Григорий Распутин
Эта позиция Распутина, по мнению графа Витте, отодвинула мировую войну на два с половиной года. Во время балканской войны в 1912 году Россия была готова вмешаться, но тогда бы её противниками становились Австрия и Германия. Сторонником войны был Великий князь Николай Николаевич. По его настоянию и давлению на царя был уже подписан указ о всеобщей мобилизации, были заготовлены военные и санитарные поезда. Рассказывают, что в эти дни Распутин употребил все своё влияние, чтобы предотвратить войну. Доказывая пагубность войны, он стал перед царём на колени.
“Пришёл Распутин, - рассказывает Витте, - в пламенной речи, лишенной конечно, красот присяжных ораторов, но проникнутой глубокой и пламенной искренностью, он доказал все гибельные результаты европейского пожара. - и стрелки истории передвинулись по другому направлению.
Война была предотвращена”.
Такую же непримиримую антивоенную позицию Распутин занимал и перед началом первой мировой войны. Нам нужно укреплять страну, решать собственные дела. Война нужна только врагам России и революционерам, которые страстно мечтают о новых потрясениях.
Коренным же русским людям война принесет гибель. Тяжело раненый уже перед самым началом войны, Распутин обращается к царю с мольбой не ввязываться в войну.
“Милый друг, - молит он царя, - ещё раз скажу: грозна туча над Россией, беда, горя много, темно и просвету нет; слез-то море и меры нет, а крови?
Что скажу? Слов нет, неописуемый ужас. Знаю, все от тебя войны хотят и верные, не зная, что ради гибели. Тяжко Божье наказание, когда уж отымет путь, - начало конца.
Ты - царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Россия? Подумать, так все по-другому. Не было от веку горшей страдалицы, вся тонет в крови великой, погибель без конца, печаль. Григорий”.
Есть много оснований утверждать, что будь Распутин рядом с царём в те решающие дни 1914 года, Россия, возможно бы, не вступила в войну. Но Распутин лежал тяжело раненый в тысячах километров от царя и не мог ничего сделать, кроме как послать телеграмму.
Антивоенная позиция Распутина была глубоко ненавистна всем антирусским и революционным силам. Враги России и внутри и за рубежом испытанным способом пытаются оклеветать Распутина, представить его сторонником войны. В разных странах появляется целый ряд статей, в которых намеренно искажается его позиция, с целью представить дело так, мол, Россия готовится к агрессивной войне.
В немецкой газете “Гамбургер Фремденблат” от 21 июня 1914 года за подписью Акселя Шмидта заявляется, что прежний апостол мира Распутин всё больше склоняется в панславистскому образу мыслей. Теперь он стал проповедовать соединение всех православных и славян под скипетром русского царя. Если это так, то европейскому миру угрожает немалая опасность. Русской народной думе, утверждает немецкая газета, можно только на почве религии внушить воинственные замыслы. “Борьба против неверных, водружение креста на Св.Софии” - эти слова ещё не потеряли волшебной силы над душой простого народа. Будет ли в таком случае небольшой образованный и мирно настроенный верхний слой общества в состоянии бороться с этой агитацией - ещё неизвестно. Во всяком случае, просто смешно думать, что мир Европы зависит теперь от нескольких желаний и воли хитрого мистика или даже просто авантюриста. Но в стране неограниченных невозможностей всё возможно”, - заявляет газета. Так намеренно истина переворачивалась с ног на голову. Простой русский народ обвинялся в воинственных замыслах, а верхний слой, которому преимущественно и была близка мысль о войне, объявлялся миролюбиво настроенным.
Тем не менее, конечно, не следует воспринимать Распутина наивным пацифистом. Он отчетливо понимал, если войны не удастся избежать и будет совершено нападение, нужно поднимать всю народную мощь, нужно иметь надежных союзников. Здравый смысл и практическая сметка чувствуются в его беседе с корреспондентом “Биржевых ведомостей” по поводу убийства австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, выступавшего категорически против войны с Россией: “Что тут, братец, может сказать Григорий Ефимович? Убили уж, ау. Назад-то не вернешь, хоть плачь, хоть вой. Что хочешь делай, а конец-то один. Судьба такова. А вот английским гостям, бывшим в Петербурге, нельзя не порадоваться. Доброе предзнаменование. Думаю своим мужицким умом, что это дело большое - начало дружбы с Россией, с английскими народами . Союз, голубчик, Англии с Россией, да ещё находящейся в дружбе с Францией, это не фунт изюма, а грозная сила, право хорошо”.
