Позднее славянофильство в контексте творческого традиционализма
Нам представляется, что можно говорить лишь о социалистических элементах в славянофильском учении, и то достаточно условно, в той же мере, как можно говорить о социалистических элементах в русской крестьянской общине. Славянофилы признавали относительную правду социалистических учений как реакции на кричащие противоречия буржуазного общества, как неправильного ответа на правильно поставленный вопрос. Ю.Ф. Самарин, например, писал, что “коммунизм есть только карикатура мысли прекрасной и плодотворной”, но нимало не аттестовал себя коммунистом, наоборот искал “средство обессилить и победить коммунизм” (90). Для А.С. Хомякова социализм — “жалкая попытка слабых умов, желавших найти разумные формы для бессмысленного содержания, завещанного прежними веками”. Правда, он оговаривается, что “эта попытка имеет свое относительное достоинство и свой относительный смысл в той местности, в которой она явилась; нелепо только верование в нее и возведение ее до общих человеческих начал” (91). Т.е. Хомяков недвусмысленно говорит о неприменимости европейского социализма в русских условиях. Но и с “русским социализмом” Герцена, Бакунина, народников славянофилы не могли найти общего языка: революционеры-демократы были убежденными противниками Православия и Самодержавия, краеугольных принципов учения “московских славян”. Естественно, что, говоря словами А.Г.Кузьмина, “славянофилы решительно восставали против реального социалистического движения” (92).
Социалистов и славянофилов собственно роднила лишь негативная сторона их идеологий — критика пороков буржуазной цивилизации. Но, как известно, везде в Европе “эта критика изначально исходила из кругов правой оппозиции, а затем постепенно была перенята оппозицией левой” (93). Антибуржуазный пафос изначально присущ традиционализму, который и родился как реакция на буржуазные революции. Интересно, чтов 1820-1830-х гг. социалисты пытались интегрировать в свою систему идей отдельные традиционалистские положения: лидеры французского сен-симонизма, скажем, декларировали синтез Вольтера и де Местра (94). Позднее, однако, ситуация изменилась, и уже традиционалисты, дабы убедительнее отвечать на вызовы времени, используют те или иные социалистические наработки. Это видно не только на примере славянофилов, но — и К.Н. Леонтьева (подробнее об этом в III-ей главе) и даже К.П. Победоносцева, чьи знаменитые антилиберальные статьи “Великая ложь нашего времени” и “Печать” являются вольными переводами из книги М. Нордау “Ложь предсоциалистической культуры”. М.А. Твардовская доказывает, что в своей критике либеральной демократии традиционалисты “смело обращались к народнической литературе 70-х годов” (95).
Таким образом, по нашему мнению, славянофильство (как раннее, так и позднее), ощущавшее себя выразителем народной (крестьянской) точки зрения на мир (что отчасти соответствовало реальности, ибо крестьянство той эпохи в целом было религиозно и монархично, не нуждалось в либеральной демократии, но в то же время отрицательно относилось как к сословному неравенству, так и к власти бюрократии) представляло собой демократический вариант творческого традиционализма. Славянофилы искренне думали, что их направление “может быть определено названием русского народного направления, ибо оно более других, вернее, только оно одно соответствует преобладающим в Русском народе складу мыслей и строю чувств” (А.В. Васильев) (96). Более того, по словам Н.П. Аксакова, “славянофильство не теория, а именно непосредственная жизнь в народе и в церкви без всякой предвзятой теории, но с постоянным напряжением мысли и чувства” (97). Безусловно нельзя не видеть в этих высказываниях изрядной доли утопизма, но по крайней мере, субъективный демократизм их авторов очевиден.
б) Из демократического пафоса славянофильства непосредственно проистекает другая важная особенность этого течения русскойобщественной мысли — его оригинальная политическая теория. Сами славянофилы ее очень ценили. С.Ф. Шарапов, скажем, утверждал, что “если русская самостоятельная мысль по вопросу о государственном устройстве нашла себе выражение, то именно у славянофилов” (98). Под этим чересчур категоричным заявлением есть, однако, некоторые основания.
