Xreferat.com » Рефераты по истории » Проблема позднего славянофильства

Проблема позднего славянофильства

не отнимет, и только она и надежна”. Он противопоставлял начало этическое как высшее — началу юридическому как низшему, соответственно русские для него — “народ не юридический, а этический” (59). “Вот наша хартия, другой нам не нужно!” — говорит Киреев о христианском Символе веры (60).

Важно отметить, что антилиберальные выпады поздних славянофилов не являлись чем-то новым и неожиданным в истории этого течения русской мысли. Наоборот, “эпигоны” не добавили здесь ничего существенного по сравнению с “классиками”, зачастую просто копируя предшественников. Вот, скажем, достаточно определенный отзыв К.С. Аксакова о немонархических формах государственного устройства: “О конституции мы не говорим, это даже не особая какая-нибудь форма: это есть осуществленная ложь и лицемерие всех государственных начал друг перед другом. Республика является для большей части Запада как совершенство, но республика есть самая вредная правительственная форма <…>” (61) (1848). Ю.Ф. Самарин в 1862 г. написал специальную статью против конституционных проектов московского дворянства, в которой недвусмысленно утверждал, “что всякую попытку ограничить самодержавие в настоящее время в России, мы считаем делом безумным, потому что оно невозможно , а если бы оно и было возможно, то назвали бы его бедствием и преступлением против народа” (62). А.С. Хомяков неоднократно подчеркивал, что право — “мнимая наука” и не находил “законности истинной в формальном призраке законности” (63). Максималист К.С. Аксаков по этому вопросу высказывался еще более радикально: “Гарантия не нужна! Гарантия есть зло. Где нужна она, там нет добра <…> Вся сила в нравственном убеждении. Это сокровище есть в России, потому что она всегда в него верила и не прибегала к договорам”(64) И.В. Киреевский, по сути дела, отрицал для России возможность частной собственности на землю: “<…>Все здание западной общественности стоит на развитии <…> личного права собственности. В устройстве русской общественности личность есть первое основание, а право собственности только ее случайное отношение. <…> Одним словом, безусловность поземельной собственности могла являться в России только как исключение. Общество слагалось не из частных собственностей, к которым приписывались лица, но из лиц, которым приписывалась собственность” (65). Мнение Киреевского разделяли и другие члены кружка. “Верховное право собственности на землю принадлежит в России государству — с этим выводом согласны все славянофилы. Он означал признание условности права частной собственности, что противоречило классическим представлениям европейского либерализма”, — это вынужден констатировать даже Н.И. Цимбаев (66).

Конечно, время не могло не сместить некоторые акценты в славянофильской идеологии. И.С. Аксаков, например, во многом пересмотрел свое отношение к Великим реформам Александра II, в которых славянофилы, как известно, приняли самое горячее участие. Уже 22 марта 1881 г. издатель “Руси” заявил в своей речи в Петербургском Славянском обществе: “Мы подошли к самому краю бездны. Еще шаг в том направлении, в котором мы двигались до сих пор — и кровавый хаос!” (67) “<…>Вредная сторона преобразований минувшего царствования , — доказывал он два месяца спустя, — заключается в параллельной с ними слабости национального самосознания в самом правительстве, и еще более в образованном русском обществе; в том, что они совершались большею частью (кроме наделения крестьян землею) в духе европейского либерализма <…> Другими словами: как <…> уступки <…> так называемой интеллигенции, — а не как созидание истинной <…> жизненной русской свободы <…>” (68). Еще более жестко тот же тезис был сформулирован Аксаковым в письме к Д.Ф. Самарину (20—22 апреля 1885 г.): “Общий <…> характер реформ Александра II, кроме эманципации крестьян, запечатлен был характером европеизма и либерального доктринерства” (69). А.А. Киреев также был убежден, что Александр II много “нагородил либеральной чепухи” (70). Более того, размышляя о трагической гибели императора, он записывает в своем дневнике: “Это злодеяние было счастием <…> для России (уберегши нас <…> от дальнейших конституционных поползновений) <…>”; “<…> страшно вымолвить, а не погибни Царь именно в этот день и час, — у нас была бы теперь узаконенная анархия <…>” (71).

