Проблема культурно-исторических взаимоотношений Москва-Петербург и их отражение в социально-философских, публицистических и художественных текстах
Таким образом, вещественная личность государства получает решительную и определенную деятельность, свободную от всякого внутреннего волнения, и в то же время бесстрастное и спокойное сознание души народной, сохраняя свои вечные права, развивается более и более в удалении от всякого временного интереса и от пагубного влияния сухой практической внешности» /47/.
Мы видим, что А. Хомяков не согласен с П. Чаадаевым говоря, что движение на Запад не было действием воли народной. Петербург он считает городом правительственным, а Москву – городом народным.
Введи цитату в текст! «История России, представляет три, довольно резко отделенных периода. Первый есть период Киевской Руси. Тогда уже великая наша земля представляла сильные начала единства: единства веры и церковного управления, и единства правящего рода. Род признавал главою своею старшего из своих членов, сидящего «во стольном городе, во Киеве»; ему подчинялись младшие, и в этом подчинении заключалось политическое единство. Русская земля была тогда союзным государством. Это время уделов. Но внутренние единство земли еще не существовало, не проникало в его организм. Рыхла связь между областями. Нужда в общей Русской речи еще не могла быть сознаваема. Законы внутреннего развития и уроки, данные нам внешним, приготовили начало нового полного единства. Выступила на историческое поприще Москва. Под свой стяг стянула она мало помалу всю Великую Русь; в ней узнали свою силу наши предки, Русь прежних веков. До Москвы Русь могла быть порабощена, Русский народ мог быть потоптан иноземцем. В Москве узнали мы волю Божию, что этой Русской земли никому не сокрушить, этого Русского народа никому не сломать. Слово Московское сделалось общим Русским словом».
Таким
образом, автор
признает за
Москвой объединяющее
начало. Далее
он говорит, что
с началом XVIII-го
века наступает
новая эпоха.
Государственная
власть переместилась
в другую область,
область новую.
«Старина
обратилась
в воспоминание,
прошлое прошло»
/47/.
Хомяков удивляется по поводу того, что все европейские страны имеют одну столицу, а Русская земля имеет две столицы. Одну он называет государством (Петербург) а другую «жизнью народной» (Москва).
«Наши мыслительные соседи, Немцы, уже заметили и внесли в науку, как несомненное деление права на право личное, право общественное и право государственное. Деление права соответствует, без сомнения, делению самих жизненных отправлений, трем областям деятельности: частной, общественной и государственной. Между первой и последней, т.е. между частной и государственной лежало бы бездна, если бы эта бездна не была наполнена общественной деятельностью. В целом мире все сферы деятельности частной одинаковы и одинаково бесцветны: для нее совершенно все равно, какое государство ее охраняет и обеспечивает, только бы охраняла и обеспечивало. Не такова деятельность общественная. Выходя из жизни частной, она выражает все оттенки, и особенности земли и народа и обуславливает государство, делая его таким, а не иным; она дает ему право, она налагает на него обязанность быть самостоятельным, выделиться и других государств. С ее уничтожением, если бы такое уничтожение было возможно, государство теряет всю свою силу; оно падает и не может не падать, потому что уже не имеет причины быть, потому что собственно – личное деятельность всегда равнодушна к охраняющему ее государству, лишь бы охраняла ее. Она должна пасть по справедливости, потому что человек, лишенный одного из законных своих наследий, - жизни общественной, - будет естественно примыкать к какому-нибудь другому государству, в котором она свое наследие находит вполне: ибо, в своей частной деятельности, человек есть только лицо опекаемое или оберегаемое, в жизни же общественной – он зиждетель, и в известной мере деятель и творец исторических судеб» /47/.
Однако государство так же оказывает влияние на общественную деятельность. «Государство, внешнее выражение живого народного творчества, охраняет его от всякого внешнего насилия, от всякого внутреннего временного потрясения, могущего нарушить его законный и правильный ход. Без него область деятельности общественной была бы невозможна; ибо она была бы беззащитною перед напором других народов, вооруженных государственными силами, и невозможною внутри самой себя, потому что, по несовершенству человеческому, она бы постоянно нарушалась всякими личными злыми страстями, требующими принудительной силой для своего укрощения, между тем как сама область общественной деятельности, по своему коренному характеру, есть только область мысли, мира и добровольного согласия. И так, говорю я, свято и высоко призвание государства, хранящего жизнь общественную и обуславливающую ее возможность. Как живой органический покров охватывает оно ее, укрепляя и защищая от всякой внешней невзгоды, растет с нею, видоизменяясь, расширяясь и прилаживаясь к ее росту и к ее внутренней видоизменениям. Чем более в нем мудрости и знания своих собственных выгод и своего собственного значения, с тем большею чуткостью слышит оно, с тем большею ясностью видит оно все разнообразия жизни общественной, с тем большею гибкостью прилаживается оно к ее формам и к ее историческому росту, охватывая ее как бы живою бронею и постоянно укрепляя ее живыми силами. Таково отношение государства в жизни общественной, - государство его нормальном и здоровом развитии. История учит нас, что в болезненных явлениях, предшествующих падение народов, эта деятельность извращается и ищет какого-то развития отдельного, враждебного народной жизни и, следовательно, невозможного. Живой покров обращается в какую-то сухую скорлупу, толстеть и по-видимому крепнуть от оскудения и засыхания внутреннего живого ядра; но в то же время он действительно засыхает, дряхлеет и, наконец, рассыпается при малейшем ударе. Это какой-то исторический свищ, наполненный прахом сгнившего народа. В других органических формах мы замечаем, что область частной деятельности, рассыпанная в ровной мере по всему пространству государства, не требует и не может иметь центра. Область деятельности государственной необходимо требует крепкого сосредоточения, и оно имеет его на Руси. Почтительно скажем мы об нем: «ему же честь, честь». Наконец, духовная деятельность общества, развиваясь, созидает себе местные центры, и потом, для полного своего собора, для полной мысленной беседы, совокупляется в одно живое сосредоточение. Мне кажется, что такова Москва, таково ее живое и официально – признанное значение. Вот почему сохраняет она свое имя столицы». Цитата не введена и не завершена!
Именно в Москве, по его мнению «постоянно совершается серьезный размен мыслей, в ней созидаются формы общественных направлений. «Конечно, и великий художник, и великий мыслитель могут возникнуть и воспитаться в каком угодно углу Русской земли; но составиться, созреть, сделаться всеобщим достоянием, мысль общественного может только здесь. Русский, чтобы сдуматься, столковаться с Русскими обращается к Москве. В ней, можно сказать, постоянно нынче вырабатывается завтрашняя мысль Русского общества» //.?
В качестве подтверждения своим словам он приводит в пример наше просвещение. Все убеждения, по его мнению, более или менее охватывавшие нашу жизнь, возникали в Москве. Хомяков считает интересным тот факт, что везде общественное сосредоточение совпадает с центром государственным, у нас же нет; или иначе: везде одна столица, а у нас две.
«Москва не может соперничать ни с одной из столиц Европы. Она, город невеселый; но эта внешняя не веселость столичной жизни не имеет ничего общего с истинною, светлою, внутреннею веселостью жизни разумной: она собственно принадлежит только столицам и никогда не может принадлежать всему народу, всей стране, какой бы то ни было. Москва может обойтись без того, без чего обходится Русская земля. Правда и то, что постоянная тревога жизни практической будит мысль и дает ей какую-то особенную бойкость и подвижность» /47/. ?
Таким образом, автор пытается донести до читателя, что Москва играет, огромное значение для Русской земли. Это город – общественного сосредоточения, а значит город, который несет в себе объединенное начало.
«Москва не перестала и ни когда не перестанет быть общественной столицей Русской земли». ?
В публицистике также довольно активно обсуждалась данная тема. В 1847 году Хомяков в статье «О возможности русской художественной школы», отстаивал идеи народности русского художества, полемизировал с Белинским: «Петербургские журналы объявляет во всеуслышанное, что народность не в бороде и не в зипуне», однако не доказано, что фрак разумнее или удобнее зипуна». К. Аксаков, резко критиковал опубликованную в петербургском сборнике «Вчера и сегодня» повесть князя ? Одоевского «Сиротинка», демонстрировавшую превосходство «питерского воспитания над деревенским»: люди, «которые, будучи одеты в европейское платье и, заглянув в европейские книги, выучившись болтать на чужом языке и приходить, как следует, в заемный восторг от итальянской оперы, подходят с указкою к бедному необразованному народу» /18/.