Славянофилы выступили с новым обоснованием идеи самодержавия, доказывая его народное происхождение. “У нас есть одна сила историческая положительная, это — народ, и другая сила — самодержавный царь, — писал Ю.Ф. Самарин, — Последний есть также сила положительная, историческая , но только вследствие того, что ее выдвинула из себя народная сила и что эта последняя сила признает в царе свое олицетворение, свой внешний образ” (99). Для И.С. Аксакова “царь — представитель народа, носитель исторической идеи. Таким явился он (Александр II. — С.С.) в крестьянском вопросе. <…> Он и не думает этого, быть может, а он выходит, самый демократический царь” (100). А.С. Хомяков признавал понятие народного суверенитета, и утверждение самодержавия в России связывал с проявлением последнего. “Само повиновение народа есть un acte de souverainete!” — считал он (101). Такое “демократическое” понимание монархического принципа решительно противоречило теории божественного права, обычно используемой традиционалистами. На это еще в 1916 г. обратил внимание о. Павел Флоренский (у Хомякова “Самодержец есть самодержец не “Божиею милостью”, а народною волею”) (102), а вслед за ним Н.И. Цимбаев (102). Поздние славянофилы в данном вопросе целиком следовали за “классиками”. Так П.П. Перцов таким образом противопоставлял русское и западноевропейское монархическое самосознание: если для первого царь — “представитель народа перед Богом”, то для второго — “властитель над народом, хотя бы и Божией милостью”; для первого ключевое слово — “служение”, для второго — “господство” (104). Еще более четко формулирует “демократический” подход к самодержавию Д.А. Хомяков (сын А.С. Хомякова) в итоговом труде славянофильской школы, посвященном проблемам политической философии “Самодержавие. Опыт схематического построения этого понятия” (в целом этот труд выходит за пределы нашего рассмотрения, ибо первое его издание состоялось уже в 1903 г., хотя основной текст был написан еще в 1899 г.): “Самодержавие есть олицетворенная воля народа, следовательно часть его духовного организма и потому сила служебная <…> Призвание Самодержавия состоит в том, чтобы творить не “свою волю”, а выражая собою народ с его духовными требованиями и с его особенностями, вести народ по путям “народом самим излюбленным”, а не “предначертывать ему измышленные” пути. <…> Величие Самодержавия заключается в величии народа, добровольно вверяющего ему свои судьбы, но вовсе не в нем самом <…>” (105). Итак, монарх у славянофилов — воплощение воли народа, а не наместник Бога на земле. Самодержавие хорошо не потому, что оно — богоустановленная форма правления, а потому, что оно национально.
Славянофилы считали реально существующую российскую монархию искажением идеи истинного самодержавия и противопоставляли “петровский, перенесенный из Запада и переложенный на русские нравы абсолютизм” “самодержавию по древним русским понятиям” (106). Ориентируясь на исторический опыт Московской Руси, они разработали свою схему взаимоотношений царя и народа, или, в славянофильской терминологии, “власти” и “земли”. Создателем этой схемы был К.С. Аксаков, наиболее полно изложивший ее в записке “О внутреннем положении России” (1855) на имя императора Александра II. У нас нет задачи разбора этого важнейшего памятника славянофильской политической мысли, тем более что это уже давно и с блеском сделано А. Валицким и Н.И. Цимбаевым (107). Приведем лишь авторское резюме, прекрасно передающее смысл трактата: “Правительству — неограниченная свобода правления, исключительно ему принадлежащая, народу — полная свобода жизни и внешней, и внутренней, которую охраняет правительство. Правительству- право действия и, следовательно, закона; народу — право мнения и, следовательно, слова” (108). Самодержавие, по К.С. Аксакову, не должно быть политически ограниченным, но зато оно, в свою очередь, не должно посягать на бытовую и религиозную свободу народа, который имеет право доносить до верховной власти свои чаяния и нужды.
