Анализ судебной реформы Столыпина
Провозглашая, таким образом, полную бесполезность закона, уголовного наказания в борьбе с чиновничьим злоупотреблениями и выдвигая альтернативное требование свержения существующего режима и построение «подлинной народной демократии», левые фракции полагали, что такое свержение может в силу классовой природы государства произойти лишь «снизу», путём народной революции. Эта программа открыто провозглашалась ими при обсуждении законопроекта. По их словам, «недалеко то время, когда придёт снова время 1905 г. Тогда свободный народ изберёт свободное народное представительство и тогда будет действительно хорошо народу» [5, ст. 2123]. Единственным смыслом своей деятельности в Думе социалисты, естественно, считали максимальное расшатывание основ существующего режима. Поэтому конкретные поправки к законопроекту носили ярко выраженный пропагандистский и демагогический характер, характеризовались правовым нигилизмом и волюнтаризмом. Главным требованием, которые выдвигали ораторы от трудовиков и социал-демок-ратов, было полное и абсолютное устранение административной гарантии. Разбирательство дел должностных лиц должно было происходить в общих судах и на общих основаниях. В связи с этим трудовики в лице одного из видных ораторов фракции – А.А. Булата в первом же чтении предложили заменить многочисленные статьи законопроекта (с 1066 по 1123) фразой о рассмотрении таких дел «в порядке установленном… для общих преступлений». В этом тезисе они в принципе не расходились с большинством Думы. Однако октябристы отвергали его немедленное осуществление в силу необходимости компромисса с исполнительной властью назначенной верховным сувереном – монархом, а левые либералы считали возможным частичное улучшение законопроекта, поскольку признавали мощную преобразующую силу права и, самое главное, признавали необходимость и возможность содействия эволюции режима в сторону правового государства легальными методами парламентской борьбы. Кроме того, представители социалистов в отличие от либеральных фракций категорически выступали против построения в России системы административной юстиции как альтернативы административной гарантии. Фактически в качестве образца ими предлагалось ввести англосаксонское законодательство, которое предполагало безальтернативное преследование должностных лиц в системе общих судов. Не принималось, таким образом, во внимание, что Россия столетиями развивалась в рамках романо-германской правовой семьи, с её делением права на публичное и частное, институтом «административного процесса», связанного с «фетишизацией письменного закона» и т.д. Это дало, в частности, докладчику судебной комиссии октябристу Н.И. Антонову справедливый повод характеризовать предложение трудовика Булата как «несуществующее право» [5, ст. 2152]. Не поддержали столь беспочвенную и бескомпромиссную позицию и кадеты. Поэтому поправка, внесённая трудовиками, была провалена.
Наконец, ораторы-социалисты намеревались предоставить потерпевшему не просто равные с ответчиком и прокурором права в судебном процессе, а права, которые можно охарактеризовать как «преимущественные». Эта позиция вытекала из точки зрения социалистов о необходимости доверить охрану «существенных прав граждан, защита которых особенно важна в общественных интересах» в силу «антинародности» режима, представителям которого (в том числе и прокуратуре) нельзя доверять, непосредственно народу. С точки зрения трудовиков и социал-демократов, нужен был «как можно более широкий простор» для суда над чиновниками. Необходимо было максимальное облегчить преследование по суду чиновников по сравнению с преследованием частных лиц. Поэтому поправки, внесённые представителями трудовой фракции, во втором чтении предусматривали максимальное «расширение прав потерпевших» в ходе процесса. Истцу предполагалось предоставить не только равное с прокурором право «возбуждать и поддерживать» обвинение перед судом, но и в случае отказа прокурора в возбуждении дела самому возбуждать такое обвинение, фактически занимая его место. Кроме того, оратор от трудовиков Н.Я. Ляхницкий предложил расширить возможность преследования должностных лиц, признав потерпевшими от преступного деяния по службе всех тех, «публичным правам коих нанесён ущерб означенным деянием, хотя бы они не понесли от сего непосредственного вреда и убытков», предоставив этим лицам право обжаловать состоявшееся определение наряду с прокурором [5, ст. 2153]. Наконец, предполагалось предоставить право потерпевшим или их представителям присутствовать на заседании особых совещаний и отстаивать там свои интересы наряду с прокурором, причём в открытом заседании. Все эти поправки, сужающие полномочия государственных органов и должностных лиц по контролю над законностью действий чиновников в пользу частных лиц, в целом, несут на себе печать общей недооценки прогрессивной роли государства и права и острого недоверия не только к политическому режиму, но и современному государству вообще. Понятно, что такое мировоззрение не могло найти сочувствия в стенах Третьей Государственной думы и все эти поправки были отклонены.
