современников, сумел правильно определить соотношение тех элементов, из которых исторически складывалась русская письменная речь, и угадать насущные, живые нужды ее развития. Главную долю своих поистине неиссякаемых духовных сил.
Ломоносов
постоянно
уделял занятиям
в области физики
и химии. Но, глубоко
погруженный
в эти свои
специальные
занятия, Ломоносов
все же умел
находить и
время, и вдохновение
как для поэзии,
так и для собственно
филологических
работ, попеременно
посвящая себя
то риторике
и поэтике, то
вопросам
стихосложения,
то стилистике
и грамматике.
Этот грандиозный
размах деятельности
великого русского
энциклопедиста
не только вызывает
восхищение
у нас, его потомков,
но предъявляет
к нам также
требование
внимательного,
усердного и
точного изучения
оставленного
им культурного
наследства.
В
первые десятилетия
XVIII века русский
литературный
язык находился
в состоянии
сильного брожения
и внутренней
неустойчивости.
Это было следствием
общих сдвигов
в русском культурном
развитии, связанных
с экономическим
и политическим
переустройством
России на рубеже
XVII и XVIII веков и
особенно ярко
проявившихся
в царствование
Петра I.
Но,
начиная с 30 х
годов XVIII века,
в истории русского
письменного
слова возникает
перелом, связанный
больше всего
с наметившимися
к этому времени
успехами новой
русской литературы,
которая взяла
на себя трудное
и почетное дело
литературной
нормализации
русского языка.
Самым удачливым
из этих нормализаторов
русского языка
и был Ломоносов.
В
этом движении
к нормализации
литературной
речи на первых
порах наметились
два основных
направления.
Первое высказывалось
за полный разрыв
с церковно-славянской
традицией и
за исключительную
ориентацию
на обиходную
русскую речь,
но речь не народную,
а избранного
социального
круга, на «лучшее
употребление»,
как выражался
Тредиаковский.
Этот писатель
начал свою
литературную
карьеру в 1730 году
переводным
романом «Езда
в остров любви»,
в предисловии
к которому
заявлял, что
свою книгу он
«не славенским
языком перевел,
но почти самым
простым Русским
словом, то есть
каковым мы меж
собой говорим».
Но эта программа,
сколь бы привлекательной
она ни должна
была представляться,
на деле оказалась
невыполненной.
Да она была и
невыполнима.
Она предполагала
такую степень
обработанности
и такой литературный
блеск обиходного
языка образованных
слоев общества,
которые мерещились
возможными
молодому
Тредиаковскому,
только что
вернувшемуся
из Парижа и
начитавшемуся
там французских
трактатов об
изящной речи
придворных
и учено-литературных
кругов, но каких
не было и не
могло быть в
начале XVIII века
в России. Это-то
противоречие
и проявилось
полностью в
романе Тредиаковского,
написанном,
вопреки авторскому
намерению,
языком тяжелым,
неуклюжим,
наполненным
славянизмами
и провинциально-семинарскими
оборотами речи.
Но нереальность программы Тредиаковского сказывалась еще и в том, что желание опереться исключительно на бытовой язык, не приспособленный еще вовсе к собственно литературным задачам, с неумолимой неизбежностью бросало русскую письменность в объятия западноевропейской стихии и приводило к тому дикому переполнению русского языка наспех усвоенными иноязычными элементами, образцы которого в таком изобилии сохранились до нас в памятниках XVIII века. Где следовало искать прочных регулирующих начал для литературной обработки живого русского языка – на Западе, в чуждой иноязычной среде, или же в национальном предании, в традициях древнерусского книжного языка? Так только мог стоять вопрос в эпоху первых успехов новой русской литературы. И вот появляется Ломоносов, который без всяких колебаний, твердо и уверенно, дает последовательно и строго национальное разрешение этой проблемы. «О пользе книг церковных в российском языке» – так называется основополагающий, небольшой по объему труд Ломоносова, в котором он уже позднее, в 1755 году, с редкостной ясностью суждений подвел итог созданному им и победившему направлению в обработке русского литературного языка.