Именно концепция К.С. Аксакова легла в основу политической теории поздних славянофилов. Записка “О внутреннем состоянии России” была впервые опубликована только в 1881 г. (“Русь”, Ж 26-28) и сразу же получила значение программного документа. Позднее С.Ф. Шарапов подчеркивал, что славянофильство стоит “на определении Самодержавия, данном Константином Аксаковым, признавая только эту схему нашей исторической правдою <…>” (109). Опираясь на аксаковские идеи, славянофилы выдвигали следующий проект государственного устройства: 1) гармоническое сочетание неограниченного самодержавия с широким местным самоуправлением; 2) связь “земли” и “власти” через всесословные Земские Соборы, имеющие совещательные, но не законодательные функции; 3) радикальное ограничение властных полномочий бюрократии. И.С. Аксаков так излагал славянофильский политический идеал: “Государство, стерегущее, охраняющее заботливо земский строй; земский строй, берегущий, охраняющий государство <…> государство постоянно вызывающее голос земли, ищущее доброго совета для свершения своего великого служебного подвига; земля не безгласная, советная, но притом беспрекословно покорная велениям государственной власти; центральная власть самая свободная, самая мощная — при самом широком земском местном самоуправлении; власть — не механический бездушный снаряд (вроде случайного большинства нескольких голосов), а живая, личная с человеческим сердцем; земство — не формальное представительство, а живое органическое выражение интересов и духа самой земли… Вот основы нашего политического организма, лежащие в духе народном, нашедшие себе, хотя бы и неполное выражение в старой Руси и которых полное развитие — тот идеал, к которому мы теперь стремимся” (110).
А вот в интерпретации И.С. Аксакова славянофильское представление о народном представительстве. “Народное представительство не должно иметь никакой власти. Тогда и гнаться за большинством голосов не будет надобности; но тогда и разнообразия мнений нечего опасаться, а напротив, нужно желать. Ум хорошо, а два лучше, говорит русская пословица; пусть будут эти умы и не согласны между собой, дело от этого только выигрывает, осветится вопрос с разных сторон. <…> Но никто, конечно, не скажет: одна воля хороша, а две лучше, потому что чем больше<…> многосторонних направлений воли, тем труднее и соглашение. Вот мы и приходим к тем основным русским положениям, которые были уже не раз высказываемы в “Руси”: народу, земле принадлежит — мнение и только мнение, — разумеется вполне свободно высказываемое; верховное же решение — единой личной верховной воле. Никакой иной принудительной, гарантирующей силы, кроме нравственной, мнение не должно и не может иметь <…>” (111). Развивая образы аксаковской публицистики, А.А. Киреев формулировал славянофильскую идею самодержавия как “много умов и одна воля”, противопоставляя ее бюрократическому типу монархии (“государство — это я”) и западноевропейскому парламентаризму (“много умов и много воль”) (112).
Особое внимание И.С. Аксаков уделял развитию местного (земского) самоуправления, для него это было необходимым условием осуществления славянофильских чаяний. Как уже говорилось, деятельность пореформенных земств, во главе которых, как правило, находились либералы, его не удовлетворяла. Поэтому он усиленно призывал к реформе земских учреждений: “<…> для того, чтобы стать истинно Земством, необходимо Земским учреждениям пустить глубокие корни в местную жизнь и в сознание народное, тесно связаться с местным населением, быть по истине, а не по форме выразителем народной мысли, — народным местным представительством в полной правде этого слова. Но как же всем этим стать и быть, если не разрешить задачи <…> об устройстве уезда, о связи земских учреждений с крестьянским самоуправлением, о создании живых звеньев между народом и просвещенным местным слоем — об установлении той общности, солидарности, одним словом той цельности, которой теперь не существует и без которой истинное земство не мыслимо?” (113)
С.Ф. Шарапов попытался конкретизировать пожелания своего “учителя” и составил детальный проект государственного устройства России. По его мнению, в ведении царя должны остаться внешняя политика, армия и флот и “дела государственного хозяйства”. В делах же внутренней политики самодержцу лучше опираться не на “бюрократический механизм”, а на “ряд живых общественных самоуправляющихся организмов <…>”. В каждом из таких “организмов” власть делится между генерал-губернатором — представителем центра (задача которого — следить за точным выполнением законов) и представителями местного самоуправления “коим принадлежит совершенно самостоятельное ведение всех дел области в пределах данного закона” (114). В России, по плану Шарапова, предполагалось новое административно-территориальное деление — на 18 областей, каждая из которых бы управлялась земским собранием из гласных от уездов и городов. Председатель земского областного собрания (он же — местный предводитель дворянства) утверждается лично царем и имеет у него личный доклад наравне с генерал-губернатором. Собранию принадлежит право издавать местные законы в пределах общего законодательства, устанавливать и собирать налоги, вести хозяйственные дела, заведовать местными финансами и судом, избирать делегатов в общеимперские совещательные учреждения. Более низкими ступенями местного самоуправления становятся уезд и затем церковный приход (так сказать, первичная ячейка самоуправления). Венцом этой системы является Земский Собор, собираемый по инициативе Государя. Представители областей получали право заседать в высшем законодательном органе — Государственном Совете. Освобожденной от административной опеки Церковью, управляет Синод во главе с Патриархом. Вводится свобода слова и печати. По мнению Шарапова, “развязывая руки Царю, описываемое здесь устройство снимает с него совершенно необходимую ответственность за всякий неправильный или вредный шаг в области внутреннего управления, ныне творимого от Его Имени” (115).
в) Наконец, еще одной принципиальной особенностью позднего славянофильства является его панславизм.В этом пункте оно в определенной степени отличается от раннего, хотя, как мы уже показали, панславистские настроения были свойственны и “классикам”, так что дело только в более ярком проявлении этих настроений, а не в их наличии. Любопытно, что некоторые славянофильские неофиты (Н.П. Аксаков, П.П. Перцов) (116) упрекали “отцов–основателей” в излишнем “русофильстве”. Так или иначе, но славянский вопрос стал в славянофильской публицистике 1880-1890-х гг. одним из центральных. Материалы о “братьях — славянах” заполняли не менее половины объема славянофильских журналов и газет. И.С. Аксаков недвусмысленно писал: “Славянский вопрос есть вопрос Русский и Русский вопрос есть Славянский. <…> отрекаясь от Славян — Россия перестанет быть не только Славянской, но и Русской державою <…>” (117). Как всегда, почти слово в слово, “учителю” вторил С.Ф. Шарапов: “России отречься от славянской идеи нельзя — это значило бы отречься от себя самой <…>” (118). “<…> Все славянское” племя есть разнообразный в своих частях, но тем не менее единый, целостный народный организм, одно живое народное тело <…>”, — утверждал А.В. Васильев (119). Славянофилы мечтали о славянском политическом единстве, когда “около <…> России — добровольно и не теряя самостоятельности сгруппируются единоплеменные слабейшие народности<…>”(А.А. Киреев) (120). Предполагались и конкретные пути к этому объединению и его формы. Тот же А.В. Васильев полагал, что после “освобождения от иноплеменной власти” (очевидно, с помощью русского оружия?) славянские народы войдут в единый Всеславянский Союз, в котором они будут пользоваться приблизительно такой же самостоятельностью как Финляндия в составе Российской Империи (121). Н.П. Аксаков предлагал в качестве образца такого Союза Германию (122). Славянские пристрастия у поздних славянофилов были настолько сильны, что они порой предпочитали племенной принцип конфессиональному. Так С.Ф. Шарапов упрекал К.Н. Леонтьева, Н.П. Гилярова-Платонова и И.Ф. Романова (Рцы) в том, что они “из-за заблуждений в вере, <…> готовы отвергать вовсе братьев по крови”, выражая при этом ни на чем не основанную уверенность, что “западные Славяне почти уже на пути к возврату [к Православию]” (123). А.В. Васильев был уверен, что следствием политического объединения славянства будет его “духовное объединение”, в частности, “уничтожение в нем вероисповедной <…> розни” (124). Каким образом произойдет такой колоссальный переворот он, правда, не объяснял.
В заключении данной главы несколько слов о качестве и общественном статусе позднеславянофильской мысли. Нельзя не признать, что не только по сравнению с классическим периодом развития славянофильства (1840-1850-е гг.), но и даже по сравнению с 1860-1870-ми гг., 1880-1890-е гг. отмечены явным снижением теоретического уровня славянофильской публицистики. Как хорошо видно из материала данной главы, в это время славянофилы почти исключительно повторяли, популяризировали и катехизировали разработки “классиков”, почти ничего нового к ним не добавляя. Даже И.С. Аксаков, как мыслитель, в сущности, жил на счет ранее нажитого капитала. В виде исключения, можно назвать уже упоминавшуюся книгу В.И. Ламанского “Три мира Азийско-Европейского материка”, но она носила слишком специальный характер и мало что добавляла в уже сложившуюся славянофильскую доктрину. Попытки дополнить последнюю предпринимались С.Ф. Шараповым, пожалуй, самым живым и деятельным поборником позднего славянофильства. О его проекте государственного устройства России мы уже говорили выше. Другим его пристрастием была экономика. “<…> Повинуясь указанию незабвенного учителя моего И.С. Аксакова, — писал Шарапов Т.И. Филиппову, — я работал преимущественно в области вопросов экономических, где в славянофильском учении оставался сериозный пробел <…> Я хотел <…> показать, что есть возможность создать научную денежную систему в основе коей лежало бы <…> нравственное начало <…>” (125). Мы не беремся оценивать работы Шарапова на экономические темы (в частности, он резко критиковал реформы С.Ю. Витте). Для нас важно другое: в общетеоретическом плане Сергей Федорович (натура преимущественно практическая) принимал славянофильское учение как нечто вполне законченное и устоявшееся, не нуждающееся в ревизии, а разве только в конкретизации общих положений на материале отдельных сфер жизни. В том же смысле можно упомянуть и богословские труды Н.П. Аксакова и А.А. Киреева. Последний, кстати, полагал своей главной задачей именно “катехизацию” и “распространение” “наших доктрин” (126).
Позднее славянофильство вообще проникнуто ощущением, что все главные слова уже сказаны, что историософские и социально-политические концепции А.С. Хомякова и К.С. Аксакова непогрешимы и критике не подлежат. Любопытно в этой связи восприятие славянофилами учения Н.Я. Данилевского. В принципе, автора “России и Европы” причисляли к “своим”, но, главным образом, как теоретика панславизма. Для С.Ф. Шарапова “Россия и Европа” — “венец славянофильской работы” в области решения славянского вопроса (127). Так же оценивал ее и А.В. Васильев. И ни тот, ни другой ни словом не обмолвились о главном содержании книги — ее оригинальной историософии. Более того, некоторых младших славянофилов она скорее раздражала, чем радовала. Так Д.А. Хомяков относил ее к числу “сомнительного происхождения суррогатов”, скрывающих “под русскими названиями <…> заморское происхождение”. Данилевский “причинил <…> славянофильству <…> скорее вред, чем пользу. Его учение о “культурных типах” не искажает, но суживает понимание славянофильства <…>” (128). Кажется, только один И.С. Аксаков использовал историософские идеи Данилевского в позитивном контексте. В целом же поздние славянофилы его концепцию не освоили, они продолжали пользоваться универсалистской риторикой и рассуждать об общечеловеческом призвании славянства, без тени сомнения возвещая, что в скором времени славянским идеалам “предстоит удел стать и общечеловеческими” (129).
Но, если Данилевского приняли хотя бы частично, то К.Н. Леонтьева отвергли вовсе. Позднее “от ворот поворот” получили Л.А. Тихомиров и В.В. Розанов (последний, правда, печатался в “Русском труде”, но лишь благодаря личному расположению к нему Шарапова). Славянофильство к концу века превратилось в подобие секты, куда “чужакам” “вход воспрещен”. Поэтому можно лишь иронически воспринимать убежденность Шарапова в том, что “помимо даже своей воли встанет в наши ряды всякий свободный и самобытный русский ум, если только его работа начнется с общего фундамента, а этот фундамент — русский народный дух и русское чувство” (130) (стоит впрочем отметить, что Сергей Федорович был более терпим к другим мнениям, чем его единомышленники). Сектантство естественно вело к отрыву от реальной жизни, к маргинализации славянофильства. Комично звучало, когда А.В. Васильев величал себя не редактором, а “кормчим” журнала “Благовест”. Не менее комично читать в одном из писем Н.П. Аксакова, что журналы представляются ему “органами общественной любви — общественного душевного единения” (131). Чего-чего, а “любви” и “единения” в русских журналах конца XIX в. (в том числе и славянофильских) было не много.
Перспективы славянофильства вызывали у старших его представителей глубокий пессимизм. И.С. Аксаков откровенно признавался в письмах 1884 г. близким ему людям (Н.П. Гилярову-Платонову и Г.П. Галагану): “<…> я не имею ключа к современной действительности”; “нужно какое-то новое слово современному русскому миру, наше старое слово его уже не берет <…>” (132). Он же жаловался П.А. Бессонову незадолго до смерти: “Я все <…> ищу какое-либо товарищество молодых даровитых сил, более или менее единомысленных со мною, которым бы мог передать свою “Русь”, — но не нахожу” (133). Одним из ближайших помощников Ивана Сергеевича по газете был Шарапов, но в нем он своего наследника не видел. “Относительно передачи мне “Руси”, — писал Сергей Федорович “учителю”, — Вы улыбались, улыбаюсь теперь и я. Да, Вы правы. Хомякова я не читал, остальных вождей славянофильства отчасти читал, отчасти знаю понаслышке” (134). А.А. Киреев уже в 1887 г. говорил, что он “последний могикан славянофильства” (135). В 1880-1890-х гг. статус славянофильства как особого направления в русской общественной мысли значительно понизился. После кончины И.С. Аксакова у него не осталось (и не появилось позже) ни одного по-настоящему авторитетного лидера, после прекращения “Руси” — ни одного влиятельного печатного органа.
По своей сути, по своим стремлениям славянофильство изначально было движением творческим. Однако, к концу XIX в. его творческий импульс начал угасать. Оно явно потеряло способность к саморазвитию, постепенно превращаясь в догматически-замкнутую систему, все менее способную отвечать на вызовы времени. Его принадлежность к творческому традиционализму становилась все более формальной. Точнее говоря, оставаясь творческим направлением в сфере своих практических стремлений, славянофильство переставало быть таковым в сфере мысли.
Список литературы
1. Аксаков И.С. Полн.собр.соч. Т. 2. С. 801.
2. Там же. Т. 1. С. 677.
3. Там же. Т. 2. С. 526.
4. Там же. Т. 5. С. 570.
5. Там же. Т. 2. С. 570.
6. Киреев А.А. Краткое изложение славянофильского учения… С. 58.
7. Ламанский В.И. Три мира Азийско-Европейского материка. 2-е изд. Пг., 1916. С. 3, 21-22.
8. Киреев А.А. Соч. Ч. 2. С. 51.
9. НИОР РГБ. Ф. 126. К. 9. Л. 50 об., 69.
10. Там же. К. 8337а. Ед. хр. 11. Л. 10 об.
11. Аксаков И.С. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 33.
12. Там же. Т. 1. С. 454.
13. Русский труд. 1897. Ж 1. С. 2.
14. Аксаков И.С. Указ. соч. С. 181.
15. Киреев А.А. Краткое изложение славянофильского учения… С. 4.
16. Русский труд. 1897. Ж 1. С. 1.
17. Там же. 1898. Ж 19-20. С. 7.
18. Хомяков Д.А. Православие, самодержавие, народность. Монреаль, 1983. С. 9.
19. Аксаков И.С. Указ. соч. С. 678, 677.
20. Шарапов С.Ф. Соч. Кн. 1. СПб., 1892. С. 12.
21. Русское дело. 1888. Ж 22.
22. Киреев А.А. Краткое изложение… С. 5.
23. Аксаков И.С. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 63.
24. Там же. С. 97.
25. Там же. С. 181.
26. Там же. С. 632.
27. Там же. Т. 4. С. 207.
28. ГА РФ. Ф. 730. Оп. 1. Ед. хр. 2258. Л. 15об.
29. Цит. по: Соловьев Ю.Б. Самодержавие и дворянство в конце XIX века. Л., 1973. С. 72.
30. ГАРФ. Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 38 об.,70,79 об.
31. Русский труд. 1897. Ж 1. С.17.
32. НИОР РГБ. Ф. 126. К.10. Л. 92об.
33. Там же. К.12. Л. 236 об.
34. Там же. К.10. Л. 130 об.
35. Аксаков И.С. Полн. собр. соч. Т. 5. С.144.
36. Там же. Т. 4. С.198.
37. Шарапов С.Ф. [Предисловие] // Прот. А.Н.Иванцов-Платонов. О русском церковном управлении. СПб., 1898 (без указания стр.).
38. Аксаков И.С. Указ. соч. С. 208.
39. Васильев А.В. Указ. соч. С. 138.
40. Аксаков И.С. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 113.
41. Там же. Т. 2. С. 679.
42. Киреев А.А. Избавимся ли мы от нигилизма? С. 23.
43. Он же. Краткое изложение… С. 31.
44. Шарапов С.Ф. Самодержавие и самоуправление. С. 20.
45. Аксаков И.С. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 31.
46. Там же. Т. 5.