Композиционные особенности философского романа Монтескье "Персидские письма": переводческий аспект
Жанровые формы, заимствованные им у Лабрюйера, в частности портрет, насыщаются сарказмом, уничтожающей иронией (см. сатирические портреты духовника и т.д. – письмо 48; капуцина, судьи - письмо 68, вельможи – письмо 71, переводчика – письмо 128 и т. д.). В этих письмах сатирический эффект чаще всего достигается приемом невольного саморазоблачения персонажей в сценке- диалоге. Характер главных действующих лиц точно соответствует философско-критической цели романа. Удивленная “наивность” персов Монтескье, трогательное незнание ими всех сторон европейского уклада, их “безобидность” как далеких чужеземцев вызывает у собеседников реакцию откровенности, лишенную обычного в таких случаях лицемерия. Монтескье довольно часто вставляет в письма персов друг к другу отрывки из чужих писем, тем самым расширяя диапазон критического осмеяния за рамки непосредственного наблюдения героев (см. письма 51,78,130, 142,143,145).
1.3 Новый этап в классицистической прозе, или эффект “отстранения” в философском романе “Персидские письма”
В “Персидских письмах” также широко представлен жанр небольшого рассуждения, чаще всего на традиционные для моралистов темы, касающиеся разнообразных свойств человеческой природы: так, например, письмо 33 – иронизирование над позицией скептиков (ср. аналогичный мотив в 3, XI гл. “Характеров” Лабрюйера); 66 письмо – осмеяние компиляров (ср. 62, 1 гл. у Лабрюйера); 40 письмо – ближе к Ларошфуко рассуждение о человеческой слепоте; 99 письмо – причуды моды (ср. 13 гл. у Лабрюйера) и т. д. Наконец, один из самых характерных вообще для просветительской литературы эпизод “Персидских писем” - посещение монастырской библиотеки (письма 133 – 137) – в котором Монтескье производит критический пересмотр всего культурного и научного наследия прошлого, целиком выдержан в отточенно-афористической манере моралистов XVII в.
Но не только сами жанровые формы, но и принцип прихотливого и подчас неожиданного чередования этих малых форм, разработанный в “Характерах” Лабрюйера, не только позволяющий избежать монотонности повествования, но и создающий особые акцентные эффекты, был использован Монтескье как один из основных композиционно-организующих принципов не только “моралистического” пласта, но и всего романа.
Однако, несмотря на близость пласта романа Монтескье к жанровой традиции моралистов XVII в., “Персидские письма” открывают новый этап в классицистической прозе – просветительский. Классицистический взгляд моралистов XVII в. преподносил учреждения, нравы, природу человека в целом, как самоочевидные, незыблемые, вечные. В эпоху Монтескье третье сословие уже выдвигает своих идеологов, развивающих резкую критику основ феодально-абсолютистской Франции. Все более углубляется происходящий еще с эпохи Возрождения процесс взаимоузнавания различных наций, различных культур, способствовавший расширению исторического видения передовых людей того времени.
Этот процесс нашел свое удивительно точное и художественное преломление в первом философском романе просветителей. Советский исследователь “Персидских писем” Н. А. Сигал [6] отмечает, что Монтескье через своих героев осуществляет постоянное сопоставление двух миров, двух цивилизаций – Запада и Востока. Ставшее привычным, рутинным “отстраняется” “наивным” глазом экзотического иностранца, особенно наглядно выявляет свою неразумность и нелепость. С другой стороны, по мере пребывания во Франции персы начинают все более критически относиться к убеждениям. Правам, религиозным предрассудкам своей далекой родины. Таким образом, в процессе взаимоориентации двух миров, двух цивилизаций обнаруживается относительность их обоих и вообще всякого претендующего на абсолютную незыблемость начала. Принцип относительности становится тем первым шагом в освоении исторического мышления, который сумел сделать Монтескье еще в начале XVIII в.
Этот принцип, выразившийся в романе через прием «отстранения», придает всему моралистическому пласту “Персидских писем”, который целиком построен на этом приеме, принципиально новое по сравнению с произведениями моралистов XVII в. художественно-идеологическое звучание. Какими же особыми идейно-содержательными потребностями был вызван к жизни этот прием именно в философском романе просветителей? Одну из своих основных задач просветители, как известно, видели в разоблачении существующей феодально- абсолютистской действительности как бесчеловечной, неразумной, нелепой.