Таким образом, на основании вышеизложенного можно сделать вывод о том, что позиция социалистических фракций по отношению к законопроекту базировалась на полном и абсолютном недоверии к современному им Российскому государству в силу его классовой природы, которое вряд ли может быть признано оправданным. Это привело к нежеланию признавать: общие закономерности политико-правового развития, своеобразие политико-правового элемента цивилизационной составляющей России, а в итоге, к вытекающему из политического максимализма правовому нигилизму и волюнтаризму. Эта позиция, в свою очередь, приводила их к отрицанию возможности борьбы с нарушениями законности должностными лицами в рамках существующей политической системы. Следствием этого явилось стремление к подрыву всеми возможными способами основ существующего политического режима как основной цели своей законотворческой деятельности. Поэтому поправки трудовиков к законопроекту сводились в сущности к предоставлению «избыточных» гарантий для личности, клонящихся к явному ущербу для современной им «антинародной» государственной власти и были рассчитаны, в основном, на пропагандистский эффект, который мог «разбудить народные массы».
Таким образом, анализируя процесс обсуждения законопроекта фракциями Думы можно сделать общий вывод о том, что в силу, по-видимому, прежде всего различных «цивилизационных предпочтений» все они по-разному относились к идее правового государства (обойти важнейшие принципы которого, выражая свою позицию по поводу будущего закона, было невозможно). Правые являлись ярыми противниками идеи правового государства. Октябристы использовали эту идею, прежде всего, в пропагандистских целях для укрепления доверия общества к власти. Левые фракции выступали с позиции неверия в возможности содействовать его построению легальными, правовыми путями. Лишь леволиберальные фракции – кадеты и прогрессисты (на базе определённого «парламентского компромисса») и польское коло (основываясь на бескомпромиссном классическом понимании модернизационных постулатов) выступали последовательными сторонниками реализации этой идеи на практике.
3 ОБСУЖДЕНИЕ ЗАКОНОПРОЕКТА О ПРЕОБРАЗОВАНИИ МЕСТНОГО СУДА В III ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ
Законопроект «О преобразовании местного суда», выработанный Министерством юстиции во исполнение императорского указа от 12 декабря 1904 г., являлся одним из основных законодательных актов, посредством которых правительство П.А. Столыпина собиралось произвести радикальное реформирование местного управления, что, в свою очередь, было частью обширной программы российской модернизации, которая должна была способствовать преодолению отсталости России и упрочению её социальной стабильности. Исходя из его важности правительство последовательно вносило законопроект в Первую и во Вторую Государственные думы, однако ситуация бескомпромиссного политического противоборства между обеими «революционными» представительствами и императорской властью не способствовала спокойному парламентскому анализу законопроекта. В результате быстрого роспуска обеих Дум законопроект так и остался нерассмотренным. Только Третья Государственная дума смогла не только приступить к обсуждению законопроекта, но и закончить его, передав во вторую законодательную инстанцию империи. После длительного обсуждения в Государственном совете законопроект с весьма существенными поправками (в частности, предполагалось сохранение хотя и в реформированном виде волостного суда) поступил на обсуждение согласительной комиссии из представителей верхней и нижней законодательных палат, а затем на повторное обсуждение в Государственную думу третьего созыва. С большинством ограничительных поправок думское большинство в интересах дальнейшего прохождения законопроекта согласилось и после утверждения в Государственном совете, а затем и императором 15 июня 1912 г. законопроект стал законом. Впрочем, введение его в действие было связано уже с историей Четвёртой Государственной думы, которая 26 июня 1913 г. приняла законопроект, вводивший закон о преобразовании местного суда в действие с первого января 1914 г. Закон первоначально был введён в действие всего в 10 губерниях, но к 1917 г. фактически действовал уже в 20 губерниях европейской России.