Совершенно неверно было бы думать, будто, говоря о пользе церковных книг для русского языка, Ломоносов полностью восстанавливал отжившую систему древнерусской книжной речи. Это не давало бы никакого решения проблемы, да и чисто практически было бы невозможно. Но в том-то и проявилась сила позиции, занятой Ломоносовым, что он сумел отличить в предании старой книжной речи живое от мертвого, полезное и продуктивное от окостеневшего и неподвижного.
Ломоносов – первый из деятелей русской культуры, который отчетливо увидел то, что теперь видит каждый грамотный русский, а именно – что за время многовекового воздействия церковно-славянской стихии на русскую письменную речь множество церковно-славянских слов и выражений прочно осело в устной речи грамотных русских людей, став, таким образом, неотъемлемым достоянием повседневного языка носителей и строителей русской культуры.
Сравните, например, в нашем современном языке враг, храбрый вместо древних ворог, хоробрый; нужда вместо древнего нужа; мощно вместо древнего мочно и мн. др. Сравните, далее, и такие убедительные примеры взаимной дифференциации народных русских и церковно-славянских элементов, как страна при сторона, невежда при невежа, горящий при горячий, истина при правда, изгнать при выгнать и множество других. Ясное понимание того, что язык русской образованности постепенно возникает на почве этого плотного сращения обеих исторических стихий русского письменного слова, сквозит в каждом положении филологических работ Ломоносова, в каждой строке его собственных литературных произведений. Именно на этом взгляде и строится все знаменитое учение Ломоносова о составе русской лексики и ее употреблении. Сущность этого учения состоит в следующем.
Все слова, какими может располагать русский язык, Ломоносов делит на три основных разряда. К первому он относит слова, общие для языка церковных книг и для простого русского языка, как, например, слава, рука, почитаю. Ко второму относятся такие слова церковных книг, которые в простом русском языке не употребляются, но все же понятны грамотным людям, например, отверзаю, взываю, насажденный. Есть в церковном языке также слова непонятные и представляющиеся устарелыми, как, например, овогда – некогда, свене – прежде. Но их Ломоносов вообще не считает возможным употреблять в русском литературном языке. Наконец, третий разряд составляют слова, совсем неизвестные языку церковных книг, как, например, говорю, ручей, пока. В числе этого рода слов Ломоносов особо выделяет слова «презренные», то есть грубые и вульгарные, которые он также не советует употреблять, разве только в «подлых комедиях».
Посредством
различной
комбинации
слов этих трех
разрядов, согласно
учению Ломоносова,
в русском
литературном
языке создаются
три разных
стиля: высокий,
посредственный,
или средний,
и низкий, который
часто назывался
также простым.
Высокий стиль
составляется
из слов первого
и второго разрядов,
то есть из слов
«славенороссийских»,
общих для обоих
языков, и собственно
«славенских»,
однако, как
специально
оговаривается
Ломоносов,
«вразумительных
и не весьма
обветшалых».
Средний стиль
составляется
преимущественно
из слов первого
разряда
(«славенороссийских»),
но к ним, как
говорит Ломоносов,
«с великою
осторожностию»
можно присоединять
как чисто
церковно-славянские,
так и чисто
русские слова.
Наконец, низкий
стиль состоит
из слов третьего
и первого разрядов
(то есть из
комбинации
чисто русских
и «славенороссийских»
слов).
Возникающая, таким образом, стройная стилистическая система покоится на двух главных основаниях. Во-первых, она вытесняет за рамки литературного употребления как церковно-славянские, так и русские лексические крайности, то есть те элементы обоих языков, которые стоят на конечных границах общей цепи словарных средств русской литературной речи. Во-вторых, и это самое важное, в основу всей системы кладется «славенороссийское» начало русского языка, то есть такие средства, которые у русского и церковно-славянского языка являются совпадающими, общими. В самом деле, «славенороссийские» слова, в той или иной комбинации, мы встречаем в каждом из трех стилей, устанавливаемых Ломоносовым. Но в высоком они сочетаются с чисто «славенскими», в низком – с чисто русскими, а в среднем – с теми и другими. Следовательно, Ломоносов объявляет как бы генеральной линией развития нового русского литературного языка ту линию скрещения обеих языковых стихий, которая наметилась уже на предшествующих стадиях истории русского языка и с изумительной зоркостью была им угадана. Именно таким путем удалось Ломоносову вывести русский литературный язык на тот путь развития, который в будущем привел к такому яркому и мощному расцвету русское слово.
Указанное
скрещение обоих
исторических
начал русского
языка практически
означало не
что иное, как
последовательное
вовлечение
в его структуру
известных
церковно-славянских
элементов,
постепенно
переходивших
из разряда
собственно
«славенских»
в разряд
«славенороссийских».
Русский язык
этим путем как
бы отвоевывал
у церковного
языка форму
за формой, слово
за словом, лишая
их специфически
церковного
привкуса и
превращая их
в свое собственное
достояние.
Легко понять,
что этот синтез
осуществлялся
легче всего
на почве среднего
стиля, в котором
не случайно,
как мы видели,
могли участвовать
слова всех трех
разрядов, с
скрещенными
«славенороссийскими»
в центре. Таким
образом, Ломоносов
не только отдавал
себе отчет в
том, что такой
фонд скрещенных
славянских
слов существует,
но гениально
предвидел
также, что этот
фонд будет со
временем все
более расширяться,
что процесс
отвоевания
русским языком
слов и форм из
языка церковного
будет продолжаться
и впредь.
В этих дальнейших завоеваниях русского языка Ломоносов справедливо видел также основное противоядие против засорения русского литературного языка ненужными заимствованиями из чужих языков.
По этому поводу Ломоносов говорит: «Таким старательным и осторожным употреблением сродного нам коренного Славенского языка купно с Российским отвратятся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков… и Российский язык в полной силе, красоте и богатстве переменам и упадку неподвержен утвердится…» Это не исключало возможности введения в русский научный язык международных научных терминов, составленных из греческих и латинских корней, как, например, встречающиеся в собственных сочинениях Ломоносова барометр, горизонт, инструмент, пропорция, фигура и т.п. Но это помогало создавать и собственные новые термины из «славенороссийского» материала, соответствующие западноевропейским, как, например, встречающиеся в собственных научных сочинениях Ломоносова преломление, истолкование, плоскость, явление и т.п.
Основная заслуга Ломоносова заключается в том, что он создал прочную почву для развития нового книжного, но уже светского, общегражданского русского литературного языка. С разработкой этого языка связано и самое крупное из филологических сочинений Ломоносова – его «Российская грамматика», появившаяся в 1755 году. Написание этой грамматики есть поистине величайший из подвигов Ломоносова. Ведь надо помнить, что грамматика Ломоносова – это первая русская грамматика, потому что все более ранние грамматики были посвящены исключительно церковно-славянскому языку.
Ломоносов умело воспользовался предшествующей грамматической традицией, но сделал гигантский шаг вперед, впервые в русской истории избрав предметом грамматического изучения новый, светский русский литературный язык и тем самым, положив начало дальнейшему его грамматическому совершенствованию.
История, конечно, не повторяется. И, вероятно, уже не будет людей с таким универсальным диапазоном научной деятельности, как у Ломоносова.
Науки сейчас ушли далеко вперед, и одному человеку просто невозможно достичь вершин одновременно в нескольких областях познания. И всегда Михаил Васильевич Ломоносов – ученый, философ, поэт – будет вызывать глубокий интерес как личность, продемонстрировавшая силу человеческого разума, как борец с тьмой и невежеством
3.3 Развитие русского языка в советскую эпоху
Резкий сдвиг в русском языке произошел в эпоху социалистической революции. Ликвидация классов приводит к постепенному отмиранию классовых и сословных диалектов. Уходят в архив истории слова, выражения и понятия, органически связанные со старым режимом. Разительны изменения в экспрессивной окраске, сопровождающей слова, относящиеся к сословным или сословно окрашенным социальным понятиям прошлого, дореволюционного быта, например: господин (теперь – за пределами дипломатического языка – всегда с эмоцией враждебности и иронии), барин, благотворительность, чернь, жалованье и др.
Социалистическая реконструкция государства, рост марксистско-ленинских идей, создание единой советской культуры – все это находит отражение в языке, в изменении его семантической системы, в бурном рождении советских неологизмов.
Новая, социалистическая культура меняет структуру русского языка в тех областях его, которые более других допускают приток новых элементов – в словообразовании, лексике и фразеологии. Осуществляется принципиальная идеологическая перестройка национального русского языка на социалистических началах. Рос и менялся его словарный запас, возникали новые нормы произношения, активизировались новые синтаксические конструкции.
После Октябрьской революции началось активное пополнение литературного языка словами, вызванными к жизни новыми условиями советской действительности, формированием новых понятий.
Этот процесс получил широкое отражение в словарях. Вышедший в 1935 г. «Толковый словарь русского языка» под ред. Д.Н. Ушакова в 4 х томах включает много новых слов, порожденных советской действительностью. В словаре уже есть такие слова, как агитка, агитпроп, агромаисимум и агроминимум, активист и активистский, бригада (в значении «коллектив, выполняющий определенное производственное задание»), бригадир (руководитель бригады), беднота, (в значении «социальная группа маломощных хозяев-крестьян»), партиец, партийка, партколлектив, партком, партнагрузка, партработник, ударник, ударный, ударничество, стахановец, стахановка и много других. Характерно, что почти все эти и подобные им слова даются с пометой «нов.». В более поздних словарях советской эпохи: «Словаре современного русского литературного языка» АН СССР в 17-ти томах и 4-томном «Словаре русского языка» этих помет уже нет, а количество новых, ранее не отмеченных слов значительно увеличилось. Но вскоре после выхода 17-томного словаря, включающего 120 тыс. слов, возникла потребность в издании дополнительного словаря, который вышел в 1971 г. и назывался «Новые слова и значения». В него включено много новых слов, ставших теперь употребительными: автовокзал, автозаправщик, автоинспектор, автоклуб, акванавт, акваланг, бионика, биоток, биофизик, вулканолог, вышкомонтажник, кемпинг, кондиционер, молоковоз, первопроходец, перфокарта, стыковка, телефильм и сотни других. От многих слов, отмеченных ранее, появились производные новообразования. Так, от самосвал теперь отмечено самосвальщик («тот, кто работает на самосвале») и самосвальный, от пенопласт (пористый синтетический материал) – пенопластовый, ОТ прогноз – прогнозист («метеоролог, составляющий прогноз погоды») и прогнозирование. Отмечаются целые гнезда новых производных слов. Например, отмечено 44 новых слова с элементом теле, многие из которых широко употребляются в нашей обыденной, повседневной речи: телебашня, телевышка, телегеничный (ср. фотогеничный), телеглаз, тележурнал, тележурналист, телеинтервью, телеинформация, телеискусство, телекамера, телекомментатор, телеоператор, телеочерк, телерепортаж, телестанция и под. Некоторые новообразования характерны именно для разговорной речи: телевизионщик, среагировать («поступать определенным образом в ответ на что-то»), самоволка («самовольная отлучка на военной службе»), бытовка («помещение для переодевания и отдыха рабочих»), вахтерка («помещение для вахтера»), грудник («ребенок грудного возраста»), дикторша, дождевалка («дождевальная машина»), загрипповать («заболеть гриппом») и т.п.
У ряда известных слов появились новые дополнительные значения: автомат в значении «кабина, в которой находится телефон-автомат», бархатный (путь) – «бесстыковой путь», бронза – «бронзовая медаль на соревнованиях» (ср. золото, серебро в том же значении), головной – «ведущий в группе предприятий», голосовать – «поднимать руку в знак просьбы об остановке проезжающих мимо автомашин», грибок – «легкое сооружение для укрытия от дождя или солнца», загорать – «быть в вынужденном бездействии», заводной – «легко возбудимый, увлекающийся».
Образуются новые слова по типичным для русского языка моделям. Показательно, например, образование большого количества новых слов с первым элементом сверх: сверхзвезда (квазар), сверхзадача, сверхглубинный, сверхмодный (и сверхмодерн), сверхпроводник, сверхсложный, сверхстойкий, сверхсекретный и под. Много новых слов образовано с приставками: безотвальный, бездефектный, безразмерный, безеловарный, безъядерный; запаска, запасник, заплечник («тот, кто во время обучения наблюдает за работой другого»), заправщик, запрограммировать, зарегулировать, застолбить («отметить, обозначить что-либо») и под.
Связь появления новых слов с новыми явлениями интересно прослеживается в соотношении названий летательных аппаратов типа вертолета. Было автожир и автогир (от греч. autos – сам и gyros – круглый), геликоптер (от греч. helix – винт и pteron – крыло), затем закрепилось вертолет, а появление нового аппарата, с несущим винтом (как у вертолета), небольшим крылом и тянущим винтом (как у самолета), привело к появлению нового слова – винтокрыл, впервые отмеченного в печати лишь в 60-е годы.
В развитии лексики особенно отчетливо ощущается действие внутренних и внешних факторов, определяющих развитие языка. Появление новых предметов, развитие новых понятий порождает необходимость появления новых слов, а способ создания этих слов определяется особенностями самой языковой системы, типичными для нее словообразовательными средствами и тенденциями их использования. Эти факторы тесно взаимодействуют друг с другом. Для языковой системы очень важно то, что необходимость в появлении новых терминов способствует активизации некоторых моделей новых слов или новых типичных словосочетаний. Например, интенсивно растет количество слов с суффиксами – фикация и – изация: радиофикация, теплофикация, кинофикация; советизация, машинизация, витаминизация; увеличивается количество расчлененных аналитических терминологических наименований: меченые атомы, кинетическая анергия, скорость распространения гравитации, общественная собственность, социалистическое соревнование, сверхплановая продукция, производительность труда и под. Наряду с развитием аналитических образований наблюдается и тенденция к их сжатию: перфокарта вместо перфорационная карта, информатика – теория научной информации, КПД – коэффициент полезного действия и т.п.4.
Но изменения происходят не только в лексике, они захватывают и другие уровни языковой системы.
Сложные и интересные процессы происходят в синтаксисе современного русского языка и па уровне словосочетаний и на уровне предложений. «Система словосочетаний современного русского языка, – пишет Н.Ю. Шведова, автор многих работ по синтаксису, редактор академическом грамма гики русского языка, – становится по сравнению со своим предшествующим состоянием более гибкой и более сложной»5. На базе многочисленных глагольных словосочетаний типа производить операцию на сердце, организовать библиотеку на общественных началах возникают именные словосочетания нового типа – операция на сердце, библиотека на общественных началах, вопрос к директору. Появляются дублетные словосочетания: курсы подготовки и курсы по подготовке, книга о шахматах – книга по шахматам, подать заявление об участии в конкурсе – подать заявление на конкурс – подать на конкурс, дом под номером вторым – дом второй – дом номер второй – дом номер два – дом два, дистанция в два километра – дистанция два километра.
Значительно меняется и структура предложений. Исчезают громоздкие, многокомпонентные предложения, осложненные многочисленными обособленными оборотами, характерные для русского литературного языка XIX в., когда были возможны предложения вроде следующего: В один прекрасный майский вечер, – извините, в июньский, – когда наши набеленные и нарумяненные острова уведомляют петербургских жителей, что настало лето; когда петербургские жители, поверив укатанным дорожкам и напудренной зелени, запасаются палатками, серыми шляпами и разными другими снадобьями против зноя, переезжают в карточные домики, называемые дачами, затворяют в них двери, окна и в продолжение нескольких месяцев усердно занимаются химическим разложением дерева на его составные части; когда между тем дождь хлещет в окошки, пробивает кровли, ветер ломает едва насаженные деревья, а гордая Нева, пользуясь белесоватым светом ночи, грозно выглядывает из-за парапета, докладывает гостиным, что сверх ежедневных интриг, сплетней и происков существует на сем свете нечто другое, – в один из таких прекрасных вечеров, говорю, на берегу Черной речки, в загородном доме, построенном на итальянский манер, столь приличный нашему климату, несколько дам и мужчин толпились в гостиной после раута; получено было известие, что река высока, что вздулись мосты
и что собираются развести их; усталая хозяйка, проклиная запоздалых гостей, радушно предложила им переждать непогоду, уверяя, что она в восхищении от этого случая (В.Ф. Одоевский, произведение 1833 г.)6.
Такие предложения, конечно, были абсолютно немыслимы в литературном русском языке. Но дело не только в объеме предложений. В