Однако часто в представлениях современников как существующая система, так и порожденные ею отношения и нравы становились в силу их обязательного и привычного характера чем-то единственно возможным, разумным. Просветители и пытались разрушить эту “оценивающую” апатию своих современников. Первый этап просветительской мысли – разрушительный: расшатать старые устои, прочные стереотипы восприятия. Прием отстранения и разрешал во многом эту задачу. Как писал В. Б. Шкловский: “Для нового познания связи вещей иногда действительно надо разрушить сцепление, которое существовало прежде. Введение нового способа видения при помощи героя, который, недоумевая, рассказывает про обычное, не удивляется ему как нелепому, появляется тогда, когда писатель хочет разрушить связность ставшего для него чуждым мировоззрения”. [7,451]
Прием “отстранения” проводится в философском романе через особый тип героя, будь то экзотический иностранец у Монтескье или “естественный” человек у Вольтера и Руссо. Такой характер героя был вызван необходимостью дать мотивировку его необычного взгляда на вещи. Под предлогом наивного невежества героя разрушался гипноз привычного, осуществлялась профанация всего освященного косностью обычая и официальной догмой. Однако особая “внешность” героя скрывала за собой философа, носителя авторских просветительских взглядов. Такой тип героя в романе Монтескье получает выгодную возможность наблюдать эту систему снаружи, беспристрастно (как экзотический иностранец) и осуществлять суд над ней с просветительских позиций (как своеобразный метр-эталон естественного разума). Монтескье первым разработал все основные формально-художественные способы реализации данного приема, которые впоследствии были использованы французскими просветителями. Так, вещь самая привычная, давно уже воспринимаемая почти автоматически, описывается как увиденная в первый раз. Тем самым с нее как бы совлекается покров социально-условных, привнесенных значений, и она предстает в своем собственном, демистифицированном виде. Для примера можно указать на описание «комедии» в 28 письме. Впервые присутствующий на спектакле один из персов Рика не может различить собственно представления пьесы от той тщеславно-лицемерной игры, которую он наблюдает в зрительном зале. Более того, именно зрительный зал, партер и ложи кажутся ему основной аренной аффектацией, исключительно рассчитано на внешнее впечатление, предстают как “плохие” актеры пустой светской комедии. Вот так “наивно” меняя местами “театр” и “зрителей” и перенося на последних весь комплекс отрицательных представлений о “театральности”, автор при помощи такой смеховой путаницы добивается нужной ему разоблачительной цели.
Прием прямого описания, а не называния вещи приобретает особенно ядовитый смысл, когда касается обрядов и догматов религии. Так, таинства евхаристии и божественное триединство представляют в “наивным” восприятии персов в их прямом, буквальном значении, разоблачая тем самым всю свою “сакральную” нелепость: “Этот волшебник зовется папой. Он убеждает короля в том, что три не что иное, как единица, что хлеб, который едят, не хлеб, и что вино, которое пьют, не видно, и в тысяче тому подобных вещей” [8,76]. Четки для персов Монтескье просто “деревянные зернышки”, а нарамник, часть церковного облачения, описывается как “два куска сукна, пришитые к двум лентам” (29 письмо) и т. д.
Чаще всего эффект “Отстранения” достигается особым тоном повествования от своего предмета. Так, в описании таких высоких фигур, как папа римский или французский король, вместо ожидаемого почтительно-пиетического или восторженно-панегирического тона снижение его до удивленно-иронического (письма 24,37 о короле) или даже уничтожительно-бранного (“Папа – глава христиан. Это старый идол, которому кадят по привычке”) производит особенно сильный сатирический эффект. Такое вольное обращение с самыми различными лицами, не считающееся с их официально закрепленной репутацией, а оценивающее их с позиций просветительского разума, свойственно всему с позиций просветительского разума, свойственно всему моралистическому пласту книги. “Отстраненным” глазом экзотического перса, а по существу героя-философа, здесь производится проверка на “разумность”, “истинность” всей феодально-абсолютиской системы, из которой она выходит осмеянной и побежденной.
Интересно отметить, что прием отстранения является основным именно в моралистическом пласте романа, где даны два обязательных для осуществления этого приема элемента: подвергаемая осмеянию и разоблачению реальность и вторгшееся в нее “особое” сознание. Ни в романном, ни в риторическом пластах этого не происходит.