Сущность законопроекта «О преобразовании местного суда» заключалась в следующем. Волостной суд, суд земского участкового начальника, а также городской суд и суд уездного члена окружного суда упразднялись. Взамен них устанавливался общий для всех граждан, независимо от сословных различий, мировой суд, состоящий из одного мирового судьи, положение которого проект стремился определить, сохраняя нормы судебных уставов 1864 г., которые относились к мировому суду. Проект ориентировался на необходимость обеспечить: выборность мирового суда (выборы проводились земскими и городскими органами самоуправления с учётом имущественного и образовательного ценза); его независимость (причём думская комиссия в видах его обеспечения отвергла предложенное министерским проектом включение мирового суда в общую судебную организацию); приближение суда к населению (что предполагалось достигнуть включением в состав мирового участка территории не более чем трёх волостей, и расширением подсудности мировых судов); а также упрощение и облегчение для населения ведения гражданского и отчасти уголовного процесса (расширением возможности для апелляции и кассации, ограничением возможности применять местные обычаи, рядом гарантий обеспечивающих неприкосновенность личности, ограничением состязательности и минимизацией формализма процесса и т.д.). И правительство, и октябристское большинство думской комиссии по обсуждения законопроекта равным образом признавали невозможность в видах реализации вышеуказанных принципов дальнейшего сохранения волостного суда, суда земского начальника и прочих подобных им судов. В один голос они признавали их устаревшими, негодными, подлежащими замене единоличным судьёй мирового участкового суда вследствие, прежде всего, сословного характера этих судов, низкого нравственного, умственного и образовательного уровня их членов, а также зависимости волостного суда от администрации и смешения судебных и исполнительных полномочий в лице земского участкового начальника. Однако не все фракции Думы были согласны с ключевыми тезисами законопроекта. В частности, с особым взглядом на проблемы местной юстиции выступила фракция, занимавшая в Думе крайне правые позиции и закрепившая это вполне определённое место в своем названии – «фракция правых». Анализ обсуждения основных положений законопроекта представителями фракции правых позволяет выявить специфику фракционного правосознания, отношения к власти, обществу и личности, феномену правового государства, дающие в свою очередь представление об общих чертах политического мировоззрения «истинно русских людей» в российском парламенте, а также выявить его особенности внутри фракции.
Прежде всего, необходимо отметить, что основная часть ораторов от фракции решительно выступала против идеи единоличного мирового суда, противопоставляя ей требование либо сохранить (в реформированном виде) волостной суд либо ввести новый коллегиальный суд в составе двух заседателей и судьи, обладающего образовательным цензом по типу «гминных судов», существовавших в тот период в Царстве Польском. Именно аргументация такой позиции представляется чрезвычайно интересной для выявления политического мировоззрения партии и её отдельных группировок.
Почти все правые крестьянские депутаты отстаивали безусловную необходимость крестьянского самоуправления, необходимым элементом которого было наличие выборного суда, настаивая на том, что именно крестьянское сословие в силу обладания уникальными моральными качествами является наиболее способным к нему. Однако отстаивали они право на самоуправление именно как своё узко-сословное право, как возможность закрепить и гарантировать свою сословную обособленность. Право на самоуправление и свой суд крестьянские правые депутаты понимали как свободу, однако свобода в их представлении являлась лишь сословной привилегией. Именно поэтому некоторые крестьянские депутаты, такие как например В.А. Образцов подчеркивали, что, по их мнению, крестьянскому населению нужны не политические права и свободы, предусматривающие их право избирать государственных должностных лиц, а «права, защищающие в обыденной жизни» [2, ст. 1749], т.е. право на корпоративную обособленность и «огражденность» групповых интересов.
