Xreferat.com » Рефераты по истории » Страстотерпец великодержавия

Страстотерпец великодержавия

Меньшикова, если не Гурлянда, колчаковщины! Чудно. Спета ли песня? <...> Уехать на Восток, оттуда кругом — на юг России, оттуда — в Москву! Вот бы счастье, даже не верится... А потом — да здравствует Советская Россия!" После бегства из Иркутска Устрялов провел в Чите три бессонные ночи и дня, их плодом, видимо, и стал первый манифест национал-большевизма интервью "Перелом", помещенное в харбинской газете "Вестник Маньчжурии" 1 февраля 1920 г.

Устрялов не был единственным "контрреволюционером", осознавшим, во-первых, неслучайность и органичность Октябрьского переворота, а, во-вторых, неизбежность перерождения его вождей из разрушителей государства в строителей империи. Еще задолго до 1917 г. друг и издатель Розанова П.П. Перцов предсказывал "национализацию" русской революции и появление у нее своего Наполеона, обращая особое внимание на "алых". Член Главного совета Союза русского народа Б.В. Никольский в письме поэту Б.А. Садовскому от 21 апреля 1918 г. писал, что большевики "поистине орудие исторической неизбежности", что они выполняют "всю закладку объединительной политики по нашей русской патриотической программе", предсказывая в скором будущем установление "цезаризма" (22). Волошин в статье 1920 г. "Россия распятая" уверенно констатировал: "Советская власть, утвердившись в Кремле, сразу стала государственной и строительной <…> наметились исконные пути московских царей — собирателей Земли Русской, причем принципы Интернационала и воззвания к объединению пролетариата всех стран начали служить только к более легкому объединению расслоившихся областей Русской империи. <…> Большевики принимают от добровольцев лозунг "За единую Россию" и, в случае своей победы, поведут ее к единодержавию" (23). В первом номере журнала Струве "Русская мысль" за 1921 г., вышедшем за границей, появилась статья В.В. Шульгина "Белые мысли", вошедшая затем в его книгу "1920", где, в частности, делалось предположение, что "Красным только к а ж е т с я, что они сражаются во славу "Интернационала"… На самом же деле, хотя и б е с с о з н а т е л ь н о, они льют кровь только для того, чтобы восстановить "Богохранимую Державу Российскую"", что "в стане Красных <...> окрепла Белая мысль" и потому "восстановление России придет через красное Бессмыслие" (24).

Настроение, как видим, витало в воздухе… Но только Устрялову удалось превратить его в цельную и законченную идеологию. Кроме идеи советского термидора, в нее входила и новая концепция государства. Ранее правоверный либерал, профессор-юрист заявил себя теперь убежденным отрицателем всей системы "формальной демократии" и сторонником авторитарной, "харизматической" и "идеократической" власти. Именно она, полагал он, адекватна современному моменту истории. Поворот этот, впрочем, уже давно назревал в сознании преданного поклонника Ницше, еще зимой-весной 1918 г. писавшего, что "разогнанное Учредительное собрание было ничуть не лучше большевиков, пора уже признать: во многом оно было хуже их", что "государственно-правовая идеология должна быть в корне пересмотрена в духе отказа от иллюзий чрезмерного демократизма". Теперь же его главными авторитетами становятся такие враги "всего передового и прогрессивного" как Жозеф де Местр и Константин Леонтьев — столпы европейского и русского традиционализма. Он не только обильно их цитирует, но и во многом перенимает саму логику мышления "пророков реакции". Так, например, у де Местра заимствуются мысль о том, что не вожди революции управляют ею, а она — ими, "в качестве простых орудий", и скандальное оправдание крови как удобрения истории. Прославление большевиков — объединителей России также имеет аналог у автора "Рассуждений о Франции", писавшего то же о якобинцах: "Революционное правительство закаливало душу французов в крови; оно ожесточало дух солдат и удваивало их силы диким отчаянием и презрением к жизни, похожим на бешенство <…> это чудовище мощи <…> было одновременно и ужасной карой для французов, и единственным способом для спасения Франции. <…> Когда ослепленные мятежники декретируют неделимость Республики, понимайте, что Провидение провозглашает неделимость королевства" (25). Что же до Леонтьева, то его идею "социалистической монархии" следует признать непосредственным предварением национал-большевизма. Среди будущих путей России автор "Византизма и славянства" видел и возможность "взять в руки крайнее революционное движение": "Итак, да здравствует "грядущее рабство" (так Г. Спенсер называл социализм. — С.С.), если оно разумно "развитое Россией", ответит на очередные запросы истории и поставит нас, наконец, и умственно, духовно, культурно, а не политически только во главе человечества" (26). Утверждается Устрялов и в вере в особый исторический путь России, столь нехарактерной для западников-кадетов, подкрепляя ее ссылками на славянофилов, В.Ф. Одоевского, Герцена, Достоевского, Блока… Привлекаются в союзники и западники, но такие как Пестель — государственники-централисты. В начале статьи я сопоставил Устрялова с Герценым и Катковым. Вполне можно сказать, что национал-большевизм есть синтез герценовского "русского социализма" и катковского великодержавия.