Глава 2. Социальная критика в романе «Персидские письма»: переводческий аспект
2.1 Критика королевской власти в романе и ее переводы на русский язык
В ходе данной работы мы рассмотрели критику королевской власти в оригинале произведения “Персидские письма” и ее переводы на русский язык. Рассмотрены были следующие примеры:
Lettre VIII
«Mais, quand je vis que ma sincйritй m'avait fait des ennemis; que je m'йtais attirй la jalousie des ministres, sans avoir la faveur du Prince; que, dans une cour corrompue, je ne me soutenais plus que par une faible vertu, je rйsolus de la quitter».
«Но когда я убедился, что моя искренность создала мне врагов; что я навлек на себя зависть министров, не приобретя благосклонности государя; что при этом развращенном дворе я держусь только слабой своей добродетелью, - я решил его покинуть».
Lettre XXIV
«Le roi de France est le plus puissant prince de l'Europe… On lui a vu entreprendre ou soutenir de grandes guerres, n'ayant d'autres fonds que des titres d'honneur а vendre, et, par un prodige de l'orgueil humain, ses troupes se trouvaient payйes, ses places munies, et ses flottes йquipйes…Ce que je te dis de ce prince ne doit pas t'йtonner: il y a un autre magicien plus fort que lui, qui n'est pas moins maоtre de son esprit qu'il l'est lui-mкme de celui des autres. Ce magicien s'appelle le pape … Il y a deux ans qu'il lui envoya un grand йcrit, qu'il appela Constitution , et voulut obliger, sous de grandes peines, ce prince et ses sujets de croire tout ce qui y йtait contenu. Il rйussit а l'йgard du prince, qui se soumit aussitфt et donna l'exemple а ses sujets».
«Французский король - самый могущественный монарх в Европе... Он затевал большие войны или принимал в них участие, не имея других источников дохода, кроме продажи титулов, и благодаря чуду человеческой гордыни его войска всегда были оплачены, крепости укреплены и флот оснащен.… То, что я говорю тебе об этом государе, не должно тебя удивлять: есть и другой волшебник, еще сильнее его, который повелевает умом этого государя даже больше, чем последний властвует над умом других людей. Этот волшебник зовется папой.… Два года тому назад он прислал королю большое послание, которое назвал Конституцией{236}, и хотел, под угрозой великих кар, принудить этого государя и его подданных поверить всему, что содержалось в том послании. В отношении государя это удалось, - он тотчас же подчинился и подал пример своим подданным…».
Lettre XXIX
«Le pape est le chef des chrйtiens. C'est une vieille idole qu'on encense par habitude. Il йtait autrefois redoutable aux princes mкme: car il les dйposait aussi facilement que nos magnifiques sultans dйposent les rois d'Irimette et de Gйorgie…».
«Папа - глава христиан. Это старый идол, которому кадят по привычке.
Когда-то его боялись даже государи, потому что он смещал их с такой же легкостью, с какой наши великолепные султаны смещают царей Имеретии и Грузии…»
Lettre XXXVII
«Le roi de France est vieux. Nous n'avons point d'exemple dans nos histoires d'un monarque qui ait si longtemps rйgnй. On dit qu'il possиde а un trиs haut degrй le talent de se faire obйir: il gouverne avec le mкme gйnie sa famille, sa cour, son Etat. On lui a souvent entendu dire que, de tous les gouvernements du monde, celui des Turcs, ou celui de notre auguste sultan, lui plairait le mieux, tant il fait cas de la politique orientale».
«Король Франции стар. У нас в истории не найдется примера столь долгого царствования. Как слышно, этот монарх в очень высокой степени обладает талантом властвовать: с одинаковой ловкостью управляет он своею семьей, двором, государством. Не раз он говорил, что из всех правительств на свете ему больше всего по нраву турецкое и нашего августейшего султана: так высоко ценит он восточную политику».
«… il aime les trophйes et les victoires, mais il craint autant de voir un bon gйnйral а la tкte de ses troupes, qu'il aurait sujet de le craindre а la tкte d'une annйe ennemie…».
«… он любит трофеи и победы, однако так же боится поставить хорошего
генерала во главе своих войск, как боялся бы его во главе неприятельской армии…».
Lettre LVII
«Les mйdecins et quelques-uns de ces dervis qu'on appelle confesseurs sont toujours ici ou trop estimйs ou trop mйprisйs; cependant on dit que les hйritiers s'accommodent mieux des mйdecins que des confesseurs».