Резко отрицательной становится оценка И.С. Аксаковым деятельности земского движения: он соглашается с тем, что недоверие правительства к последнему “оправдано самой действительностью, и пуще всего — всеобщим <…> недоверием самого населения!” Современное земство, хотя и не нужно “уничтожать”, но необходимо “преобразить”,– считал вождь поздних славянофилов (72). Как отмечает Н.И. Цимбаев, “по вопросу об отношении к либеральному земскому движению произошел окончательный разрыв его (И.С. Аксакова. — С.С.) с последним из оставшихся в живых славянофилов А.И. Кошелевым” (73). Действительно, уже в августе 1881 г. Аксаков констатирует в письме к Д.Ф. Самарину, что Кошелев “положительно приписался к противоположному стану” (74). Отметил этот разрыв и А.И. Кошелев в своих мемуарах: “Мне особенно неприятны были выходки Аксакова против либералов, против правового порядка, земских учреждений, новых судов и пр. Этим он становился явно против нас, сторонников предпринятых реформ, и как бы под знамя Каткова <…>” (75). Естественно, что Н.И. Цимбаев пытается доказать, что в данном споре классическому славянофильству остался более верен Кошелев: “Общественно-политическая эволюция Аксакова не была характерна для большинства бывших славянофилов, чьи убеждения до конца жизни оставались умеренно-либеральными” (76). Но справедливо ли это? Не вернее ли будет сказать, что Кошелев, отойдя от славянофильства, просто влился в общий поток либерального движения, о чем он сам, кстати, весьма откровенно написал: “<…> Я был глубоко убежден, что пора так называемых славянофильства и западничества безвозвратно миновала; <…> что теперь все разумные наши соотечественники более или менее глубоко сознают необходимость изучать свое, развивать его и им проникаться, но вместе с тем отнюдь не чуждаться того, что выработано народами, предупредившими нас на поприще общечеловеческого быта и образования. <…> Писались им (Аксаковым. — С.С.) статьи и высказывались мнения, которые отзывались каким-то отжившим славянофильством. <…> И.С. Аксаков <…> проповедовал в своей “Руси” какой-то странный возврат к самобытности <…>” (77). Но разве “возврат к самобытности” — не центральная идея классического славянофильства (сам же Кошелев считал, что славянофилов правильнее было бы называть “самобытниками”(78)), разве Хомяков, Иван Киреевский и Константин Аксаков не допускали выходок “против либералов” и “правового порядка”? Вопреки утверждению Н.И. Цимбаева, кошелевский случай как раз единичен, люди близкие к славянофильскому кружку, вроде того же Д.Ф. Самарина или В.И. Ламанского, остались в аксаковском лагере. Не говорим уже, о кошелевской идиллической картине общественной и интеллектуальной жизни России конца 1870-х гг., о якобы полном примирении “самобытников” и “европеистов”. Достаточно вспомнить неудачную попытку Ф.М. Достоевского объединить тех и других своей Пушкинской речью, вызвавшей, напротив, ожесточенные споры в русской печати. Особо нужно подчеркнуть, что Кошелев никогда не являлся теоретиком, занимаясь в основном практической, прикладной работой, а потому вряд ли его эволюцию можно считать более адекватной логике развития славянофильства, чем эволюцию Аксакова — признанного идеолога движения в пореформенную эпоху.

Другой весьма значительный сдвиг в мировоззрении И.С. Аксакова произошел по отношению к сословному вопросу. Некогда страстный пропагандист бессословности, призывавший дворянство к самоупразднению, он в 1880-х гг. вынужден был признаться: “Мы слишком теоризировали, отрицая явления исторической жизни и быта — в образе сословий <…>” (79). В 1884 г. Аксаков публикует статью с “говорящим” названием “О непригодности применения принципа всесословности к русской жизни”, в которой настаивает на том, что “земщина — это не просто множество личных верноподданных единиц, где просто количественная сумма отдельных индивидуумов: это целый бытовой разнообразный строй со множеством разветвлений, разрядов и групп. Стало быть, раз он признается, раз эти так называемые, положим, "сословия" существуют, — государство не имеет права не признавать, игнорировать их и вводить насильственно начало бессословности, чуждое жизни <…>” (80). Аксакова поддерживал А.А. Киреев: “Граждане без сословий — что растения без почвы <…> Соборное начало, земское, было сословное, а совсем не то, на котором основано земство современное” (81).