Особый интерес представляет позиция В. Белинского. Первые впечатления о столице критик иронически описал в письме Боткину. «Питер – город знатный. Нева – река пребольшущая, а петербургские литераторы – прекраснейшие люди после чиновников и господ офицеров. Мне очень, очень весело…» И далее, рассуждал как истинный москвич: «Да и в Питере есть люди, но это все москвичи, хотя бы они и в глаза не видали белокаменной. В Питере только поймешь, что религия есть основа всего и что без нее человек – ничто, ибо Питер имеет необыкновенное свойство оскорбить в человеке все святое. Но все же Белинский не мог устоять перед эстетическим обаянием города: «Невский проспект – чудо, так что перенес бы его да Неву, да несколько человек в Москву». ?
Во второй половине XIX века публикуется ряд работ, в которых также затрагивается вопрос о деятельности Петра Великого и обнаруживается явное противопоставление Петербурга Москве.
В 1869 году в Москве выходит книга И. Данилевского «Россия и Европа». Прямой оценки городов Данилевский не дает, однако резко критическое отношение его к культурной политике Петра прослеживается. В результате этой деятельности, по мнению автора, не выросло ничего ни своего, ни чужеземного. Данилевский не приемлет новые формы архитектуры, живописи и выражает типично славянофильское восприятие - точнее, неприятие Петербурга.
Также довольно критично отнесся к Петербургу и другой московский мыслитель конца XIX века – Н. Федоров. Его главная идея - воскрешение отцов - была не просто фантазией, но доведенным до крайности традиционализмом, поклонением прошлому, к которому человечество «должно возвратиться». Верность традициям он считал национальной особенностью русского народа, а прогресс - приметой цивилизации. Отсюда и различия между Москвой – «органом падшей Византии» и Петербургом – «органом прегордого Запада». Ошибка петербургского периода заключалась в том, - разъяснил философ, - что он свободу поставил на место долга к отечеству, который в прошлом состоял в военной защите Европы от нашествия с Востока, а ныне – в «превращении кремлей в музеи» для воспитания людей в духе преданности заветам отцов при «устранении самих причин и поводов к войнам». ? Как мы видим, общим в этих концепциях является противопоставление Москвы и Петербурга как символов истинного и ложного путей развития отечественной культуры, попытка закрепить за Москвой или Петербургом знак или «правильного», или «неправильного» движения и осуществления своего национального пути, специфики национального характера.
Таким образом, мы можем говорить о том, что, антитеза Москва-Петербург набирает широкий оборот в русской философской и публицистической мысли XIX века. В лице Москвы и Петербурга спорили две школы: славянофилы (московская) и западники (петербургская). За Москвой признавалась сила «охранительная», традиционная, за Петербургом – преобразовательная, цивилизационная. Проблема Москва-Петербург стала ключевой в осмыслении прошлого и будущего России. Славянофилы пророчили Петербургу скорую гибель, обвиняя его в противовес Москве в европеизме и отходе от народа. Западники же наоборот попытались взглянуть на основание Петербурга и деятельность Петра как на естественный, органичный процесс, спасительный для всей России. Данный спор подготовил основательную базу для дальнейшего осмысления социокультурной и исторической роли городов в культурной жизни России.
1.2. Москва - Петербург в современной культурологической мысли
В
культурологических
науках
существует
значительное
количество
работ
посвященных
Москве и Петербургу.
Попробуем
обратиться
к двум наиболее
известным
работам, которые
в
какой-то мере
отражают
культурологический
аспект проблемы.
Автором первой
работы является
К.Г. Исупов,
который пытается
проследить
эволюцию образов
Москвы и Петербурга
в русской культуре
XVIII-XX веков. К. Исупов
интегрирует
в своем исследовании
различные
работы
писателей,
публицистов
посвященных
проблеме
Москва-Петербург.
? откуда взялся? Бицентризм по его мнению не является исключительным свойством отечественной истории. Это, скорее, норма, в которой отражена диалогическая природа всякого подлинно культурного исторического пространства: «Как «Мюнхен/Берлин» для Г. Гейне или «Любек» для Т. Манна, так и Москва/Петербург для бесчисленного множества русских авторов оказались кардинальной жизненной осью: типом мировоззрения, формой культуры, мировоззренческим итогом выбора, стилевым поведением, религиозной и этноязыковой доминантой» /17/. Или так вводится цитата, или: после нее», - пишет (утверждает и тд.) автор работы, полагает исследователь.
Историко- культурная интрига соперничества двух русских центров состояла в глубоко творческом характере их партнерства. Естественно растущая Москва противостоит в мире ценностей русской культуры рационально организованному Петербургу. Антитеза органического и неорганического, в контексте которой разворачивается почти трехвековой диалог столиц, отразилась в описании Москвы и Петербурга. В частности Петербург, был отнесен апокалиптикой. Она стала ведущим смысловым элементом «петербургского мифа».
Репутация беззаконного града накапливалась постепенно и ближайшим генетическим образом связана с восприятием Петра I как Антихриста. Беспрецедентная реформация социального уклада, крушение традиционных картин мира и мира религиозных ценностей, резко изменившееся качество исторического времени (оно катастрофически убыстрилось), – эти следствия дела Петрова вполне естественно активизировали архаический стереотип «подменного» царя, государя-самозванца. Мифология самозванства, которой раскольники отреагировали на новации Петра Великого, целиком вошла в ценностный мир новой столицы, отмеченной сатанински чуждым обликом.
Чем чаще припоминали москвичи о Москве – Третьем Риме, тем больший ужас внушала с дьявольской помощью из ничего возникшая новая столица, грозившая обернуться Римом Четвертым. В борьбе за «римские» приоритеты Москва со временем обретает новую мифологию, - контексты «Города-Феникса», в котором осмыслялась в XIX веке послепожарная Москва. Восстающая из пепла Москва надолго заняла внимание всего мира, как отметил Герцен в памфлете «Москва и Петербург». Москва осмысляется как «Город-Феникс», то есть город, способный к восстанию из пепла, и в этом бесконечном возрождении имеющий харизматическую, божественную отмеченность. Контрастным фоном для Москвы – Города-Феникса – служит прочно установившаяся за Петербургом мифологема Обреченного Града. Дать пояснение, что такое обреченный град.
Также можно вспомнить еще об одном ценностном стереотипе мирового города, в котором осмысляется Петербург: он носитель «цивилизации» как энтропийного оборотня культуры. Это «Город- Вавилон». Вавилонская тематика прочно укореняется в русской культуре, в связи с ней развертывается древняя мифология города- блудницы; все более отчетливо Петербург врастает в старинные контексты падшего Града. – Примеры!
На рубеже XIX-XX веков проблема города, городской среды, городского поведения – одна из центральных. Она ставится на широком фоне философских вопросов внутри уже сложившихся триад «культура- цивилизация – человек» и других из этого ряда. Авангардистские поиски в области новых языков выражения в искусстве коснулись прежде всего градостроительства. Архитектура на некоторое время становится одним из «самых массовых из искусств». Кубизм и конструктивизм в поэзии и живописи, кино и музыке - производные от нее. Утопические варианты мегаполиса следуют один за другим, ничего не кажется неосуществимым. Города космические, подвесные, летающие, подземные, стеклянные, ажурные; города- растения и города- организмы. Утопия предлагает прежде всего новый тип города, жилища и новую свободу для городского человека. На другом полюсе резко возрастает критика капиталистического города, литературу наводняют образы городов- убийц. Мировоззренческая традиция в первую очередь торопится определить понятие Дома и Мира в векторе «домашности». Если «дом- это место, где жить нельзя» (М. Цветаева), то и весь мир – юдоль, а не обитель. Ни одна эпоха не знала такого обострения комплексов бездомности, заброшенности- в бытии, как эпоха начала века и в период между двумя мировыми войнами. В своем торжестве организованного пространства, замкнутого контура, Петербург воспитал в петербуржцах особое отвращение к дому – некогда надежному убежищу. Недоверие к домашнему уюту стало специфической чертой городской психологии Петербурга. Со времен Достоевского закрытое пространство стало осознаваться как метафизически-криминальное (что происходит с Р. Раскольниковым).
Новое испытание в апокалиптических контекстах предстояло Петербургу в XX веке. Он вновь - Город гибели и обитель обреченных; пророчество о скорой гибели Невской столицы входят в моду, заполняют страницы ежедневной печати.
В
качестве примера
К. Исупов приводит
тот факт, что
в 1907 году
Е. Иванов
публикует в
альмонахе
«Белые ночи»
символистские
вариации на
тему Апокалипсиса:
«Всадник. Нечто
о городе Петербурге».
Здесь, помимо
примелькавшегося
сравнения с
Вавилоном,
характерен
важный смысловой
штрих столицы:
ее регулярно-числовая
образность.
Градостроительная
математика
Петербурга,
его геометрическая
упорядоченность
традиционно
противостоят
«кривому»
пространству
Москвы. В городе
Петра торжествует
в своем мироустроительном
начале Число-
Логос.
Петербургские
числа в эссе
Е. Иванова в
духе эпохи
усиливают те
значения, какие
черпают из
первоисточника,
т.е. замыкающего
Библию «Откровения
Иоанна Богослова».
Это числа судьбы,
числа мистические
и вещие. Петербургским
числом у автора
«Всадника»
оказывается
«17», поскольку
в 17-ой главе
Апокалипсиса
говорится о
сидящей на
звере блуднице;
вышина Медного
Всадника -17,5 футов;
нумер, в котором
сидит Германн
из «Пиковой
дамы»-
17-й.
Е. Иванов заставляет
нас видеть в
Медном Петре
двойника
апокалиптического
Всадника, а в
Германне
- вариант
Голядкина
-
безумца из
«Двойника»
Ф. Достоевского.
В результате
приравниваний
число-
традиционный
символ
совершенства
и гармонии-
обращается
в свою противоположность,
в энтропийного
(полуреального),
на гране безумия
живущего Города,
вся архитектурная
математика
которого готова
рухнуть в бездну
небытия под
копытами Коня
Бледного.
Надо хотя бы для приличия оформлять цитаты!
Культурфилософия первых десятилетий XX века активно разрушает образ Петербурга как логически упорядоченного космоса. Он начинает восприниматься как город- насмешка, как безумная попытка преодолеть стихию (природную, национальную, историческую) голым расчетом. На этом фоне усиливается «партия» Москвы: ее голос начинает звучать в тонах утешения и надежды. Город почвенного обетования и национальной жизнестойкости, в противовес гордыне Северной Пальмиры, - таковой предстает Москва в статье Б.М. Эйхенбаума, историка культуры и филолога. «У Петрограда и нет души – она исторически не потребовалась ему. Петроград пленителен именно своим бездушием - город ума, умысла, так легко, поэтому принимающего вид каменного призрака. Он всегда напряженно и рассудочно мыслит… Москва не знает раздумья, не любит рассудком, живет полнотою и разнообразием чувств. Москва- живописнее, тогда как Петроград – чертеж, контур, схема», – пишет он в статье ?.
Автор сравнивает «культуру подвалов» двух столиц. Если на берегах Невы царит атмосфера элитарной утонченности, то Москва находит формы ярмарочно - балаганной арлекинады, превратившей камерное пространство салонов в угол городской площади.
В первых десятелетиях XX века мы присутствуем при реставрации старых контрастов столиц». – что это такое?
О
Москве говорят
как о разнородноорганическом
существе (КТО?),
о Петербурге
– как
об однородно-
отчужденной
каменной пустыне.
О Москве
- в
интонациях
нежности и
благодарения,
о Петербурге
- как
о мучительной
любви.(КТО?)
Русский характер
еще раз отыскивает
в Москве Эдем
благостной
сосредоточенности
над душой (например,
П.А. Флоренский),
а в Петербурге
- Ад злокозенной
неуталенности
духа (например,
А. Блок).
Наш век формирует двойное отношение к городу. С одной стороны, это пространство отчуждения, распадающихся связей, механизированной жизни. Отсюда - усиление «руссоистских» тенденций, идеализация деревенской жизни, бегство в природу». Б. Пастернак вспоминая Москву писал: «С наступлением нового века<…> мановение волшебного жезла все преобразовалось. Москву охватило деловое неистоство первых мировых столиц. На всех улицах к небу поднялись незаметно выросшие гиганты. Вместе с ними, обгоняя Петербург, Москва дала начало новому русскому искусству- искусству большого города» / ? /.
Для Пастернака Москва- это город как школа культурного зодчества и перекресток мировых культурных традиций.
Историческое значение официального размена столиц в марте 1918 года определилось нескоро. Обретение новых аспектов диалога далось ценой непомерной. Понадобилось выйти за пределы русского пространства, чтобы, оглянувшись на него в далеких скитаниях по всему миру, заново пережить Родину- Москву и Родину- Петербург. Иначе говоря «понадобилось» русское зарубежье.
Зарубежная культурфилософия с новой остротой переживает столичные приоритеты. На родине, в условиях «сталинократии» диалог столиц до конца 50-х годов уходит вглубь, лишь изредка прорываясь к читателю глухими отголосками. Диалогичность как нормальное состояние культуры противоречила самой природе социальной действительности, созданной в неустанной борьбе с «врагами народа». В сплошь мистифицированной и переименованной реальности 30-50-х годов, основным свойством которой стала контролируемая социальная однородность, две мировые столицы подвергаются культурно- исторической репрессии: из зоны диалога они переводятся в зону молчания.
Когда
для эмигрантской
печати большевистская
Россия утвердилась
в качестве
факта, Петербургу
припомнили
его грехи европеизма.
Вновь на первый
план выходит
антитеза города
и страны. Невская
столица опять
воспринимается
как самоотчужденная
Россия, но
именно в этом
качестве- и как
русский город
по преимуществу.
В философском
романе
Ф.А.
Степуна «Николай
Переслегин»,
с героями которого
автор состоит
в сложных отношениях
притяжения-отталкивания,
говорится:
«Какой великий,
блистательный,
несмотря на
свою единственную
в мире юность,
какой вечный
город. Такой
же вечный, как
сам древний
Рим. И как нелепа
мысль, что Петербург
более русский
город, чем Москва
<…>. Только в
России есть
своя анти-
Россия:Петербург<…>.
И в этом смысле
он самый характерный
русский город»//.
Еще одной показательной работой этого периода является работа Г.П. Федотова «Три столицы». Федотов воссоздает картину киевско – азийско – западной Империи, соединившей в своих географических и исторических горизонтах духовный опыт и государственность рас- антиподов и племен- родичей, наций- врагов и народов- друзей . Результатом этого синтеза стало формирование в России культурных центров, более азиатских, чем сама Азия(Москва), и более европейских, чем сама Европа(Петербург). Полемическое заострение мысли о двух «соблазнах» постигших отечество («азиатский соблазн Москвы «европейский - Петербурга) нужно русскому мыслителю, чтобы, во-первых, объявить итоговую русскую ментальность «псевдоформой», а, во-вторых, чтобы указать выход из тупиковой, как кажется Г.П. Федотову, ситуации.
Федотов предлагает нам вспомнить о святых холмах Киева, ибо «здесь заря русского христианства восточного, сочетающего в своем искусстве заветы эллинизма и Азии». Коль скоро, полагает Г.П.Федотов, «лихорадящий Петербург и обломовская Москва, – дорогие покойники; пусть святая София Киевская «третьей столицы» напомнит нам об утраченной чистоте греческого православия и спасет нас как от гордого национального самодавления (наследия Москвы), так и от латинского цивилизаторства (наследия Петербурга)».
В заключение своей работы Исупов рассуждает о Петербурге. Он считает, что в связи с тем, что Петербург дождался возвращения себе исторического имени, страх и ужас перед будущим преодолевался в историческом катарсисе. Петербургский Апокалипсис не завершается, он стал живой эсхатологией надежды.
Вторая работа по данной проблематике принадлежит М. Кагану и называется «Град Петров в истории русской культуры». Работа посвящена, прежде всего, Петербургу, однако, вполне закономерным является тот факт, что в работе Петербург противопоставляется Москве.
Первая особенность культуры Петербурга, по внутренней логике петровских реформ, по мнению автора - ее десакрализированный, светски политизированный характер. Первый построенный в Петербурге собор был элементом военно-политического комплекса – Петропавловской крепости, и в дальнейшем новая столица противопоставляла себя перенасыщенной церквами Москве сравнительно редкими, не определявшими ее градостроительной структуры храмами.
Оценивая осуществленную Петром реформу образования, Г. Плеханов отметил, что в Московской Руси оно «имело духовный характер и, за самыми редкими исключениями, составляло монополию духовенства, учившегося редко, мало, неохотно. Петровская реформа, так или иначе, отдала в изучение новый общественный класс, и, заставив его приобретать знания, относящиеся к земной, а не к небесной жизни, привила своим лучшим деятелям твердое убеждение о том, что учиться надо постоянно, много и усердно». ?
Одним из характернейших признаков десакрализации культуры в петровское время – воспитание привычки к светскому искусству как части образа жизни. Внедрение в быт портретов было художественным выражением нового типа сознания, складывавшегося в Петербурге. « Петр всячески поощряет и даже вменяет в обязанность приближенным иметь в своих домах портреты. Со временем эта привычка укореняется…» Вообще население Петербурга охотно тянулось к светской жизни, религиозные сочинения здесь шли не так бойко как в Москве.
Одним из важных М. Каган также считает вопрос, касающийся европеизации русской культуры. Петра многие считали беззаветным западником. Автор говорит о том, что это были несправедливые обвинения. Он стремился не переносить в Россию « готовые плоды