«К врачам и некоторым дервишам, именуемым духовниками, здесь всегда относятся либо с излишним уважением, либо с излишним презрением; говорят, однако, что наследники лучше ладят с врачами, чем с духовниками.»
Lettre LXXIV
«Je vous ai promis de vous produire dans les bonnes maisons de Paris: je vous mиne а prйsent chez un grand seigneur qui est un des hommes du royaume qui reprйsente le mieux».
«Я обещал ввести вас в хорошие парижские дома; сегодня я поведу вас к вельможе из числа тех, которые лучше всего представляют наше королевство».
«… Mais, lorsqu'il fallait soutenir la majestй du prince dans les cйrйmonies publiques lorsqu'il fallait faire respecter la nation aux йtrangers lorsque, enfin, dans les occasions pйrilleuses, il fallait animer les soldats, nous remontions cent fois plus haut que nous n'йtions descendus…».
«…Но когда надо было поддерживать величие государя во время торжественных церемоний, когда приходилось внушать иностранцам уважение к нашей нации, когда, наконец, в опасных обстоятельствах приходилось воодушевлять солдат, мы умели подниматься на высоту, в сотни раз большую той, с какой мы спускались….»
Lettre LXXVI
«Le prince veut-il que je sois son sujet, quand je ne retire point les avantages de la sujйtion? Mes concitoyens peuvent-ils demander ce partage inique de leur utilitй et de mon dйsespoir?».
«Неужели государь хочет, чтобы я оставался его подданным, когда я не
получаю никакой выгоды от этого подданства? Разве мои сограждане могут требовать такого несправедливого раздела, когда им будет доставаться выгода, а мне - отчаяние?».
«…Je suis obligй de suivre les lois, quand je vis sous les lois. Mais, quand je n'y vis plus, peuvent-elles me lier encore?».
«…Я обязан повиноваться законам, покуда живу под их охраной. Но разве могут они меня связывать, когда я этой охраной больше не пользуюсь?»
Lettre LXXVIII
«…par exemple, un capitaine ne bat jamais son soldat sans lui en demander la permission, et l'Inquisition ne fait jamais brыler un Juif sans lui faire ses excuses».
«…офицер, например, никогда не поколотит солдата, не спросив у него на то разрешения, а инквизиция никогда не сожжет еврея, предварительно перед ним не извинившись».
Lettre LXXX
«Depuis que je suis en Europe, mon cher Rhйdi, j'ai vu bien des gouvernements: ce n'est pas comme en Asie, oщ les rиgles de la politique se trouvent partout les mкmes».
«С тех пор как я в Европе, дорогой Реди, я перевидел много разных видов правления. Здесь не то, что в Азии, где государственный уклад повсюду один и тот же».
«J'ai souvent recherchй quel йtait le gouvernement le plus conforme а la raison. Il m'a semblй que le plus parfait est celui qui va а son but а moins de frais; de sorte que celui qui conduit les hommes de la maniиre qui convient le plus а leur penchant et а leur inclination, est le plus parfait».
«Я часто размышлял над тем, какое правление наиболее разумно. Мне кажется, что наиболее совершенно то, которое достигает своих целей с наименьшими издержками; так что государственное устройство, при котором людьми управляют в наибольшем соответствии с их нравами и склонностями, и есть самое совершенное».
«D'ailleurs je ne vois pas que la police, la justice et l'йquitй soient mieux observйes en Turquie, en Perse, chez le Mogol, que dans les rйpubliques de Hollande, de Venise, et dans l'Angleterre mкme; je ne vois pas qu'on y commette moins de crimes, et que les hommes, intimidйs par la grandeur des chвtiments, y soient plus soumis aux lois».
«Кроме того, я не замечаю, чтобы полиция, правосудие и справедливость более уважались в Турции, в Персии, в стране Великого Могола, чем в Голландской или Венецианской республиках и даже в самой Англии. Я не замечаю, чтобы на Востоке совершалось меньше преступлений и чтобы там люди из-за страха перед наказанием больше подчинялись законам».
«Je remarque, au contraire, une source d'injustice et de vexations au milieu de ces mкmes Etats.
Je trouve mкme le prince, qui est la loi mкme, moins maоtre que partout ailleurs».
«Зато я вижу, что в этих государствах источник несправедливостей и притеснений - само государство. Я нахожу даже, что там монархи - это воплощение закона – меньше являются господами своей страны, чем во всех других местах».
«…quand une fois l'autoritй violente est mйprisйe, il n'en reste plus assez а personne pour la faire revenir;».
«… когда насильственная верховная власть бывает сметена, ни у кого уж не оказывается достаточно авторитета, чтобы восстановить ее;».
«…il ne se forme point de petite rйvolte, et qu'il n'y a jamais d'intervalle entre le murmure et la sйdition;».
«…в таких государствах никогда не бывает мелких бунтов, а ропот недовольства сразу переходит в восстание;».
«… le moindre accident produit une grande rйvolution, souvent aussi imprйvue de ceux qui la font, que de ceux qui la souffrent».
«…малейший случай вызывает великий переворот, часто совершенно неожиданный как для тех, кто производит его, так и для тех, кто является его жертвами».
Lettre LXXXI
«Il est йgalement le fondateur et le destructeur des empires; dans tous les temps, il a donnй sur la terre des marques de sa puissance; dans tous les вges, il a йtй le flйau des nations».
«Он в равной мере и основатель и разрушитель империй; во все времена являл он миру свое могущество, во все эпохи был он бичом народов».
Lettre LXXXIV
«J'aimerais autant avoir fait cet йtablissement, si j'йtais prince, que d'avoir gagnй trois batailles: on y trouve partout la main d'un grand monarque».
«Будь я государем, мне было бы приятнее основать такое учреждение, чем выиграть целых три сражения. Там везде чувствуется рука великого монарха».
2.2 Изображение обычаев и нравов в романе: переводческий аспект
В ходе данной работы мы также рассмотрели изображение обычаев и нравов в оригинале произведения “Персидские письма” и его переводы на русский язык. Рассмотрены были следующие примеры:
Lettre XI
«Ils avaient un roi d'une origine йtrangиre, qui, voulant corriger la mйchancetй de leur naturel, les traitait sйvиrement. Mais ils conjurиrent contre lui, le tuиrent et exterminиrent toute la famille royale».
«У них был царь, чужестранец по происхождению, который, желая исправить их злобную природу, обращался с ними сурово; они составили против него заговор, убили его и истребили всю царскую семью».
«Le coup йtant fait, ils s'assemblиrent pour choisir un gouvernement, et, aprиs bien des dissensions, ils crйиrent des magistrats. Mais, а peine les eurent-ils йlus, qu'ils leur devinrent insupportables, et ils les massacrиrent encore».
«Затем они собрались, чтобы выбрать правительство, и после долгих разногласий избрали себе начальников. Но едва только должностные лица были избраны, как стали ненавистными троглодитам и тоже были ими перебиты».
Lettre XXIX
«Les йvкques sont des gens de loi qui lui sont subordonnйs, et ont, sous son autoritй, deux fonctions bien diffйrentes…».
«Епископы - это законники, подчиненные папе и выполняющие под его началом две весьма различные обязанности…».
Lettre XXXVII
«… Sa garde est aussi forte que celle du prince devant qui les trфnes se renversent ses armйes sont aussi nombreuses, ses ressources aussi grandes, et ses finances aussi inйpuisables…».
«… Его гвардия почти так же сильна, как гвардия государя, перед которым падают ниц все троны; его войска столь же многочисленны, его возможности так же велики, а казна столь же неисчерпаема…».
Lettre XL
«Dиs qu'un grand est mort, on s'assemble dans une mosquйe, et l'on fait son oraison funиbre, qui est un discours а sa louange, avec lequel on serait bien embarrassй de dйcider au juste du mйrite du dйfunt».
«Когда умирает какой-нибудь вельможа, люди собираются в мечети и над ним произносят надгробное слово, являющееся похвальной речью в его честь, речью, из которой трудно вывести правильное заключение о заслугах усопшего».
Lettre XLIV
«J'ai lu, dans une relation, qu'un vaisseau franзais ayant relвchй а la cфte de Guinйe, quelques hommes de l'йquipage voulurent aller а terre acheter quelques moutons. On les mena au roi, qui rendait la justice а ses sujets sous un arbre…».
«Я прочитал в одном донесении, что французский корабль пристал к берегам Гвинеи и несколько человек из экипажа сошло на сушу, чтобы купить баранов. Их