Очевидное “поправение” Аксакова в 1880-х гг. сблизило его позиции по некоторым вопросам с позицией М.Н. Каткова настолько, что тот же Киреев (пожалуй, наибольший “консерватор” из всех поздних славянофилов) счел возможным записать в своем дневнике следующее: “ <…> Аксаков и Катков считают себя противниками, а между тем, и вся Россия, и в особенности весь Славянский мир вполне понимают, что они служат тем же самым идеалам, преследуют те же самые цели, <…> а им кажется, что они противники, потому что Акс[аков] желал бы, чтобы Государь поскорее собрал совет земли, <…> а Катков думает, что из этого ничего теперь путного не выйдет”; “<…>Аксаков верит более обществу, нежели правительству, Катков — наоборот, <…> но оба они за православие, за народность, за самодержавие, за освобождение крестьян, оба враги парламентаризма, враги “интеллигентов”, адвокатов, мироедов <…>” (82). Конечно, Киреев чересчур замазывает принципиальные противоречия между двумя столпами русского традиционализма, но то, что они оба относятся к одному идейному лагерю (хотя и к разным его флангам) он отметил совершенно верно. Другие славянофилы конца XIX в. не заходили так далеко в сближении с Катковым и “катковцами”, скорее наоборот, открещивались от них. Но, например, С.Ф. Шарапов, в статье, посвященной 10-летию кончины издателя “Московских ведомостей”, наряду с критикой в адрес покойного, позволил себе и такое метафорическое сравнение: “<…> русский ум нашел своего выразителя в Гилярове-Платонове, чувство в Аксакове, воля в Каткове” (83). Ничего подобного никто из славянофилов не написал ни о ком из виднейших либеральных идеологов.

Но дело, в конце концов, не в “поправении” Аксакова и не в комплементах Киреева и Шарапова в адрес Каткова. Это все-таки частности. Славянофильство по самой своей сути никогда не было либеральным учением. Даже самый “левый” из поздних славянофилов (наряду с А.В. Васильевым) Н.П. Аксаков, принципиальный сторонник бессословности, напрочь отвергавший возможность какого-либо соглашения с “ретроградствующим консерватизмом” (т.е. с консервативным традиционализмом), совершенно четко и ясно отмежевывал славянофильство и от либерализма. Он подчеркивал, что сходство двух этих учений “выражается в частностях, более или менее крупных, программы, а не в исходных положениях и духе. <…> Мы <…> радикально противоположны ему по духу, по исходным положениям, а может быть, и по конечным целям” (84). Основное различие между славянофилами и либералами Н.П. Аксаков видел в том, что первые ставят в центр своей идеологии понятие “народ”, а вторые — “личность” (85). Думается, что ему действительно удалось обозначить главный водораздел между двумя мировоззрениями… И здесь, нам кажется, вполне уместно и даже необходимо небольшое отступление для того, чтобы определить: что же такое либерализм в принципе.

Мы не имеем возможности разбирать этот вопрос подробно и потому обратимся к авторитетному исследованию проблемы — монографии В.В. Леонтовича о русском либерализме. Вот как описывается там сущность либеральной идеологии: “Либерализм — система индивидуалистическая, дающая человеческой личности и ее правам превосходство надо всем остальным. Однако, либеральный индивидуализм не абсолютен <…> в отличии от анархизма, <…> либерализм требует создания объективного правового государственного порядка, противостоящего воле отдельных людей и связывающего ее. <…> Тем не менее, это — индивидуалистическая система , потому что отдельный человек, личность стоит на первом месте, а ценность общественных групп или учреждений измеряется исключительно тем, в какой мере они защищают права и интересы отдельного человека и способствуют осуществлению целей отдельных субъектов <…> Либерализм провозглашает незыблемость частной собственности перед лицом государственной власти, потому что в ненарушимом обладании благами, принадлежащими отдельным лицам, он видит самую действенную гарантию возможности для отдельного человека спокойно преследовать свои цели и развивать свои способности” (86). Итак, три кита либерализма — это автономная личность, правовой порядок и частная собственность. А, как замечает В.В. Леонтович, “суть либерализма в России была совершенно тождественна с сутью западного либерализма” (87). Думается, мы привели достаточно цитат из сочинений идеологов славянофильства для обоснования следующего тезиса: каждый член либеральной триады не только не был для них безусловной ценностью, но скорее даже представлял собой антиценность. Добавим лишь еще одно очень характерное высказывание К.С. Аксакова по поводу главного элемента “индивидуалистической системы”: “Личность дана человеку с тем, чтоб он сознательно и свободно победил ее в себе и нашел для нее центр не в ней самой, а в Боге. Начало личности есть грешное начало, как скоро личность служит себе, и становится высоким подвигом, как скоро личность отрекается от себя и служит не себе, а отказывается от себя, полагая центр не в себе, а в истине и любви братской, и образует общество. <…> Личность отказывается здесь от своего эгоизма и находит себя уже не как отдельная личность, а как любовная совокупность личностей; переставая быть центром, личность становится одним из лучей, согласно истекающих из общего любовного союза, невидимый центр которого в Боге. Он один, и только Он — один” (88). Трудно вообразить себе что-либо более далекое от либерального понимания общества как компромисса между борющимися индивидуальными эгоизмами, чем эта апология растворения личности в общности!