В силу такого взгляда становится понятна и особая позиция правых крестьянских депутатов по поводу связанного теснейшим образом с преобразованием местного суда, предполагавшегося учреждения всесословной волости в качестве низшей единицы земского самоуправления которая, окончательно должна была привести к ликвидации сословной обособленности крестьянства и открыть широкую дорогу процессам модернизации в деревне, ликвидации там основ традиционализма. Правые крестьянские депутаты, в принципе, не возражали против всесословного характера волостного самоуправления, однако делали акцент на необходимость «поглощения» крестьянством «модернизационного элемента» в деревне, его ассимиляции крестьянством с его патриархальными, традиционалистскими началами, воспринимавшимися правыми как безусловная ценность.
Не считая необходимым активное участие крестьянства в политической жизни, крестьянские депутаты, придерживавшиеся различных позиций по поводу формы будущего суда (реформированный волостной или суд по типу гминного), одинаково горячо выступали против вмешательства бюрократии в сферу крестьянского самоуправления, подчеркивая бесправие крестьянского населения по отношению к бюрократической машине, открыто выражая ей свое недоверие и мотивируя этим отказ поддержать инициированную ею реформу местного суда. Крестьянин М.С. Андрейчук полагал, что законопроект будет только предлогом (поскольку он предусматривал такую возможность в случае отсутствия желающих или соответствующих цензу местных кадров) назначать на место мировых судей чиновников, «чуждых интересам местного населения», в результате чего, как утверждал другой депутат-крестьянин Ф.Ф. Тимошкин, 5 000 «лиш-них чиновников», «весьма дорогостоящих», будет «посажено на русский народ». Вместе с тем, показательно, что правые крестьянские депутаты не возлагали ответственность за чиновничий произвол, эксплуатацию, грубое вмешательство во внутреннюю жизнь крестьянства на правительство, полагая, по словам В.А. Образцова, что «виновато не правительство, а система». Такой взгляд имел причиной, по-видимому, то, что правительство было назначено императором, который являлся в глазах правых депутатов верховным сувереном и пользовался непререкаемым авторитетом. Таким образом, недоверие к бюрократической машине у правых крестьян вполне сочеталось с безграничным доверием к монарху, который венчал верхушку бюрократической пирамиды.
В силу того же отрицания необходимости политических свобод и недоверия к бюрократии, пытавшейся модернизировать привычный уклад традиционного общества, а также к новым группам населения, вырвавшимся за рамки узаконенной традицией и докапиталистическим укладом патриархальной жизни сословного строя, они считали «меньшим злом» доверить представительство крестьянских интересов сословной группе, за которой исторически, по их мнению, шло крестьянство – дворянству. Поэтому некоторые правые крестьянские депутаты выступали не против земельного ценза, а против его возможной «формальности», которая откроет доступ к посту местного судьи «крапивному семени» чиновников, а не местным дворянам-землевладельцам.
Крестьянские депутаты выступали против законопроекта и по следующему мотиву. Они резко отрицательно относились к такому основополагающему постулату правового государства, как разделение властей и, в частности, к принципу независимости судебной власти от административной – тому принципу, который был поставлен во главу угла при составлении законопроекта о преобразовании местного суда. В устах ораторов – крестьян фракции правых оправданием отвержения такого принципа становилось якобы неизбежное «бессилие» независимой судебной власти. Особенно рьяно негодность принципа разделения властей отстаивали крестьянские депутаты – сторонники сохранения волостного суда, который в принципе совмещал вынесение решения с непосредственным понудительным его исполнением.
Ещё одним аргументом против учреждения мирового суда в устах правых крестьянских депутатов становится якобы априорная непригодность для крестьянства процедурных и организационных форм судебного процесса, применявшихся в системе обычных, несословных судов. Крестьянские избранники неоднократно противопоставляли волостной суд как суд «народный», «народной совести», «праведный», основанный на традиционалистских, почвеннических устоях, суду «неправедному» под которым фактически подразумевался суд (используя терминологию В.О. Ключевского) «цивилизации», суд, основанный на принципах нового времени, суд индустриального общества. В общем, недовольство крестьян в проектируемом новом суде «цивилизации» вызывало как ни парадоксально его чёткое следование писаному законодательству, в котором депутаты видели ни много ни мало посягательство «на исторические устои», на «совесть народную», «уважение к правде» в пользу «лживой формы судопроизводства», которая судит, как выразился депутат от крестьян Екатеринославской губернии В.А. Образцов, «не по совести», не «глядя по делу, глядя по человеку», а на основе закона [2, ст. 1323]. В процедуре неукоснительного следования суда закону депутатами всячески сознательно подчеркивался и выпячивался элемент юридического формализма, якобы препятствовавшего реализации принципа справедливости. Такое неприятие писаного законодательства имело своим источником, по-видимому, предпочтение, отдаваемое выразителями интересов почвеннических элементов российского общества традиции, в частности, традиции правовой, юридической, воплощённой в преклонении перед неписанным обычаем как основным и единственно нравственно оправданным источником права. Однако для нравственных ценностей «цивилизации», индустриального общества, базой которых является безусловное уважение к законности и праву, признание их системного характера и верховенства, подобная позиция воплощала правовой нигилизм и вряд ли могла считаться сколько-нибудь оправданной. В качестве конкретных причин непригодности для крестьянства процесса в мировом суде депутаты-«почвенники» выдвигали вытекающие из следования суда формальному праву дороговизну, волокиту судопроизводства, необходимость пользоваться формализованной документацией, а вследствие этого расходы на адвокатов, которым «правое» крестьянство не доверяло, опять-таки как представителям «цивилизации». В этой связи волостной суд противопоставлялся проектируемому мировому в качестве «простого, близкого, доступного для простолюдина», суда, в котором нет нужды иметь адвоката, писать «формальное прошение», везти свидетелей в суд и т.д. Некоторые крестьянские депутаты – сторонники волостного суда, в частности, волостной старшина из Курской губернии Н.А. Белогуров полагали, что при подавляющем превосходстве мелких исков замена неформального, дешёвого суда формализованным и дорогим приведёт к нежеланию крестьян обращаться в суд и росту самосуда [2, ст. 1744]. Им вторили и сторонники «гминного» суда (Ф.Ф. Тимошкин) также полагая, что суд, требующий дорогостоящего и непонятного для крестьян письменного судопроизводства, услуги, вызывающей активное отторжение фигуры правых крестьян адвоката, суд, в котором, по мнению правых, в силу разъездного характера деятельности неизбежны волокита, непригоден для крестьянства. В целом же можно сделать вывод, что призыв правых крестьянских депутатов считаться с «бытовыми особенностями крестьянства», в составе которых сами же они, как тот же Н.А. Белогуров числили «бедность, робость, безграмотность» [2, ст. 1744–1745], изобличает в качестве истинного намерения не «воспитание» (созданием новых, более прогрессивных правовых учреждений и институтов) крестьянства в духе уважения к праву, преодоления правового нигилизма и волюнтаризма, не приспособление его правосознания к нуждам модернизации, а ведущую в тупик консервацию этих, с их же точки зрения, во многом отрицательных устоев.
В выступлениях правых крестьянских депутатов, особенно отстаивавших необходимость сохранения волостного суда, осуждавших недостатки мирового суда можно уловить и такой мотив, как сословное недоверие к такому страту «цивилизации», индустриального общества, как интеллигенция. С учреждением мирового суда связывался опасность её массового притока в деревню (прежде всего в качестве судей и адвокатов). Это воспринималось правыми как опасность для традиционалистской изоляции сельского населения, интеллигенция трактовалась депутатами как некий «внешний», враждебный по отношению к крестьянству слой населения, который, по мнению того же Н.А. Белогурова, не будет по отношению к крестьянам «терпелив и участлив».
Причём правые крестьянские депутаты воспринимали интеллигенцию и «третий элемент» не только как враждебный им социальный слой, но и как носителя «западнической» идеологии, выражавшейся в стремлении привить России чуждые на взгляд депутатов-почвенников начала правового государства и гражданского общества. Поэтому крестьяне, занимавшие правые думские скамьи, практически в один голос обвиняли инициаторов и сторонников законопроекта в том, что они создают юридическую базу для проникновения в деревню в лице «новых» судей и адвокатов «смутьянов и крамольников» – конституционалистов, которые хотят экономически, морально и политически, через суд, «закабалить крестьянство». Не случайно в этом содействии политическим противникам правых «поработить русскую деревню морально и материально» [2, ст. 1335], они обвиняли как символ абсолютного зла (т.е. начал, подрывавших почвеннические устои, вводившие новые начала индустриального общества и модернизации) «мировую еврейскую закулису», рупором которой считали творца российского конституционализма, фактического автора «Манифеста 17 октября» С.Ю. Витте – первого инициатора принятия нового закона о местном суде. В категорию политических противников – носителей чуждой политической идеологии – правые крестьяне заносили не только по образовательному (интеллигенты), но и по профессиональному (третий элемент), политическому (левые либералы и социалисты) и даже по национальному (поляки, евреи) признакам (жалобы на последних высказывали, в основном, представители крестьянства западных губерний, обвинявших сторонников законопроекта в том, что он, по выражению депутата от Волынской губернии Я.Г. Данилюка, «отдаёт крестьян в польскую и еврейскую адвокатскую кабалу» [2, ст. 1086]. В этих группах населения они не без основания видели, прежде всего, социальную базу чуждых им экономических, социальных и политических начал, своих политических врагов, которые стремятся подорвать устои «почвы». Естественно, с проникновением их в деревню они были намерены бескомпромиссно бороться в стенах Думы.
Такими началами в глазах правых были не только идейные и политические, но и социально-экономические основы модернизированного общества – развитие частной собственности, товарно-денежных отношений, усилении роли предпринимательских элементов в общественной и политической жизни. Поэтому распространению их влияния в деревне, подрывавшего традиционалистский коллективизм и единство крестьянского мира, чему, по их мнению, содействовал законопроект, крестьянские депутаты также старались всемерно противоборствовать. С несословным, некрестьянским судом – судом «цивилизации» – связывалось крестьянскими депутатами катализация социально-экономического размывания крестьянского сословия, поддержка предпринимательских элементов деревни юридическими средствами. По словам крестьянина М.С. Андрейчука, мировой суд будет судом «богатого народа», другой депутат – крестьянин Ф.Ф. Тимошкин, высказал мнение о том, что волостной суд лучше мирового именно тем, что «решает дела не по мироедству и кулачеству, а по справедливости» [2, ст. 1445]. Именно с опасностью усиления в результате столыпинских реформ новых предпринимательских элементов в деревне связано высказываемое некоторыми крестьянскими депутатами предпочтение равенства всех перед судом, предлагаемое реформой сохранение в деревне в качестве меньшего зла привилегированного положения дворян-помещиков как почвеннических элементов, сословные привилегии которого тесно связаны с сословной обособленностью и социально-экономической однородностью, единством крестьянского населения. Так, крестьянин Н.А. Белогуров говорил о «животном инстинкте», присущим крестьянам, который заставляет их опасаться того, что, «потеряв покровительство благородного дворянства, они могут попасть под безжалостный гнёт эксплуатации капитализма», «ненависть к которому они впитали в себя ещё с молоком матери» [2, ст. 1335].
Именно поэтому при рассмотрении конкретных предложений по реформированию органов местной юстиции, выдвигаемых крестьянскими депутатами, обращает на себя внимание то обстоятельство, что противоречия между сторонниками сохранения реформированного волостного суда и «суда по типу гминного» были малозначимы. По мнению сторонников сохранения волостного суда, для его улучшения необходимо была лишь материальная поддержка суда, в первую очередь, в форме увеличения жалования судьям и заседателям волостных судов в пять раз (что, по словам крестьянских депутатов, вполне способно гарантировать «их правдивость, честность и добросовестность»), а также создание для него специальных кодексов. Главным для них было именно сохранение сословности суда. Сторонники суда, по типу гминного, в принципе допускали включение в состав суда представителей иных социальных групп (в лице председателя), однако при сохранении численного преобладания в составе суда представителей именно крестьянского сословия. Показательно, что никаких споров, какой-либо полемики между правыми крестьянами по этому поводу не возникало. Фактически речь шла о том, что крестьянство останется или единственным сословием, которое будет судиться и судить в местном суде, или же безусловно преобладающим сословием. Главным смыслом такой структуры местной юстиции было «подчинить» «почвенническим» взглядам крестьянства все иные социальные группы волости, а фактически, сельской местности вообще.
Показательно, что главным аргументом всех крестьянских депутатов о необходимости недопущения в деревню (как в местное самоуправление, так и в суд) «чуждых», социальных элементов, сформированных «культурой урбанизма», являлась их якобы моральная и политическая враждебность крестьянству, несовместимость систем ценностей. Крестьянские депутаты говорили об опасности «развращения», проникающего «из культурных городов в деревню», о росте уголовной преступности, причину которой они видели именно в порождённой европейской цивилизацией «культуре урбанизма», в том числе, о росте преступности политической, то есть, прежде всего, революционной пропаганды, от которой малограмотный крестьянский писарь, по мнению правых крестьянских депутатов, будет местное население ограждать гораздо лучше, чем представители интеллигенции и третьего элемента, заинтересованные в ней уже в силу своей социальной принадлежности.
Наконец, заслуживает внимания и методика политической борьбы за отмену законопроекта, провозглашавшаяся правыми крестьянскими депутатами. Отрицая такие политические устои «цивилизации», как конституционализм и парламентаризм, предполагавшие как минимум уважение мнения большинства и наличие в политической культуре стремления к достижению политического согласия и компромисса, воспринимая как единственного суверена и легитимный центр власти монарха, правые крестьянские депутаты предпочли убеждению угрозы Думе и правительству обратиться к царю с требованием содействовать отмене законопроекта. Это лишний раз доказывает полное неприятие этой группой депутатов ценностей парламентаризма и их ориентацию на традиционалистские, почвеннические устои политической жизни.
Таким образом, исходя из вышеизложенного можно сделать вывод о том, что правые крестьянские депутаты при обсуждении законопроекта о преобразовании местного суда выражали не только социально-экономические, классовые интересы части крестьянства, но и ценностные, цивилизационные. Отталкиваясь от них, они выступали за сословную обособленность крестьянства, воспринимая свободу как сословную привилегию, что характерно именно для традиционалистского, «почвеннического» (по определению В.О. Ключевского) менталитета. Они последовательно отстаивали необходимость изоляции крестьянства как социальной базы «почвы» с её своеобразным менталитетом, ценностями, интересами, правосознанием, правовой культурой от «цивилизации» и в связи с этим пытались всеми силами сохранить сословный крестьянский суд. Защищая свою позицию, они фактически боролись против политических устоев модернизации и индустриального общества, выражая активное недоверие к чиновничеству и выступая в то же время сторонниками абсолютизма, будучи последовательными противниками принципов парламентской демократии и разделения властей.
Защищали правые крестьянские депутаты российскую деревню от проникновения в неё не только политических, но и социальных (усиления влияния интеллигенции, буржуазии), экономических (торжества частной собственности, рыночного хозяйства, капиталистических отношений, вызывавших экономическое расслоение крестьянства), правовых (утверждения принципов верховенства закона, появления профессионального суда, адвокатуры) начал модернизации, угрожавших сословно-корпоративной и «цивилизационной» обособленности крестьянства.
В силу этого понятно, что политические взгляды и требования крестьянских депутатов первых российских парламентов были обусловлены не только их классовой и партийной принадлежностью, но и следованием определённым цивилизационным, социокультурным принципам, разделявшимся частью российского крестьянства, далеко не всегда носившими прогрессивный и демократический характер.
Обращает на себя внимание то обстоятельство, что дворянские депутаты фракции придерживались, в целом, практически тех же позиций по поводу законопроекта, что и депутаты-крестьяне. Однако большинство из них выступали с более консервативных позиций, с точки зрения необходимости сохранения волостного суда, причём некоторые из них (В.М. Пуришкевич) даже с сохранением административно-судебной власти земского участкового начальника.
Так же как и крестьянские депутаты, депутаты «помещичьи» отстаивали необходимость сохранения сословной обособленности крестьянства, выступали за изоляцию «почвы» с её своеобразным менталитетом, ценностями, интересами, правосознанием, правовой культурой от цивилизации.
Однако здесь акцент, в большей степени, делался на идеологическую мотивацию. Народ отождествлялся ими с крестьянством, а оно признавалось априори носителями идеологических догматов правых: неограниченности самодержавия, всемерного насаждения православия в роли официальной идеологии, шовинизма, национализма, и т.д., поэтому поддержка институтов, обеспечивающих изоляцию крестьянства от заражённой «революционным духом» интеллигенции, безусловно, импонировала правым. Аргументировалось это тем, что сохранение сословного строя и привилегий дворянства разрушает «историческое деление народа» [2, ст. 1152], противно историческим традициям, которые подрываются «революционными принципами». Видимо поэтому большинство дворянских депутатов отстаивало необходимость сохранения волостного суда, причём практически в неизменном виде (полагая даже, в отличие от депутатов-крестьян, что низкое материальное обеспечение судей не являлось причиной какой-либо слабости волостных судов).
Стремясь сохранить почвенническую, а значит, и идеологическую обособленность крестьянства, правые дворянские депутаты, как и крестьяне-парламентарии также высказывали аргументы о якобы недоступности будущих судов для крестьянства, их дороговизне и, самое главное, несоответствии «народному духу», выраженному в приверженности своим узкокорпоративным обычаям и традициям, из-за которых они якобы никогда не приживутся «на наших чернозёмных полях» и породят лишь ненависть и презрение к себе [2, ст. 1735].
Кроме того, упор ими делался на необходимости укрепления сословного строя вообще и сохранения в связи с этим сословных привилегий дворянства как господствующего в деревне слоя землевладельцев. Особенно этим отличались два правых «зубра» – Н.А. Марков и В.М. Пуришкевич. Николай Александрович, например, открыто защищал сословные привилегии дворянства, говоря, что ему «свойственна дворянская точка зрения» и что «только тот член своего сословия, кто защищает его законные интересы» [2, ст. 1716]. Дворянство, по их мнению, являлось сословием наиболее преданным идее российского государства и наиболее последовательным носителем его традиционалистских, почвеннических устоев, напрямую соотносившихся с идеологическими догматами правых.
На этом основании «первейшее государственное сословие» было, на их взгляд, вправе и обязано контролировать бюрократию (которой именно по идеологическим мотивам правое дворянство не доверяло) и осуществлять экономическую, политическую и правовую опеку над крестьянством. Здесь видно характерное для «почвы» отстаивание необходимости патриархального надзора за крестьянством со стороны феодального служилого сословия. На этом основании Пуришкевич, например, требовал сохранения института уездного земского начальника, преобразованного в видах: ужесточения начала земельного ценза, невмешательства Минюста в его деятельность и повышения уровня его материального обеспечения – т.е. укрепления сословности и ликвидации любого контроля над ним со стороны «бюрократического» судебного ведомства.
Г.А. Шечков выступал против желания правительства создать «единый» суд и ликвидировать сословный строй именно потому, что опасался «установления единого бюрократизма», по его мнению, оторвавшегося от «почвы», которой он приписывал безусловное следование их идеологическим догматам, в связи с этим, против появления «присланных» судей, не знакомых с местными условиями.
В.А. Марков также был сторонником сохранения этого института, считая, что сам по себе волостной суд не годен, поскольку «крестьяне, оставленные одни в своей среде не в состоянии справиться даже с низшей формой суда» [2, ст. 1713]. Марков настаивал на том, что для успешной деятельности им нужен «цемент» в виде «культурных государственных элементов», роль которых в центральной России, по