В предвоенные месяцы в российских газетах ещё можно прочитать более или менее объективные интервью с Распутиным. Время от времени газеты, наряду с клеветническим, сфабрикованным материалом, помещают очень интересные беседы с ним. Эти беседы хорошо отражают его настроение и мысли.
“- Надолго ли пожаловали в Петербург? - спросил Распутина петербургский журналист С. Никитин.
- Совсем ненадолго... через несколько деньков уеду, - отвечал Григорий.
- Извиняюсь за нескромный вопрос: каковы цели настоящего приезда вашего в Петербург? Быть может, чисто личные дела?..
- Вот-вот, по личным делам приехал, именно...
- С дочерью?
- А вот что, родной, - отреагировал на вопрос Никитина Григорий Ефимович, - и в тоне его голоса - по словам журналиста - послышалась нотка не то раздражения, не то искренней, нескрываемой боли. - Не будем говорить о моих дочерях.
- Вам неприятно, Григорий Ефимович, что о них упоминалось в газетах?
- Ну да, стало быть, так. Правильно понимаешь... Ну? Нешто приятно? То про институт там какой-то целую историю натворили, то о том, то о сём. Уж брешут обо мне, ну и пусть себе брешут, а родню-то мою надо пощадить. Оне-то при чем тут, ну?...
- Говорят, что при вашем личном участии и ближайшем руководстве организуется ряд новых обществ трезвости?
- Дело борьбы с исконным злом Руси - пьянством... - сказал на это Григорий Ефимович, - конечно, дело почтенное, и тем более будет в этом деле замечаться усердие и старание на общую пользу, тем оно, дело-то, значит, будет успешнее. А что касается насчёт слухов, о которых ты говоришь, так на это скажу вот что: нет дыма без огня. А только насчёт каких подробностев уволь, братец, не скажу. А почему? - спросишь... Да очень просто: хотим дело начать, и дело настоящее, без всякого шума.
- А вот ещё, Григорий Ефимович, настойчиво ходят слухи, что вы становитесь во главе нарождающейся большой народной газеты?
- А на это ответить могу вот что: подумать ещё надо, прежде чем решать то, много и толково подумать...Не “тяп-ляп - вышел корабль”. Дело-то большое. Одним духом не решить, и не скажешь.
- А нужна, Григорий Ефимович, народу специально для него предназначенная газета?
- Народу всякое живое слово нужно. Живым словом он питается и о нём жив бывает...
- А как, по-вашему, Григорий Ефимович, сокращается за последнее время народное пьянство? Начинают ли уже складываться благие результаты, предпринимаемые правительством, борьбы с пьянством?
- И очень даже начинают. Пьянство на убыль пошло, это так...
- Известно ли вам, Григорий Ефимович, что граф С.Ю. Витте в беседе с одним из иностранных корреспондентов много, по-видимому, приятной для вашего самолюбия правды говорил о ваших добрых стараниях и заступничестве против тех, кто накликал войну?
- О приятности или неприятности там для самолюбия говорить не будем... Это особая статья... А вот относительно противничества войне, то оно - конечно, кто же станет желать зла себе и своим?
Достоинство своё национальное соблюдать нам надо, конечно, но оружием бряцать не пристало. Я всегда это высказывал. Ну, а что касаемо графа С.Ю. Витте, то он говорил очень разумно, потому что сам он разумный.
А вот, кстати, - спохватился Григорий Ефимович, - спрашивал меня об этой, бишь, о трезвости, как её насаждать надо...
Так ещё скажу вот что: много позаботиться об отрезвлении народном надлежит пастырям нашим, многое от них тоже зависимо, и многое можно при желании и умении им сделать...
- Григорий Ефимович, а слыхали ли вы, что бывший иеромонах Илиодор, ныне Труфанов, собирается выпустить за границей специальную книгу о вас?
- Ну так что же? - с философским равнодушием отвечает Распутин, - пусть себе пишет, коль охота есть. Да пусть не одну, а хоть десять книг испишет, потому бумага всё терпит. А что касаемо именно Илиодора, то ведь песня его спета уж, так что, чтобы ни писал, аль не хотел там писать, прошлого не вернешь. Все хорошо во благовремении...”
“Ну, здравствуй, здравствуй, дорогой, - тепло, с благодушной улыбкой приветствовал в следующий раз журналиста С. Никитина Григорий Распутин. - Ну, что опять писать надумал? Экий, братец, ты такой неугомонный, право! Все-то тебе знать, а проповедовать надо, чтобы это в газете тискать... Ну что ж, всяк на своём деле хорош, - весело-шутливо говорит Распутин своим “особым и нервным, теплотонным, типично крестьянским говором”.
- Ты вот что, дорогой, напиши, коль ты так уж писать хочешь, - оживленно заговорил Григорий Ефимович, - вот что: всяка аристократия мужичком питается... Да, да, питается мужичком, аристократия-то, слышь, дорогой, - с особой настойчивостью говорил Распутин.
- Мужичок, - продолжал он, - есть сила и охрана её, аристократии-то. Мужичок - знамя, и знамя это всегда было и всегда будет высоко.
- Единство нам надо всеобщее, дорогой, - продолжал Распутин, - единство и дружество! Остальное всё само придёт.
Что всему делу глава?
А вот что: Любовь! Она всё венчает, довершает, и она же все созидает. Только вот любви у нас и мало, а будь её поболее, - Григорий Ефимович сокрушенно вздохнул, - не то бы, дорогой, было...
Было бы тогда тепло и радостно, так вот совсем, как когда солнце на заре светит, а то холодно, да...
- А вот скоро поеду на родину... На отдых... Не забываю я родину-то. Родина успокаивает...”
А вот как описывает визит к Распутину сотрудник “Ялтинского вестника”.
“Принял он меня в высшей мере любезно. Несмотря на то, что Григорий Распутин находился в пути довольно продолжительное время, совершив длинный путь сначала из Тобольской губернии в Петербург, а оттуда затем в Ялту, он выглядел довольно бодрым”.
“Увидеться со старцем, - пишет журналист, - мне пришлось впервые, и скажу откровенно, он произвёл на меня глубокое впечатление лучистыми взглядами своих необыкновенных глаз, проникающими, как казалось, в тайники человеческой души.
- Правда ли, Григорий Ефимович, что вы намерены принять на себя сан священства? - спросил я.
- Нет, это неверно, - последовал ответ, - и я, право, не знаю, кем и с какой целью был пущен этот слух”.
Коснувшись затем тех статей, которые появлялись в столичной печати, корреспондент “Ялтинского вестника” также спросил:
“- В петербургских газетах на днях были напечатаны заметки о том, что вы, Григорий Ефимович, намерены в скором времени выступить в печати с какими-то сенсационными разоблачениями. Правда ли это?
- Нет, неправда... Я далек от всяких выступов... Да и на что мне это.
Незадолго до покушения почитатели Распутина, встревоженные слухами о готовящемся покушении, уговаривают его принять меры или по крайней мере приобрести пистолет.
- Я не городовой, - ответил Распутин, - и носить оружие смерти дело не моё. Оружие мира, а не смерти должен носить я. Смерти не боюсь. Напротив, буду рад, что Господь Бог прекратит мои земные страдания. Конечно, приятнее умереть не от руки злодея, да и вряд ли, чтобы кто-нибудь мог поднять на меня свою руку.
Вместе с тем готовящееся злодейство он по-своему предчувствовал и говорил своим почитателям:
- Чувствую, что вскоре придется пережить опасную болезнь, но я не боюсь. Господь страдал больше за наши грехи, так почему же и мне не пострадать за свои”.
ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО
Распутин, конечно, заблуждался, когда говорил, что не найдется человека, способного поднять на него руку. Он рассуждал по себе: “Если любишь, не убьёшь”. Но в России того времени была масса людей, живших не любовью, а ненавистью, и прежде всего ненавистью к исторической России и ко всем, кто её поддерживал. Больше всего их было в образованном обществе, которое в значительной своей части одобрило кровавый бандитский террор революционеров. Акции убийства, как правило, не осуждались, а считались вполне приемлемыми способами борьбы с представителями “реакции и мракобесия”. Как это ни странно, значительное число убийц-террористов вышло из среды священнослужителей и людей, считавших себя близкими к Церкви. Дух ненависти проникал в самые глубины национальной жизни, парализуя духовные идеалы Святой Руси.
В те тревожные предвоенные месяцы в России было немало групп людей, мечтающих о физической ликвидации Распутина. Своей неуемной деятельностью и близостью к царю Распутин ущемил интересы определенной части высших слоев госаппарата, духовенства и даже некоторых представителей Дома Романовых.
Не в меньшей степени в ликвидации Распутина были заинтересованы силы, втягивающие Россию в мировую войну - от “военной партии” при царском дворе (прежде всего Великого князя Николая. Николаевича и К°) до зарубежных поджигателей будущей бойни, от революционных кругов, мечтающих о разрушении России (Ленина и К°) до масонских членов Государственной думы (Гучкова, Керенского и К°). Каждый из этих сторонников войны помнил роль Распутина в балканских событиях, убедившего царя не участвовать в военных действиях.
Поэтому нити заговора на жизнь Распутина неизбежно тянутся к одной из этих сил.
Первая попытка физического устранения Распутина предпринимается ещё в 1912 году. “В последние месяцы моего директорства при Н.А. Маклакове, - пишет Белецкий, - когда августейшая семья находилась в Ливадии и Распутин был вызван в Ялту, от Ялтинского градоначальника, покойного генерала Думбадзе, пользовавшегося особым расположением Государя и бывшего под большим воздействием генерала Богдановича (входившего в ближайшее окружение В.к. Николая Николаевича), который протежировал Думбадзе, мною была получена шифрованная телеграмма с надписью “лично” приблизительно следующего содержания: “Разрешите мне избавиться от Распутина во время его переезда на катере из Севастополя в Ялту”. Расшифровал эту телеграмму работавший в секретарской части департамента полиции А.Н. Митрофанов, посылая мне на квартиру шифровку, предупредил меня по телефону, что телеграмма интересна. Я, подписав, препроводительный бланк, послал её срочно с надписью: “В собственные руки Н.А. Маклакову” - и затем по особому - для разговоров только с министром - телефону, спросил его: не последует ли каких-либо распоряжений, но он мне ответил, что “нет, я сам”. Какие были посланы указания Думбадзе и были ли посланы, я не знаю, но приезд в сопровождении филеров состоялся безо всяких осложнений. Этой телеграммы в деле нет, так как Н.А. Маклаков мне её не возвратил, а Митрофанов по расшифровке порвал подлинник...”
Думбадзе хотел привезти Распутина в железный замок, стоявший за Ялтой над морем, и сбросить его оттуда.
По каким-то причинам это покушение сорвалось.
Новое покушение на убийство Григория Ефимовича Распутина произошло в селе Покровском в три часа дня 29 июня 1914 года. До начала первой мировой войны оставался месяц и два дня.
Через несколько часов исправник Скатов направляет прямо в Петербург в департамент полиции телеграмму. (Хранится в ГАРФ.)
“Петербург, департамент полиции.
Три часа дня 29 июня Покровском Григорию Ефимовичу Распутину Новому, вернувшемуся Петербурга вечером накануне, улице, около его дома, куда он вышел послать телеграмму, нанесена рана живот кинжалом сызранской мещанкой Хионией Кузьминой Гусевой, 33 лет, проживающей Царицыне... Гусева задержана, преступлении созналась, заявив, приехала Покровское убить Распутина Нового религиозным побуждениям, участников не было, Гусева их тоже отрицает, проверка подозрительных Покровском более нет, здесь оказался петербургский корреспондент газеты Курьер крещеный еврей мещанин Литовцев Киевской (губернии) Вениамин Борисович ДУВИДЗОН... без паспорта удостоверения метрикой причта церкви Вилинского Воспитательного дома крещение телеграммы курьера запросил Петербургское сыскное отделение личности Дувидзона. Пострадавшему сделана операция. Наблюдает врач, рана порядочная, положение пока неопределенное. Исправник СКАТОВ “.
Архивные материалы - сотни страниц, написанных от руки и только изредка отпечатанных на машинке. Через почерки людей другой эпохи порою пробираешься как через дремучий лес. Попробуем сначала дать общую картину преступления, как она излагается в многочисленных документах, а затем приведём некоторые, наиболее важные, протоколы допросов и освещение этого дела в печати того времени.
Распутин вернулся в Покровское из Петербурга вечером 28 июня. По дороге заезжал в Ялуторовск к своим друзьям Патушинским.
29 июня около 3 часов пополудни разносчик телеграмм Михаил Распутин (родственник Григория Ефимовича) принёс телеграмму и ушёл. Григорий Ефимович, по-видимому, решил дать ответ и побежал догнать Михаила. Выйдя за ворота, он кликнул его. В этот момент к нему подошла мещанка Хиония Кузьминична Гусева и низко поклонилась. Григорий Ефимович со словами “не надо кланяться” хотел было подать ей милостыню. Гусева, воспользовавшись этим моментом, выхватила из-под платка остроотточенный, обоюдоострый кинжал и ударила Григория Ефимовича в живот. Распутин вскрикнул: “Ох, тошно мне”, побежал по улице от дома примерно на 108 шагов. Гусева преследовала его с кинжалом в руках. Григорий Ефимович на бегу схватил с земли палку и ударил Гусеву по голове. На помощь подбежал народ и задержал преступницу. Один из крестьян, Степан Подигивалов, сильно толкнул Гусеву так, что она упала левой рукой прямо на кинжал, ранив себя ниже кисти. Гусеву сразу же арестовали и отправили в каталажку Покровского волостного правления.
Распутину оказали срочную помощь врачи Иевлева, Высоцкий и хирург Владимиров. Операцию провели прямо в доме Распутина. Хотя она прошла успешно, у врачей не было полной уверенности, что Распутин выживет. Они не могли определить, ранены или нет тонкие кишки.
Вернёмся к первым часам покушения. Распутина с большой осторожностью перенесли домой. Когда очевидец вошёл в полутемную комнату, в которой находился уже перевязанный фельдшером Распутин, “здесь творилось нечто невообразимое”.
Дети и близкие Распутина плакали, суетились и все добивались, кого бы из врачей вытребовать из Тюмени.
Тут же присутствовал бледный, растерянный урядник. Распутин лежал в беспамятстве.
“Часа через 2 с половиной он очнулся и узнал очевидца.
- Как вы себя чувствуете? - спросил я.
- Плохо... - отвечал Распутин. - Какая-то баба меня пырнула. Это... по проискам проклятого Илиодора... Удивительно... И за что такая напасть? Но, Бог даст, я выживу... Буду здоров...”
Очевидец стал успокаивать раненого. Сказал, что послана телеграмма врачей в Тобольск и Тюмень.
Вскоре Распутин снова впал в беспамятство. Так продолжалось два дня. Когда раненый приходил в себя, с ним беседовали врачи, исправник и работники прокуратуры.
В этом состоянии он даёт свои первые показания.
ПОКАЗАНИЯ ГРИГОРИЯ РАСПУТИНА
“Зовут меня Григорий Ефимович Распутин-Новый, 50 лет, православный, крестьянин с. Покровского, где и живу, малограмотный, под судом не был, показываю:
Вчерась после обеда, часа в 4 дня, я побежал дать телеграмму и вышел за ворота своего дома на улицу; вижу, ко мне от правой калитки наших ворот подошла незнакомая мне женщина с завязанным ртом и лицом так, что видны были одни лишь глаза (как её зовут, не знаю), с поклоном. Я приготовился ей дать милостыню и вынул из кармана портмоне. В этот момент у неё блеснул в руках предъявляемый мне кинжал (был предъявлен по просьбе потерпевшего Григория Распутина-Нового кинжал и бывшая на нём одежда 29 сего июня), и она им меня один раз ткнула в живот около пупка, и я почувствовал, что из меня полилась кровь; сделала она это молча, а раньше как бы спросила у меня милостыню, и я её принял за прошателъницу. Я бросился от неё бежать по улице к нашей церкви, поддерживая обеими руками рану на животе.
За мной побежала и эта женщина с кинжалом, и мы добежали до моста Дорофеевых. Собрался народ, и меня не стала резать эта женщина. Её я не видел в жизни ни разу и каких-либо столкновений и дел с ней у меня не было. Она меня хотела убить, а не ранить и не побежала бы за мною, когда бы меня хотела только ранить. Я думаю, что она была подослана убить меня Илиодором Труфановым, так как он на меня имеет все подлости; других доказательств моего подозрения на Илиодора в участии и покушении на убийство я не имею. Его я только подозреваю, сумлеваюсь. Я считаю ненормальным, когда он отрекся от Бога, от Церкви святой.
Я четыре года назад был у Илиодора в Царицыне. Он меня встречал с толпами народа и говорил про меня проповеди о моей жизни. Я жил с ним дружно и делился с ним своими впечатлениями. Его я выручал, а когда перестал выручать, он провалился. Он на меня писал жалобы в Святейший Синод и посылал обо мне телеграммы. Сазонову, министру иностранных дел, где писал, что он погибает; телеграммы эти были адресованы ко мне, а читали их сазоновские, так как я человек безграмотный. Наша распря пошла из-за того, что я не пускал его по Волге с богомольцами и был против выдачи ему денег на газету “Гром и молния”. Был Илиодор у меня года четыре назад в Покровском, где похитил важное письмо, которое и передал высшим властям. Больше показать ничего не имею. Прошу протокол мне не читать, потому что я не люблю слушать мной продиктованное”.
Во время дачи показаний Распутин неоднократно впадал в беспамятство.
Рана была очень опасной, и врачи считали, что Распутин, возможно, не выживет, в газетах уже стали появляться сообщения о его смерти. Григорий Ефимович готовился к смерти и сам вызвал священника, который причастил его.
Основания для опасения были серьезные. При судебно-медицинском освидетельствовании Григория Ефимовича Распутина, произведенном 4 июля, у него в области живота на середине между пупком и лобком обнаружена косвенно продолговатая рана длиной в два сантиметра и шириною по середине в один сантиметр; края раны ровные, концы острые, в глубине раны свертки крови, рана проникает в брюшную полость; в глубине раны на брюшине после сделанной ночью, 29 июня, операции наложены швы. По объяснению проводившего операцию врача Владимирова ранения кишок не оказалось, а на брыжейке был найден небольшой порез; по своему характеру рана отнесена к разряду тяжелых, опасных для жизни.
3 июля Распутина перевозят на пароходе “Ласточка” в Тюмень. На пароход несли очень осторожно. Но и здесь не обошлось без неожиданности. Предлагали нести на носилках. Но кому-то из домашних пришло в голову испытать их прочность. На приготовленные носилки лёг сын Григория Ефимовича. К ужасу всех, носилки сломались. В квартире поднялся неистовый плач и крик. Начали делать новые, которые оказались уже более подходящими. На них отнесли старца на пароход. Рядом с носилками шли жена и дети. На улицу вышло все население Покровского. Перед отходом парохода был отслужен молебен о благополучном путешествии. Пароход отвалил от берега под звон колоколов. Берега были запружены крестьянами не только из Покровского, но и из других близлежащих селений.
Тем временем в Тюмени тоже ожидали приезда Распутина. Возле пристани собралась масса народа. Так как пароход запаздывал, в толпе начали распространяться тревожные слухи о смерти старца. Была отправлена срочная телеграмма с запросом. Немного времени спустя пришла телеграмма, подписанная сопровождавшим Распутина врачом Владимировым: “Ждите, сегодня будет в Тюмени, самочувствие хорошее”.
В Тюмени Распутина привезли в городскую больницу, где врач Владимиров произвёл вскрытие брюшной полости. Операция была произведена удачно. Но вместе с тем было установлено, что задета и поцарапана брыжейка, а значит сохранялась опасность рокового исхода.
В тюменской больнице Распутин пролежал до 17 августа. Здесь его окружили вниманием и заботой. Кроме жены и детей, за ним постоянно ухаживали его друзья Патушинские и Стряпчевы. Приезжали епископ Варнава и Мартиниан. Во многих местах совершались молебны. В Москве молебны о здравии Распутина были у Иверской Иконы Божьей Матери, в Чудовом и Новодевичьем монастырях и др. Со всей России Распутину идут сочувственные письма и телеграммы. Русский богатырь борец И.М. Заикин прислал Распутину телеграмму: “Молю Бога об укреплении вашего душевного и физического здоровья”.
Слухи о смерти Распутина породили массу новых фальшивок. Газеты “Петербургский курьер”, “Утро России” объявляют о том, что Распутин вёл род дневника. Эти записки, под заглавием “По Божьему пути”, составлялись специально приглашенным лицом, не безучастным к занятию журналистикой, из духовного звания, давнишнего знакомства и репетитора сыновей одной сановной дамы.
Газеты публикуют массу выдуманных подробностей. “В этот дневник, который велся нерегулярно, а время от времени, заносились самые разнообразные данные: как о состоянии здоровья автора и членов его семьи, так и о встречах, впечатлениях, приёмах, подношениях, путешествиях Распутина и его близких”.
Газетчики выдумывают несуществующую беседу с Распутиным, во время которой он якобы отвечал на вопрос: “Опубликует ли он свои записки?”
“Нет, как можно, нельзя, - возразил