Присматриваясь к двум воплощениям "идеократии" в ХХ столетии — фашизму и большевизму — Устрялов в целом отдавал предпочтение последнему. Во-первых, потому, что русская революция представлялась ему "явлением несравненно более грандиозным, "эпохальным", оригинальным и поучительным". Во-вторых, потому, что фашизм есть рецидив язычества, а в большевизме "нельзя <…> не заметить подспудного действия неиссякаемых христианских энергий". Наконец, Николай Васильевич, называя себя националистом, никогда не болел расизмом, будучи прежде всего имперцем, и здесь большевизм ему также оказался ближе. Но при всем при том, он видит и в фашизме много черт, достойных внимания: иерархический дух, создание различных форм социальной солидарности в виде профессиональных корпораций, учет органического характера социальных процессов и т.д. Включение этих элементов в советскую практику было бы, по его мнению, удачным синтезом двух "идеократий". Не знаю, читал ли Сталин "Путями синтеза", но действовал он, особенно после Победы, совершенно в духе "устряловских" рекомендаций… В экономической области мыслитель до 1930 г. был приверженцем нэпа, надеясь на постепенное возвращение к частнохозяйственной системе, при сохранении за государством ключевых позиций.

В 1921 г., с выходом сборника "Смена вех", у Устрялова вроде бы образуется большая группа единомышленников, в распоряжении которой имелись журналы, газеты и связи с Советской Россией, где также возникли сменовеховские кружки и издания. Любопытно, что большинство заграничных сменовеховцев, как и сам "отец-основатель", были кадетами. Вряд ли это случайно. Что-то в кадетской психологии было имманентно компромиссу с большевиками, прежде всего, конечно, государственный патриотизм. Не забудем: большевикам пел аллилуйю Н.А. Гредескул, добровольно пошли с ними на сотрудничество Н.Н. Кутлер и С.Ф. Ольденбург, "сам" Милюков завершил свою политическую карьеру панегириком Сталину, испытывал постоянные позывы к соглашательству В.А. Маклаков, склонялся к "примиренчеству" Новгородцев, даже у Струве были минуты колебания на сей счет, наконец, из околокадетских кругов вышли родственные национал-большевизму евразийцы… Самый же яркий пример, позиция бывшего члена ЦК партии Народной свободы академика В.И. Вернадского, писавшего в 1936 г. сыну-историку: "Я лично думаю, что Сталин — настоящий государственный человек. <…> После 1934 года огромный положительный сдвиг <…> Страна в целом, несомненно, растет, работает и учится. <…> Мне кажется, революция кончилась победой коммунистов, но в очень многом переродившихся. <…> Безумие и преступление делают те слои эмиграции, которые готовы разрушить коммунистическое — русское по существу государство — хотя бы с помощью немцев и японцев и потерей территории, которая сейчас охватывает как целое" (27). Здесь не только общий настрой, но и отдельные формулировки совершенно "устряловские", но следует заметить, что пишется это человеком, живущим не в Зарубежье, а в СССР, — важное подтверждение правильности установок "харбинского одиночки".