Складывается впечатление, что тезис о либеральной сущности славянофильства основывается в большей степени не на научном анализе, а на неких околонаучных предрассудках, первый из которых — расплывчатое, расширительное понимание либерализма. Характерно, что тот же Н.И. Цимбаев нигде не дает его четкого и ясного определения.

Да, славянофилы требовали отмены крепостного права и свободы слова, но сводится ли к этому либерализм и, главное, сводится ли к этому славянофильство? Если же мы согласимся с определением В.В. Леонтовича (которое не есть какое-то его личное изобретение, а, скорее, общее место в мировом обществоведении), то нам ничего иного не остается как согласиться с вышеприведенным утверждением Н.П. Аксакова, что либерализм и славянофильство сходятся лишь “в частностях”. Н.И. Цимбаев неоднократно говорит о своеобразии, “нетрадиционности” славянофильского либерализма (89), но почему-то не показывает, — в чем это своеобразие состоит, вернее, последнего оказывается настолько много, что либерализма в нем разглядеть не удается. Если Цимбаев не согласен с классическим пониманием либерализма, пусть сформулирует свое, в рамки коего славянофильство бы вписывалось не только “частностями”, но и основой… Думается, что есть и еще одна “околонаучная” причина настойчивого отождествления славянофильства с одной из форм либерализма! Такое отождествление в свое время помогало снять со славянофильства идеологические ярлыки (“реакционеры”, “крепостники” и т.д.), облегчало изучение и издание их наследия. В середине 1980-х гг. как тактика этот подход был весьма полезен, но сегодня в подобной тактике нет необходимости, тем более нет нужды превращать ее в единственно верную стратегию.

Следует отметить, что далеко не все специалисты по истории русской общественной мысли соглашались и соглашаются с “либерализацией” славянофильства. Еще в 1882 г. был издан серьезный труд П. Линицкого, специально посвященный данной проблеме, где автор решительно разводит политические идеалы славянофилов и либералов (90). Не считает славянофилов либералами и современный знаток русской общественной мысли Б.Ф. Егоров, по его мнению, о близости славянофилов либеральным западникам можно говорить только применительно к периоду подготовки крестьянской реформы (91). В одной из своих последних работ, посвященных славянофильству, Б.Ф. Егоров рассматривает его как консервативную (традиционалистскую) идеологию и находит в нем много общего с японским традиционализмом (92). Ряд возражений против причисления славянофилов к либеральному лагерю выдвинут в статьях З.В. Смирновой и В.А. Китаева. По мнению З.В. Смирновой, “идеализация патриархального типа общественных связей, отрицательное отношение к буржуазной собственности и политическим и правовым принципам буржуазного общества, противопоставление "органических" начал жизни "искусственным", рационалистическим — все это свидетельствует в пользу взгляда на славянофильство как на консервативно-патриархальную утопию, вариант общеевропейского протеста против утверждающегося буржуазного общества и просветительской идеологии. Несомненное наличие в славянофильстве либеральных мотивов и тенденций, связанных с антикрепостнической позицией, не меняет этой его сущности”, — подчеркивает исследовательница (93). В.А. Китаев отстаивает позицию, “которая предполагает наличие в славянофильстве наряду с либеральной линией второй, консервативно-утопической <…> Она (позиция. — С.С.) достаточна широка, чтобы без всяких оговорок рассматривать в границах одного идейного течения наиболее последовательных выразителей двух этих тенденций: либерала Кошелева и антибуржуазных утопистов К. Аксакова, И. Киреевского и позднего И. Аксакова. <…> Утопистов-оппозиционеров и либералов, склонных к социально-утопическим построениям, могли соединять только относительно бесспорные для обеих сторон элементы утопии. Соединительными звеньями были также неприятие крепостного права и протест против всесилия бюрократической государственности. Но ни то, ни другое не предполагало в качестве неизбежного следствия развитие буржуазных институтов и отношений” (94).

Но, пожалуй, наиболее развернутая и аргументированная критика идеи о либеральной сущности славянофильства содержится в капитальной монографии польского историка русской мысли А. Валицкого “В кругу консервативной утопии: Структура и видоизменения русского славянофильства”, которую справедливо называют лучшим зарубежным исследованием поставленной в заголовок темы (впрочем, и в отечественной историографии мало что можно с ней поставить рядом). Она вышла в свет еще в 1964 г. (т.е. за двадцать с лишним лет до появления книги Н.И. Цимбаева) и лишь в 1991-1992 гг. был осуществлен ее сокращенный перевод на русский язык. Для А. Валицкого славянофилы — консерваторы, что видно уже из названия его работы. Свой вывод он подтверждает тщательным и разноплановым научным анализом. Оригинальна и плодотворна, например, приведенная им параллель между историософией И.В. Киреевского и концепцией немецкого социолога Ф. Тенниса, в которой сопоставляются два типа человеческого общежития: “Gemeinschaft” ("община") и “Gesellschaft” ("общество"). Это сопоставление “почти полностью совпадает со славянофильской антитезой России и Европы, народа и "общества", христианской цивилизации и рационалистической цивилизации” (95). Совпадает оно, добавим мы, и с принятой в культурологии дихотомией: традиционное и современное общество. Еще К. Манхейм утверждал, что консерватизм — это защита “Gemeinschaft” от “Gesellschaft” (96). “На примере Киреевского, — пишет А. Валицкий, — этот тезис <…> подтверждается во всей своей полноте” (97). “Либерализм” К.С. Аксакова польский ученый именует “архаическим” и подчеркивает, что он является “либерализмом <…> в самом общем, туманном смысле этого слова; с либерализмом как исторически определенным общественным мировоззрением, мировоззрением буржуазным (выделено автором. — С.С.), он, в сущности, не имел ничего общего” (98). Свой тезис А. Валицкий подкрепляет подробным разбором аксаковской записки “О внутреннем состоянии России”, отмечая, что в ней критика бюрократизма ведется “с консервативных позиций” и “сочетается с романтической идеализацией архаических институтов и старых, дорациональных форм общественного сознания” (99). Любопытно также наблюдение Валицкого о схожести славянофильского требования созыва Земского Собора с требованием созыва сословного парламента с правом совещательного голоса у немецких консерваторов 1830-х гг. (100) Наконец, выделяя наиболее существенные расхождения между славянофилами и западниками, исследователь подчеркивает, что “внутренняя логика славянофильской мысли вела к отрицанию капиталистического пути развития России; западничество как структура мышления влекло за собой одобрение буржуазного пути развития” (101). Н.И. Цимбаев, конечно же, знает книгу Валицкого и даже цитирует ее в своей монографии о славянофильстве, но мысль польского коллеги о том, что “архаический либерализм” славянофилов не имел ничего общего с классическим либерализмом он отвергает с порога, не затрудняя себя хотя бы мало-мальскими аргументами: “Такое мнение следует признать односторонним, оно не учитывает реальной действительности России середины XIX в.” (102) — вот и вся аргументация…

Нам представляется, что трактовка славянофильства как варианта либерализма не выдерживает серьезной критики. Можно (и даже нужно) признать в этом направлении русской общественной мысли либеральные тенденции, но в своей сущности, в своем идейном ядре, славянофильство (как классическое, так и позднее) есть, конечно, одна из форм традиционализма. Причем, традиционализма творческого.

Список литературы

1. Цимбаев Н.И. Славянофильство. М., 1986. С.88.

2. Милюков П.Н. Славянофильство // Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза — И.А. Ефрона. Т.30. СПб., 1900; Он же. Разложение славянофильства // Он же. Из истории русской интеллигенции. СПб., 1903.

3. Флоровский Г.В. Вечное и преходящее в учении русских славянофилов // Он же. Из прошлого русской мысли. М., 1998. С. 45, 50.

4. Дмитриев С.С. Славянофилы и славянофильство // Историк-марксист. 1941. Ж 1. С. 89.

5. Славянофильство и западничество: Консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого // Реферативный сборник. Вып. 1. М., 1991. С. 21.

6. См.: Дьяков В.А. Славянский вопрос в общественной жизни дореволюционной России. М., 1993. С. 25.

7. Дудзинская Е.А. Славянофилы в пореформенной России. М., 1994. С. 15.

8. Хевролина В.М. Идея славянского единства во внешнеполитических представлениях поздних славянофилов (конец 1870 — сер. 90-х гг.XIX в.) // Славянский вопрос: Вехи истории. М., 1997. С. 90, 92, 99.

9. См.: Пеунова М.Н. Неославянофильство // История философии в СССР. Т.3. М., 1968; Голосенко И.А. Социальная философия неославянофильства // Социологическая мысль в России. Л., 1978.

10. Конягин М.Ю. С.Ф. Шарапов: Критика правительственного курса и программа преобразований. Конец XIX — начало ХХ века: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1995. С.1, 2, 6.

11. Цимбаев Н.И. Указ.соч. С. 39.

12. Там же. С. 40, 43, 254.

13. Там же. С. 31.

14. Хомяков А.С. О старом и новом. М, 1988. С. 155-156.

15. Цит. по: Егоров Б.Ф. О национализме и панславизме славянофилов // Из истории русской культуры. Т.5. (XIX в.). М., 1996. С. 500.

16. См.: Там же. С. 498-500.

17. Цимбаев Н.И. Указ. соч. С. 108-109.

18. Цит. по: Цимбаев Н.И. И.С.Аксаков в общественной жизни пореформенной России. М., 1978. С. 69.

19. Дмитриев С.С. Указ. соч. С. 88.

20. См. Штакельберг Ю.И. Киреев А.А. // Словарь русских писателей. 1800-1917.- Т. 2. М., 1992. С. 532.

21. См. Цимбаев. Н.И. Славянофильство… С. 45-46.

22. См. Егоров Б.Ф. Указ. соч. С. 502-503.

23. Свящ. Павел Флоренский. Соч. в четырех томах. Т.2. М., 1996. С. 342.

24. Аксаков И.С. Полн. собр. соч. Т.4. М., 1886. С. 221.

25. РГАЛИ. Ф. 10. Оп. 1. Ед. хр. 188. Л. 6 об.

26. Дмитриев С.С. Указ. соч. С. 96, 95.

27. Дудзинская Е.А. Славянофилы в общественной борьбе. М., 1983. С.59.

28. Цимбаев Н.И. Указ. соч. С. 240.

29. Васильев Аф. Миру — народу мой отчет за прожитое время. Пг., 1908. С. 141, 143, 144.

30. Цимбаев Н.И. Указ. соч. С. 121.

31. Аксаков Н.П. О народности и русской народности по преимуществу: Письмо к приятелю // Благовест. Вып. 41. С. 1439.

32. Там же. Вып. 44. С. 1593.

33. Русский труд. 1897. Ж 10-11. С.11.

34. А.К.[Киреев А.А.]. Избавимся ли мы от нигилизма? СПб., 1882. С. 23

35. НИОР РГБ. Ф. 126. К.10. Л.184 об.

36. Цит. по: Цимбаев Н.И. И.С.Аксаков в общественной жизни … С. 251-252.

37. Шарапов С.Ф. Соч. Кн. 3. СПб., 1899. С.14.

38. Леонтьев К.Н. Моя литературная судьба // Литературное наследство. Т. 22-24. М., 1935. С. 446.

39. См. Цимбаев Н.И. Славянофильство… С. 117.

40. Леонтьев К.Н. Избранные письма. СПб., 1993. С. 362.

41. Аксаков И.С. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 25.

42. Там же. С. 183.

43. Там же. Т. 2. С. 571.

44. Там же. Т. 1. С. 454.

45. ГАРФ. Ф. 730. Оп.1. Ед. хр. 2258. Л. 17.

46. Киреев А.А. Соч. Ч. 2. СПб., 1912. С. 181.

47. Он же. Избавимся ли мы от нигилизма? … С. 25.

48. НИОР РГБ Ф. 126. К. 9. Л. 203.

49. Шарапов С.Ф. Самодержавие и самоуправление. Берлин, 1899. С. 7-8.

50. Аксаков И.С. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 37.

51. Там же. С. 462.

52. НИОР РГБ. Ф. 126. К. 9. Л. 173 об.

53. Там же. К. 10. Л. 75.

54. Шарапов С.В. Указ. соч. С. 40.

55. Аксаков И.С. Указ. соч. С. 546.

56. НИОР РГБ Ф. 126. К. 9. Л. 42, 37 об., 203.

57. Аксаков И.С. Указ. соч. С. 156.

58. Там же. С. 120-121.

59. Киреев А.А. Краткое

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: