Эстетическая функция слова в художественном тексте по роману М.А. Булгакова "Мастер и Маргарита"
В слове, когда оно употребляется в эстетической функции, одно значение как бы "просвечивает" через другое, создавая двуплановость и многоплановость изображения, вызывает несколько представлений и объяснений, побуждая нас к творческому его восприятию. Слово в обычном использовании можно сравнить с изображением на плоскости. Слово в его поэтическом употреблении "объемно": оно напоминает стереоскопическое изображение. В первом случае как бы одна точка зрения, во втором – минимум две или несколько, много, поэтому изображение видится с разных сторон: оно рельефно, эстетически воздействует на нас, вызывая соответствующие эмоции [33, 10].
Употребление поэтического слова во многом представляет собой отклонение от принятых норм, нарушение закономерностей языкового механизма. А это значит, что для того, чтобы лучше понять художественную речь, её своеобразие, нужно хорошо знать законы функционирования обычного языка, нормативного словоупотребления. Каждое эстетически значимое слово – результат тщательного отбора языковых средств писателем [33, 21].
Более сложное отношение единиц в тексте наблюдается тогда, когда-то или иное слово выступает в переносном значении, реализуя эстетическую функцию. Текст для читающего – это определённая последовательность знаков, то есть букв, составляющих слова и предложения.
Опираясь на воззрения выдающегося филолога прошлого столетия А.А. Потебни о природе поэтического языка, было предложено разграничить два специфических по своим функциям "языка" – практический и поэтический. Практический язык – это лишь средство общения. Поэтический язык и его образные слова то есть эстетически значимые обращают внимание на себя. Они являются необходимым конструктивным элементом поэтической речи [33, 34].
Было бы неправильно утверждать, что литературное произведение – простой набор тропов или фигур, то есть особых, образных выражений. Такая "сплошная" образность очень скоро притупила бы эстетическое чувство, затруднило бы естественное восприятие текста. В настоящем художественном произведении всегда есть естественная соразмерность обычных и образных слов. Первые как бы подготавливают эффект вторых и в последствии расширяют его, а потому и очень важны в тексте. Целенаправленный отбор слов, отвечающий определённому художественному замыслу, делает их эстетически значимыми и изобразительными в данном тексте, несмотря на их безобразность в обычном употреблении.
Поэтическая речь не только что-то сообщает нам, но и определённым образом воздействует на нас. Образное слово в широком его понимании обладает не только семантической, но и эстетической информацией. Его структура двучленна: сообщение + воздействие. Стилистически окрашенная лексика воздействует сильнее, чем нейтральная. Но было бы, конечно, неправильно думать, что впечатление производят только собственно образные слова; эстетически воздействует весь текст, они – только наиболее яркие эмоциональные его "точки", которые усиливают общую образность текста.
Эстетическое воздействие поэтического слова объясняется тем, что оно творчески создаётся писателем и творчески воссоздаётся читателем. Оно не только понимается, но и переживается [33, 48].
Свойства поэтических слов вызывающие у читателя "установку на творчество", иными словами, оказывающие на него семантическое и эстетическое воздействие: необычность, нестандартность. Это их особая звуковая организация, необычное словообразование, особый порядок в предложении. Но, пожалуй, самое главное – необычность, подвижность, гибкость и многоплановость их значений, которые предоставляют возможность творчески воссоздать образ из эластичного материала – представлений, связанных с особо употребительными словами.
Эстетически переживаемое слово вызывает у читателя беспокойство, мы к нему неравнодушны. Имея в словаре вполне определённое значение, такое слово употребляется в художественном тексте как бы необязательно, даже неожиданно как обозначение какого-то предмета, явления, действия, признака, выражает индивидуально-неповторимый смысл. Эффект эстетического воздействия слова – в постоянном "скольжении" от одного значения (словарного) к другому (текстовому) в их одновременном удерживании в восприятии [33, 49].
Слова и выражения в их эстетической функции (в образном, переносном смысле, т. е. как реализация вторичных семантических функций; как элементы "словесной ткани" произведения, художественного целого) как бы "надстраиваются" над обычным употреблением языковых единиц, образуя второй "ярус" системы и вместе с первым – своеобразный эстетический по своему характеру "билингвизм" ("двуязычие"). "Поэтический язык" постоянно проецируется на обычный (стандартный), благодаря чему осознаётся его образность. Семантика языковых единиц в их поэтической функции, в художественном тексте характеризуется часто не постоянными, а подвижными, "колеблющимися" признаками, которые дают некоторый слитный групповой "смысл" [19, 131].
Поэтическая функция, характеризующаяся сосредоточенностью на самом сообщении, языке как материале словесного искусства, неизбежно предполагает специфическую творческую активность не только адресанта (писателя), но и самого адресата (читателя, интерпретатора): "Читатель не только "читает" "писателя", но и творит вместе с ним, подставляя в его произведение всё новые и новые содержания. И в этом смысле можно смело говорить о "сотворчестве" читателя автору".
Искусство поэтического изображения должно так соединить частное с общим, "чтобы можно было различить небольшое количество точных подробностей, которые играют роль только исходных точек для обозрения целого и которые обозначают контуры картины, не уничтожая перспективы", "чтобы среди всех ощущений различать те, которые заключают в себе скрытую эмоцию", "воспроизвести по преимуществу подобные ощущения".
Языковой образ в отличие от научного понятия не только семантически значим, но и переживаем, эстетически ценён. Поэтическая функция слова выступает не как логическая (коммуникативная), а как оттеночная, как бы "поглощённая" [19, 133].
Таким образом, даже беглое знакомство с основными функциями языка убедительно свидетельствует о различной роли единиц языка в зависимости от цели и характера их использования, о различных путях и условиях реализации их значения и, следовательно, о необходимости учёта специфики данной эстетической функции при семантическом анализе тех или иных единиц [19, 136].
Рассматриваемое в тексте слово получает неограниченную возможность выражать особую функцию – эстетическую. Она неизмеримо шире того, что в старых риториках называли "украшением" речи (т. е. тропов, фигур и т. п.). Реализация эстетической функции в языке и есть, иными словами, искусство слова [33, 126].
Рассмотрев подробно теоретические основы лингвистической эстетики, эстетического функционирования слов в тексте, далее мы практически обозначим, как слово в художественном контексте выполняет эстетическую функцию и становится эстетически значимым. Нами будет сделан подробный анализ лингвистических средств и языковых особенностей романа М. А. Булгакова "Мастер и Маргарита".
Глава 2. Эстетически значимые лингвистические средства, их функционирование в романе М.А. Булгакова "Мастер и Маргарита"
В странную фантастическую лунную ночь после бала у сатаны, когда Маргарита волею магических чар встречается с её возлюбленным, всемогущий Воланд просит мастера показать ему свой роман о Понтии Пилате. Мастер не в силах этого сделать – ведь он сжёг свой роман в печи. "…Этого быть не может, – возражает ему Воланд, – рукописи не горят". И в то же мгновение кот, привстал с толстой пачки рукописей, с поклоном протянул мессиру аккуратный экземпляр погибшей книги.
"Рукописи не горят" – с этой верой в упрямую, неуничтожимую силу искусства умирал писатель Михаил Булгаков, все главные произведения которого лежали в ту пору в ящиках его письменного стола неопубликованными и лишь четверть века спустя одно за другим пришли к читателям. "Рукописи не горят" – эти слова как бы служили автору заклятием от разрушительной работы времени, от глухого забвения его предсмертного и самого дорогого ему труда – романа "Мастер и Маргарита".
И заклятие подействовало, предсказание сбылось. Время стало союзником Булгакова, и роман его не только смог явится в свет, но и среди других, более актуальных по теме книг последнего времени оказался произведением насущным, неувядшим, от которого не пахнет архивной пылью [12, 284].
Булгаков писал "Мастера и Маргариту" в общей сложности более 10 лет. Одновременно с написанием романа шла работа над пьесами, инсценировками, либретто, но этот роман был книгой, с которой он не в силах был расстаться, - роман - судьба, роман - завещание. Роман вобрал в себя почти все из написанных Булгаковым произведений: московский быт, запечатленный в очерках "Накануне", сатирическая фантастика и мистика, опробованная в повестях 20-х годов, мотивы рыцарской чести и неспокойной совести в романе "Белая гвардия", драматическая тема судьбы гонимого художника, развернутая в "Мольере", пьесе о Пушкине и Театральном романе. . . К тому же картина жизни незнакомого восточного города, запечатленного в "Беге", готовила описание Ершалаима. А сам способ перемещения во времени назад - к первому веку истории христианства и вперед - к утопической грезе "покоя" напоминал о сюжетах "Блаженства" и "Ивана Васильевича" [16, 356].
"Мастер и Маргарита – сложное произведение. О нём еще долго будут спорить, много думать, много писать. Книга в чем-то противоречива, не со всеми идеями согласен читатель. Но то, что он никогда не останется равнодушным, можно сказать наверняка. Он будет читать ее плача и смеясь, сочувствуя и проявляя равнодушие, но скорее всего книга пробудит в его душе силы, о которых он раньше и не подозревал. Вот почему, после того как перевернута последняя страница, возникает непреодолимое чувство легкой грусти, которое всегда остается после общения с чем-то великим…[24, 35]. А всё потому, что Булгаков – гениальный автор сумел в своём романе воплотить все свои фантазии столь ярко и образно, что возникает ощущение прямого участия в действии романа.
Одну из сильных сторон таланта Булгакова составляла редкая сила изобразительности, та конкретность восприятия жизни, которую называли когда-то "тайновидением плоти", способность даже явление метафизическое воссоздать в прозрачной чёткости очертаний, без всякой расплывчатости и аллегоризма – словом, так, как будто это происходит у нас на глазах и едва ли не с нами самими. Булгаков обладал силой художественного внушения и мог сообщать читателю чувство, как будто он сам вслед за Берлиозом, тщетно цепляясь за злосчастный турникет, неудержимо съезжает на рельсы навстречу своей гибели; или мог так изобразить кота со стопкой водки в одной лапе и маринованным грибом на вилке – в другой, что мы готовы побиться об заклад, будто сами видели этот чудесный феномен природы и даже успели заметить, как недовольно топорщит он усы, смущенный, что его застали в столь непринуждённой позе [23, 35].
Легенда и вера в чудо питаются условностью и аллегоризмом. Вводя мистический и религиозный элемент, Булгаков тут же убивает его своей верностью житейским подробностям, а в результате отчётливо выявляется обобщённо-поэтический смысл книги. Каждое слово, каждая деталь на своём особенном месте и каждая по-своему неповторима.
В "Мастере и Маргарите" видна рука драматурга, ершалаимские эпизоды построены по законам театральной сцены. "Мастер и Маргарита" это своеобразный гигантский киносценарий, где кадры величественной Иудеи сменяются суетой московского мира, чтобы в свою очередь уступить место мистически торжественной кульминации – балу у сатаны. Писатель кинематографически чередует общие и крупные планы, и читатель воспринимает все образы Булгаковского романа как объемные, пространственные, чрезвычайно рельефные [11, 59].
Каждое эстетически значимое слово – результат тщательного отбора языковых средств писателем. Авторский стиль можно определить только на основе эстетики языка. Рассмотрим, как Булгаков использует эстетические возможности лингвистических средств в романе.
2.1 Эстетическая функция номинаций в романе
В создании эстетического эффекта произведения немаловажную роль играет номинация персонажей.
Под номинацией в современной лингвистической литературе принято понимать процесс и результат наименования, при котором языковые элементы соотносятся с обозначаемыми объектами. В романе Булгакова практически все персонажи имеют свою номинативную цепочку, но среди огромного количества именований героев у каждого из них есть особое эстетически значимое именование, которое несёт особую смысловую нагрузку и обладает коннотативным значением. Именно такие номинации мы и подвергнем анализу с точки зрения эстетической функции слова.
Люди в современных пиджаках и древних хитонах, в кепках и золотых шлемах с перьями, люди с портфелями под мышкой и с копьями наперевес, люди разных эпох и возрастов, профессий и состояний: писатель, бухгалтер, домоуправ, прокуратор Иудеи, первосвященник, кентурион, буфетчик Варьете, конферансье, вагоновожатый, литературный критик, римские воины, разбойники мытари, совслужащие, актёры, администраторы, врачи, официанты, домашние хозяйки, следователи, шофёры такси, билетёры, милиционеры, продавщицы газированной воды, члены правления жилтоварищества, редакторы, медицинские сёстры, пожарные – кажется, так и не возможно перечислить всех, а ведь здесь ещё не поименованы главные лица и те, кого рискованно называть персонажами: дьявол и его свита, ведьмы, покойники, русалки, демоны и черти всех видов и мастей и, наконец, огромный говорящий кот с кавалерийскими усами [24, 132].
Весь этот плотно населённый и ярко костюмированный мир, покоряясь воле автора, перезнакомившего героев друг с другом, чреват неожиданными встречами, превращениями, сближениями, калейдоскопом чудес, совершающихся на самом заурядном, самом житейском фоне. Свободный, артистичный, лёгкий, но не легковесный, переливающийся избытком сил талант автора создаёт удивительный по темпу и разнообразию поток повествования. Весёлый анекдот обрывается сценой ужаса, мистическая фантасмагория граничит с фарсом, а лирическая страница начинена, как порохом, взрывчатыми комическими подробностями. Вспомнишь одно – рассмеёшься, другое – задумаешься, от третьего станет вдруг тоскливо, неспокойно на душе. Но как всегда после встречи с истинным искусством – о весёлом или невесёлом оно рассказывает, – остаётся впечатление пережитого праздника [12, 285].
Для каждого из вышеперечисленных героев автор сумел найти собственное неповторимое название, для кого-то это простое имя или название по роду деятельности, а для кого-то автор придумывает именование по какой-либо особо значимой детали внешнего вида или характера героя. По какой причине возникает такое различие в номинациях? Видимо это делается автором для того, чтобы выделить главных и второстепенных героев, показать собственное отношение к изображаемому персонажу, дать ему оценку и настроить читателя на определённое восприятие героя, но ещё более, для того, чтобы отразить сущность героя через эстетически значимые лингвистические средства, дать ему меткое название с помощью одного только слова, но обязательно выраженного в его эстетической функции. Примеров подобного значимого именования в романе очень много рассмотрим подробнее некоторые из них.
Булгаков называет своего героя Мастер, вместо обычного – писатель и не даёт ему обычного имени, которое так и остаётся загадкой для читателя. Какой же эстетический смысл вложен автором в это слово?
Мастер упорно отклоняет от себя честь зваться писателем-профессионалом. Но это не скромность, а гордыня. То, ради чего он пишет, для него не беллетристика, не средство заработка или сочинение "на потребу", а род подвижничества, добровольно принятого обета. С настороженным и едва ли, не враждебным чувством относится он к писательской корпорации, к профессиональной литературной среде. Ещё не зная стихов Ивана Николаевича, он отчего-то заранее убеждён, что они отчаянно плохи ("чудовищны", – неожиданно соглашается Иван), и умоляет его бросить писать. Он почти обижается, когда его собеседник признаёт в нём собрата по перу.
"Вы писатель? – с интересом спросил поэт.
Гость потемнел лицом и погрозил Ивану кулаком, потом сказал:
"Я – мастер…" [2, 137].
Мастер для Булгакова – больше, чем писатель. Слово это объёмно, оно гулко отзывается разными оттенками смысла. В нём слышно уважение к образцовому умению, совершенному владению ремеслом. Но не только это. Есть в нём и оттенок посвящённости, служения некой высшей духовной задаче, начисто чуждой той праздной жизни возле искусства, какую ведут литераторы за столиками "Грибоедова" или в коридорах Массолита. В каком-то смысле мастером можно было бы назвать и Иешуа. Булгаков так отразил собственные воззрения на писательскую среду того времени, он и себя, по-видимому, не хочет причислять к этой армии "писателей". Мастер – это, прежде всего, человек, знающий толк в деле, которым он занимается, а не дилетант. Для творца, для художника просто недопустимо быть не в полной мере владеющим своей профессией, он либо обязан быть мастером, либо вообще не творить (как после просьбы Мастера и поступает Иван Бездомный). Сам автор тоже Мастер. Так в одном слове отражается целое мировоззрение писателя, его отношение к реалиям жизни и к своему герою, а всё потому, что слово это наполнено эстетическим смыслом и выполняет эстетическую функцию в тексте. Вот ярчайшая реализация эстетической функции слова автором.
Подобной же эстетически значимой номинацией наделён Коровьев- Фагот, но уже не первичной, как Мастер, а вторичной и не положительной, а скорее негативной коннотацией. Эта номинация возникает в процессе появления героя в романе. Первоначально она предстаёт в описании внешности героя, но позже становится его вторичной номинацией по отдельной эстетически значимой детали. Проследим это на примерах из текста. Коровьев появляется в романе в таком виде:
"И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая" [3, 13]. Уже здесь становится ясно, что основные детали описания "длинный и клетчатый" предстанут в качестве вторичной номинации и будут выполнять эстетическую функцию, уже представляя собой негативную оценку персонажа. Причинность негативного восприятия можно объяснить тем, что автор использует для обозначения роста героя не прилагательное "высокий", не имеющее коннотативного значения, а прилагательное "длинный", которое не применимо для обозначения роста, разве что в грубом, просторечном варианте. Таким образом, это слово приобретает в данном контексте эстетическую значимость и образность. Подобным же образом объясняется употребление прилагательного "клетчатый" в качестве вторичной номинации. "Клетчатый пиджачок" во времена автора носили щеголи и франты, он был символом особого лоска, но чаще всего среди людей, носивших подобные вещи, встречались личности с нехорошей репутацией. Исходя из этого, понятной становится причина, по которой автор одевает своего героя в "клетчатый пиджачок", а позже и вовсе называет "клетчатым гражданином":
"Рукопожатия не было. Зато развязный клетчатый сам отрекомендовался финдиректору, назвав себя "ихний помощник"" [3, 120]. И, действительно, представление, сложившееся у нас от первой встречи с Коровьевым на страницах романа, оправдывается его дальнейшими поступками. Лишь в конце романа он меняется, превращаясь в фиолетового рыцаря, но даже к этому автор нас готовит, приводя сцену, где Гелла обращается к нему: "Рыцарь!". Это скорее первичная номинация, поэтому можно предполагать, что его истинный образ, именно, рыцарь. И это тоже эстетически значимая номинация, подготавливающая к дальнейшему превращению персонажа и придающая некоторый возвышенный оттенок герою. И, если в начале по отношению к Коровьеву в описаниях используются слова с уменьшительными суффиксами, как бы с пренебрежением, "усишки у него, как куриные перья", "глазки маленькие, иронические и полупьяные", "брючки клетчатые", "стеклышко пенсне" и "жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок", то в конце он описывается в другой форме:
"Вряд ли теперь узнали бы Коровьева-Фагота, самозванного переводчика при таинственном и не нуждающемся в переводах консультанте, в том, кто теперь летел непосредственно с Воландом по правую руку подруги Мастера. На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьевы горы под именем Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом. Он уперся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землею под собою, он думал о чем-то своем, летя рядом с Воландом" [3, 365]. Если говорить о первичной номинации героя то известно, что Коровьев-Фагот – старший из подчиненных Воланду демонов, первый его помощник, черт и рыцарь, представляющийся москвичам переводчиком при профессоре-иностранце и бывшим регентом церковного хора. Существует много версий о происхождении фамилии Коровьев и прозвища Фагот. Возможно, фамилия сконструирована по образцу фамилии персонажа повести А.К. Толстого "Упырь" статского советника Теляева, который оказывается рыцарем Амвросием и вампиром. Коровьев связан и с образами произведений Ф.М. Достоевского. В эпилоге "Мастера и Маргариты" среди задержанных по сходству фамилий с Коровьевым-Фаготом названы "четыре Коровкина". Здесь сразу вспоминается повесть Достоевского "Село Степанчиково и его обитатели", где фигурирует некто Коровкин. И еще ряд рыцарей из произведений авторов разных времен считают прототипами Коровьева-Фагота. Не исключено, что этот персонаж имел и реального прототипа среди знакомых Булгакова – слесаря-водопроводчика Агеича, редкого пакостника и пьяницы, который не раз вспоминал, что в юности был регентом церковного хора. И это повлияло на ипостась Коровьева, выдающего себя за бывшего регента и предстающего на Патриарших горьким пьяницей. Кличка же Фагот, безусловно, перекликается с названием музыкального инструмента. Этим, скорее всего, объясняется его шутка с сотрудниками филиала Зрелищной комиссии, которые против своей воли запели хором, управляемым Коровьевым, "Славное море священный Байкал". Фагот (муз. инструмент) изобретен итальянским монахом Афранио. Благодаря этому обстоятельству резче обозначается функциональная связь между Коровьевым-Фаготом и Афранием (в романе выделяются три мира, и представители каждого из них вкупе образуют триады по внешнему и функциональному сходству). Коровьев принадлежит к триаде: Федор Васильевич (первый помощник профессора Стравинского) - Афраний (первый помощник Понтия Пилата) – Коровьев-Фагот (первый помощник Воланда). У Коровьева-Фаота есть даже некоторое сходство с Фаготом – длинной тонкой трубкой, сложенной втрое. Булгаковский персонаж худ, высок и в мнимом подобострастии, кажется, готов сложиться перед собеседником втрое (чтобы потом спокойно ему напакостить) [8, 83].
Драная безвкусная цирковая одежда, гаерский вид, шутовские манеры – вот, выходит, какое наказание было определено безымянному рыцарю за каламбур о свете и тьме! Таковы предположения о возникновении первичной эстетически значимой номинации героя и всей номинативной цепочки. Истинное же имя его остаётся загадкой.
В этом примере ярко выражена эстетическая функция номинаций как первичных, так и вторичных, а также слов, которые автор использует для создания образа персонажа, где эстетически значимы даже части слова (уменьшительные суффиксы).
Ещё одним примером номинации, выступающей в эстетической функции, является именование главной героини романа. Первоначально автор представляет читателю Маргариту Николаевну – подобная номинация позволяет говорить о том, что перед нами незнакомый человек. В данном примере речь идёт об упрощении первичной номинации, позволяющем, по мере знакомства с героиней, узнавать её лучше и называть в разных ситуациях по-разному. Такой вывод мы делаем, исходя из эстетического смыслового наполнения именования – обращение по имени – отчеству характерно чаще всего к людям малознакомым или старшим по возрасту. В нашем случае - первый вариант, героиня ещё далека от основного действия романа.
"Маргарита Николаевна не нуждалась в деньгах. Маргарита Николаевна могла купить все, что ей понравится. Среди знакомых ее мужа попадались интересные люди. Маргарита Николаевна никогда не прикасалась к примусу. Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной квартире. Словом... Она была счастлива? Ни одной минуты!" [3, 212]. Такой мы встречаем её на страницах романа впервые. Маргарита становится после этого активной участницей действия, теперь события развиваются вокруг этого образа и она предстаёт королевой Марго на балу. Она уже не может быть той Маргаритой Николаевной, какой была раньше, она теперь ведьма. Но с появлением мастера героиня превращается в обыкновенную женщину, нуждающуюся в любви, и автор уже даёт ей самую простую номинацию – Маргарита, она становится ещё ближе читателю. Образ Маргариты важен для романа. Об этом свидетельствует и выбор имени героини, ведь Маргарита - значит " жемчужина ", это уже эстетическая информация, так как слово входит в тематическую группу "драгоценные камни", ну а кроме того, в героине этой очень четко просматриваются черты самого дорогого для М.А. Булгакова человека в последние годы его жизни - Елены Сергеевны Булгаковой [32, 231].
Таким образом, через эстетически значимые номинации можно проследить как персонаж раскрывается перед читателем. Только тогда мы узнаём героиню по-настоящему, когда она становится Маргаритой. Этой номинацией автор показал её близость читателю и простоту.
Исходя из всего вышесказанного, можно сделать вывод: номинации в романе имеют эстетически значимую смысловую наполненность, они являются очень важными элементами художественного текста, когда выступают в эстетической функции, отражают оценку героев автором. Подобных примеров эстетически значимой номинации в романе очень много, практически к каждому из героев можно применить такой анализ наименований с точки зрения эстетической функции слова. Но помимо эстетически значимых номинаций в романе можно выделить и особенности пейзажных зарисовок в эстетическом аспекте.
2.2 Эстетическая функция слова в пейзажных зарисовках и лирических отступлениях в романе
Роман М. Булгакова "Мастер и Маргарита" - сложное художественное произведение, в котором не только каждое слово играет не одну роль, но особым смыслом наполнены и композиция, и сюжет, и значение имен и событий. Исследователи обращали внимание на то, что нетрадиционное значение в романе играет пейзаж. Как и обычно в жанре романа, пейзаж в "Мастере и Маргарите" является частью его вне сюжетного строения: пейзаж играет чрезвычайно важную роль в описании обстоятельств происходящих в произведении событий. Кроме того, как и в поэзии, как в описании внутреннего мира персонажей, пейзаж может выполнять функцию психологического параллелизма, эстетически воздействуя на читателя, тогда через описание пейзажа автор передаёт внутреннее душевное, эмоциональное состояние героя. Это две наиважнейших задачи, которые выполняет в романе как прозаическом крупномасштабном произведении пейзаж. Стоит вспомнить произведения И. Тургенева, романы Л. Толстого и станет понятно, что без пейзажа просто немыслимы произведения наших классиков.
Но в романе "Мастер и Маргарита", романе нового ХХ века, где автор использовал все достижения искусства слова, этими двумя задачами значение пейзажа не исчерпывается [17, 17].
Мы поставили своей целью проследить эстетическую функцию пейзажа в романе. Это позволит нам увидеть и содержание романа во всей его полноте и многозначности.
Помните ли вы этот закат на Патриарших? Солнце, которое, как живая и беспощадная сила, затопив Москву зноем, само изнемогло от жаркой своей работы и устало валилось на Садовое кольцо? И эту зловещую музыку безлюдья, предвещающую появление на сцене загадочного консультанта: "…никто… никто… пуста…". Здесь каждое слово на точном своём месте. Скажите: "аллея была пуста" – и сразу погаснет магический свет, идущий из глубины фразы, всё станет обычным, заурядным. "Пуста была аллея" – тут что-то загадочное, недосказанное, а в слове "пуста" – гулкая глубина и угроза.
Вот из этого-то сухого зноя должен "соткаться" пристрастный господин – берет, заломлен на ухо, одна бровь выше другой, трость, глаза разные.… А рядом с этой мистической и волнующей загадкой – жанровая натура, быт, юмор, точность обыденных подробностей вплоть до физиологии ощущений томительного жаркого городского дня. Двое московских литераторов, ищущих тени под липами, и – тёплая апельсиновая вода в киоске и мучительная от неё икота.
А потом – странный разговор на скамейке, и с удивительной плавностью, почти без толчков и внешних скреп, повествование переходит в иной регистр: "В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат" [12, 286].
Пейзаж начинает участвовать в организации сюжета, создавая интригующую таинственность происходящего, и кроме того, пейзаж (зной) становится не только причиной вполне естественного недомогания Берлиоза, но видение Берлиоза, которое впоследствии материализуется, и сюжет начнёт развиваться с его участием. Обратим внимание, что в следующей главе, описывающей ершалаимские события, пейзаж напоминает московский с одной лишь разницей: в Москве это закат, вечер, в Ершалаиме – утро: "… и солнце, с какой-то необыкновенной яростью сжигавшее в эти дни