Но вернемся к сменовеховству. Часто пишут об Устрялове, как о его лидере, что неверно, по существу. Во-первых, живя в Харбине, Николай Васильевич не мог реально участвовать в руководстве движением, центр которого находился в Европе. Во-вторых, и это главное, имелись и принципиальные идейные разногласия. "Когда двое говорят одно и то же, это не одно и то же". И Устрялов, и Ключников с К° признали Советскую власть русской национальной властью, но сменовеховцы приняли ее как таковую, в наличном виде, автор же "Борьбы за Россию" полагал, что она должна еще пройти длительную эволюцию. Были и расхождения чисто тактические: сменовеховцы поторопились сделаться откровенными слугами нового режима, а Устрялов долго и упорно "держал дистанцию", щепетильно оберегая свою независимость. Время показало, что он был прав. "Это очень поучительный пример того, — отмечает Агурский, — как компромиссы и поиск популярности снижают влияние того или иного течения. Левые сменовеховцы оказали лишь ограниченное влияние, в то время как Устрялов вошел в советскую историю как первостепенная величина" (28).

Еще 27 сентября Николай Васильевич записывает в дневнике: "Идеологических позиций национализма сдавать нельзя, и "примирение" с большевизмом может быть только тактическим. <…> Большевизм, как таковой, все-таки обречен ("эволюционно" или нет — тут это уже не существенно), и нельзя связывать себя с ним органически ("приятие нового"), — нужно смотреть дальше и поверх него. Революцию надо углубить и тем самым преодолеть. Нельзя не скрывать от себя, что духовная физиономия большевизма бедна и убога (луначарская культура, марксова борода). Лишь в плоскости чистой политики можно ориентироваться на него, оставаясь в то же время непременно вне его. Нужны новые "Вехи", внутренно связанные с прежними". 14 февраля 1922 г. он выговаривает Ю.Н. Потехину: "Ваш журнал ("Смена вех") рискует совершенно потерять самостоятельную физиономию и превратиться во второе издание Иорданских и прочих неинтересных излагателей большевизма. Не было ни одной статьи, разграничивающей сменовеховцев от большевиков со всею ясностью. Между тем это необходимо и вполне возможно, не теряя большевистских симпатий: пример со мною налицо. Нам нужно уловлять интеллигентские души, а Вы их отталкиваете явным "большевичничаньем"… Ради Бога будьте тактически осторожны, иначе мы пропадем, как ценное явление, растворившись в вываренных большевиках. В эмиграции (да и в интеллигентской России) нас будут слушать только тогда, если мы станем на патриотическую (хотя бы и не великодержавную) и некоммунистическую точку зрения и будем себя вести независимо (хотя бы и вполне лояльно) по отношению к большевикам. Нужно быть реальными политиками". 28 июля того же года мыслитель доверяет дневнику резко критический отзыв на новый манифест сменовеховства — книгу Ключникова "На великом историческом перепутье": "Хотя она и посвящена мне, но всю ее концепцию я ощущаю, как нечто глубоко мне чуждое, несоизмеримо далекое. Больше того: книга эта просто представляется мне неудачной, неинтересной. Основная схема ее, до уродливости искусственная и натянутая, в то же время идейно убога. "

Мораль, право, политика — мировой консерватизм, мировой либерализм, мировая революция — Германия Вильгельма, Америка Вильсона, Россия Ленина". Философские рассуждения о морали, праве и политике совершенно кустарны, — даже трудно поверить, что они принадлежат человеку, прошедшему философскую школу. <…> Особенно поверхностен и, признаться, неприятен "очерк" истории русских царей на трех страничках, отдающей уже вовсе бешеным тоном демагогических макулатурных брошюрок. Выдержан банальный интеллигентский стиль в очерке истории русской общественной мысли, причем миросозерцание К. Леонтьева названо "махровым обскурантизмом". Недурна, правда, характеристика Ленина ("Ленин равняется Марксу, помноженному на Бакунина, плюс Пестель"), но она затем превращена в безоговорочный панегирик и абсолютную апологию большевизма в его теории и практике. Тем самым "сменовехизм" превращается в определенное идейное "обращение", совершенно утрачивает самостоятельный облик, становится простым эхом коммунизма. Печальная картина!…" 8 сентября 1923 г. Устрялов напоминает Потехину, "что революция есть прежде всего великое несчастье, а социалистическое правительство в России — правительство немножко (или даже достаточно) помешанных". Наконец, 24 августа того же года он подводит неутешительные итоги: "Ключников рассказывал, что и первый, пражский сборник готовился в обстановке достаточно неприглядной. Потехин, которому было поручено "препарировать" для сборника мою статью, состряпал будто бы нечто настолько неудачное, что Ключникову самому пришлось всю эту работу проделывать снова. Чахотина нужно было долго уговаривать, убеждать написать статью. Он упирался, торговался за фразы, написал коряво и жалел, что втравился в это предприятие. Бобрищев-Пушкин, если угодно, милый человек, но неврастеник, человек "с зайчиками в мозгах" и спутник вообще весьма ненадежный. Лукьянов, прежде в письмах ко мне столь восхвалявшийся, теперь аттестовывается, как мелкий человек, любитель пожить и выпить, очень скоро после "Смены Вех" клюнувший на удочку заграничной большевистской агентуры. Словом, компания, наводящая на грустные размышления. <…> "Смена Вех" — парижский журнал — издавалась, оказывается, уже под непосредственным контролем большевиков, чувствовавших себя хозяевами журнала. Большевики давили слева. Усиливаясь, становились все более надменными. Сменовеховский лимон выжимался довольно быстрым темпом. Сначала к "движению" присматривались, считались с ним. Маклаков даже писал Ключникову; интереснейшее письмо, без имени автора, с ответом адресата было напечатано в одном из первых номеров журнала. Перспективы были благоприятны. И скоро все пошло прахом… Да, слабые люди". (Все цитаты — ГА).

Принято считать, что сменовеховцы были, все как один, продажными людьми, банальными платными агентами ГПУ. Думаю, что в отношении большинства из них это несправедливо. Дело, по-моему, в другом — в прискорбном отсутствии у них рационального мышления, они просто физически не могли вынести той сложной диалектики, на коей основывалась позиция харбинского мыслителя. Да, кажется, они и вовсе не были мыслителями, равно как и политиками. "Держать дистанцию", "разграничиваться", "вести себя независимо", — это требует огромной выдержки и расчетливости, русскому человеку нелегко дающихся. "Коль любить, так без рассудка…", — забыли, правда, что любовь-то безответная… Так или иначе, но Устрялова и ключниковцев надо как-то терминологически развести. Это делалось еще и в 20-х гг.: "правое" и "левое" сменовеховство, "сменовехизм" и "наканунство" и т. д. Мне кажется, во избежание путаницы, лучше всего сменовеховцам оставить "сменовеховство", а за устряловской линией закрепить "национал-большевизм".

После позорного краха сменовеховства "харбинский одиночка" так и не обрел новых сподвижников. Пытался сойтись с евразийцами, чьи идеи ему импонировали, некоторые из них (особенно Сувчинский) были тоже настроены на союз. Но непримиримая позиция Н.С. Трубецкого, не желавшего и слышать ни о каком национал-большевизме, сделала его невозможным (29). В начале 1930-х гг. Устрялов стал сотрудничать с "национал-максималистами" Ю.А. Ширинского-Шихматова и другими карликовыми "партиями", группировавшимися вокруг парижского Пореволюционного клуба и журналов "Утверждения" и "Завтра". Эти в общем симпатичные ему молодые люди наивно полагали, что смогут сами направлять ход событий в СССР, и на трезвый скепсис Николая Васильевича смотрели как на старческое брюзжание. Что ж, одиночество — естественный удел "свободных умов"…

А что на родине? Отклик безусловно был, но, думается, прежде всего не у левых московских сменовеховцев вроде И.Г. Лежнева или В.Г. Тана-Богораза, а у тех самых честных госслужащих "из бывших", которым было необходимо как-то идейно обосновать свое "соглашательство". Но, к сожалению, письменными отзывами этих читателей мы не располагаем: "Они не пишут статей, они не шлют телеграмм…" Зато в архиве мыслителя сохранилось письмо комсомольца, студента Горной академии (1925), который подтверждает: "советы перерождаются" (30). "Верхи" же сначала сменовеховство приветствовали, сам знаменитый сборник был официально переиздан в РСФСР, "Правда" дала положительную рецензию на "Борьбу за Россию". Большевики использовали своих неожиданных попутчиков как средство разложения эмиграции, а потом за ненадобностью выбросили. Но с Устряловым этот номер

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: