Войны и революции в сознании и памяти народа
Начало бури
Вот не понравилось наше широкое агитаторство станицам Баталпашинской, Невинномысской и Отрадной, Барсуковской, Вознесенкой. И начали они по лозунгам офицеров, как те им начали говорить, что, мол, большевики хотят у вас землю отнять и вас будут убивать, а ваших жен заберут и изнасилуют. Теперь, в марте месяце 1918 года, 10 числа явилась банда Корнилова в Екотре*****, в нынешнем Крас-даре *****. Мы все, четыре села, пошли на защиту Краснодара. Нагрузили три эшелона железнодорожного транспорта, и двинулись с громким Интернационалом, и разбили корниловскую банду. По приходе из-под Краснодара мы организовали добровольческую Красную Армию, совместно наш Ивановский совет и Казминский. Но мы организовали в станице Невинномысской, которая меня содерживает до сего времени. Но и в ней ничего нету, и я инвалид третьей группы, у меня телесных недостатков: 1) правого глаза нет, и слух испорчен, и у ногах ревматизм от простуды на фронте. Я доброволец Красной Армии и инвалид гражданской войны, не могу быть механиком и на крестьянскую работу не способен, и меня собес отталкивает, не дает мне инвалидность по словам у нас на Кубани. Если бы я мог доехать до Москвы, много доклада мог бы сделать в пользу нашей власти, что творится между казачеством, да не за что ехать.
Пишите в газеты, я буду читать правду.
Доброволец Красной Армии М. Глинский
Гражданская война продолжалась три года и шла практически повсеместно: на фронтах, кольцом опоясывавших Советскую Россию, и в глубоком тылу, где действовали партизанские отряды и вооруженные банды, состоявшие по преимуществу из тех же крестьян. В гражданской войне на стороне противников большевиков приняли участие и некоторые иностранные державы. На исходе ее произошел вооруженный конфликт с Польшей, молодым государством, отколовшимся от России. В ходе военных действий лепились образы врагов, внутренних и внешних, на всю последующую историю советского государства. Мы отобрали несколько писем-воспоминаний, рассказывающих о событиях в различных точках страны. На протяжении длительного времени самыми напряженными были события на Востоке: в Поволжье, на Урале, в Сибири. Вот как, например, разворачивались дела в Башкирии по воспоминаниям того же И. Лобанова. (См. выше).
В дни гражданской войны
Село Килеево Белебеевского кантона (Башреспублика), 130 верст от кантона г. Белебея, железная дорога – 80 верст станция Туймаза Волжско-Бугульминской дороги. Стало известно, что Белебей взяли чехословаки с белыми, и сведения были получены в с. Бакалы. Толстопузые радовались. Они моментом дали знать в деревни приказы о формировании так называемой народной армии, белые ручки и ножки моментально встали под ружье и вскоре они мобилизовали молодежь, но толку от них они не получили, потому что мобилизованные скрывались по лесам. Деревенские мужики богатенькие и большедушники сразу стали против бедноты. Были изданы приказы ловить коммунистов, отбирать у них награбленное – беднейшее население потупило голову. В 10 верстах были красные и держали связь с Мензелинском Татреспублики. Я помню, осенью 1918 года в праздничный день вдруг ударили в набат. Было раннее утро, и вдруг появилась стрельба на одной из улиц села. Когда я пришел на место, то видел пойманного красноармейца, которого немедленно отправили в Бакалы. Беднота уныла, но не была организована. Прибывший офицер из Бакалов привез белых охотников и убедил приспешников с палками и ружьями… [слово не ясно]. Идут наступать на Амикеево, где была разведка красных, которые, не чувствуя опасности, спокойно спали в доме купца, и красные отступили, убив офицера белых. Беднота была в унынии, некоторых белые ловили, и садили в холодный амбар, и даже хотели расстрелять за сочувствие к красным. Стали понемногу доходить слухи, что красные скоро придут, особенно боялись те, которые имели симпатии к белым. Килеево, имея 100 дворов бедного населения, почти до 1917 года не имевшего одной кв. сажени земли, да и не стали давать столыпинские (так звали выдельщиков), даже выгонять скот на землю большеземельных. Селение было предателем и контрреволюционным. Так происходило более недели. Несмотря на то время была уборка сена, и никто не работал, ожидая красной расправы. В раннее утро слышны залпы, и Бакалы заняли красные. Любовники белых, главарей которых сейчас нет [в] живых, скрылись. Но крестьяне, которые ждали красных, с хлебом и солью вышли навстречу. Начальник отряда, человек, видимо, хороший, постегал прутьями старых чертей, объяснил положенье и по указанью сельского бедняка за насилие расстрелял Кудряшева – любимца попов и толстопузых. Но Килеево тут не посрамило себя и в отряд т. Пазухина, который занял [село], ушли 30 с лишком добровольцев из бедноты, оставив жен и детей дома. После, когда колчаковцы заняли опять селенье, туго приходилось семьям этих добровольцев – они насильничали на[д] женами, били кнутами, но населенье их не указывало, только лишь узнавали случайно, что из Килеево 30 добровольцев в красных.
Прочитав мою статью, видно и впредь, что злоба на бедняка есть, она пока закрыта, иногда всячески стараются покрыть бедняка и расслоение, которое в деревне чувствуется, хозяйство зажиточных растет с быстротой, а хозяйство бедноты хотя идет куриным шагом, но догнать его не может, потому он везде отстал, за них бьются толь ко бедняки, активнист [активист] и комсомол.
И. Лобанов
А вот как предстает борьба в тылу войск Колчака в Кузбассе по воспоминаниям Г.И. Прокудина из деревни Байкаим Ленинского района, Кузнецкого округа Сибирского края, присланным им в «Крестьянскую газету» 20 марта 1928 г., которые мы приводим полностью с сохранением языка, стиля и правописания. В воспоминаниях идет речь о достаточно хорошо известных и описанных в литературе событиях, в том числе о деятельности П.Ф. Сухова, которому в отличие от автора не удалось избежать расстрела. Правда, события, изложенные автором письма, предстают несколько иначе.
Борец партизана за Советскую власть, сын бедняка переносил большие тиранства от белых колчаковских опричников.
Я [в] 1918 г. освободил 60 человек от расстрела в Красной волости, с. Брюханово. И постановили Совет, и возвратились в Ленинск.* Приехали в штаб Красной гвардии и услышали, что приехали из Красной волости и освободили 60 человек от расстрела. Секретарь Красной гвардии т. Сухов обратился ко мне, сказал, что как ваши успехи. Я ответил, что у нас прошло благополучно, освободили всех товарищей из католажной камеры и постановили Совет.
Тов. Сухов ответил мне: «Наверно, Совет недолго просуществует». Я быстро сообразил головой, спросил его, т. Сухова: «Почему так: падает положение наше, забрато Новосибирск, Юрга, Ерлюк?» Я сказал, что нужно назначать больше отрядов и отбиваться. Сухов мне сказал, что Мутузов отказался и хочет бросать борьбу с белыми. пока мы разговаривали в течение 15 минут, то сообщают нам, что два брата Мутузова собрали кассу и сели в автомобиль и убежали неизвестно куда, бросили штаб. Звать одного Иваном, а другого Филиппом. С т. Суховым сказали, что покамест не будем падать духом, т. Прокудин, вставай на Мутузово место, командавай нами и биться будем до последней капли крови.
А когда задержали Мутузова Ивана и Филиппа, то мы остались без своего командира, как грудных детей без матери. Но благодаря дорогому т. Сухову, который взял на себя эту возложенную на него ответственность и так же бросил, как и мы, жену и детей. Вступил командиром нашего отряда, и мы начали отступать на г. Барнаул. А при отступлении у нас, при панике, той, которую дал Мутузов, то некоторые наши товарищи начали складывать оружия и стали расходиться по своим квартирам. Но я обратился к т. Сухову, сказал, что у нас много товарищей сложили оружие. Сухов послал меня собрать и сделать агитацию, чтобы не было паники, а у нас есть уже другой командир – т. Сухов, – который заменил нашего изменилу Мутузова. Но я, Прокудин, выполнил задание, но не успел настоящее кончить. На меня уже начали со всех четырех сторон стрелять белогвардейцы, а я уже отстал от отряда в расстояние одного километра и начал отстреливаться и следовать за отрядом Красной гвардии. А [в] этот момент завыли на всех шахтах жалобно гудки, а в это время во всех концах кричат: «Лови бандитов!» И мне тут пришлось по счастью пробиться в отряд. Когда я догнал Сухова, то ему сообщил, что уже в Кольчугиной** пошли в полном смысле аресты. И пошла стрельба. А в этот момент моя жена, Прокудина Федосья Александровна, бросила квартиру и оставила все имущество, взяла дитя и отправилась по направлению [к] деревне Беловой. Она мне раньше говорила, что я от тебя не отстану и иду в бой с тобой вместе. А при отступлении я ее слова вспомнил и мне хотелось ее взять с собой, то я спросил т. Сухова, чтобы мне взять жену с собой в отряд, то мне было разрешено за ней заехать в деревню Беловую и я поехал. А когда я ехал с ямщиком, то после боя я был сильно утомился, потому что я не спал трое суток, а когда меня вез ямщик, то я лег и наказал ямщику, чтобы он, недоезжа[л] до деревни Беловой километр, чтобы меня разбудить. Но когда я взаснул, то ямщик был кулак и он меня привез к белым, вместо того чтобы разбудить. И в этот момент сонного меня обезоружили и давай меня бить, издеваться. Били меня до бессознанья, я не помню, вдавили мне два ребра, сломали мне нос, а когда дали мне опомниться, то дали мне лопату и заставили меня рыть себе могилу тут же на месте. Но остальная сволочь кричит: «Здесь его не убивайте, а вывести на могилу». Но мое пролетарское упорство: я с места ни шагу и говоря: «Если вам, гады, нужно, то расстреливайте на месте.» В этот момент вдруг является молодой человек лет 22 и предложил меня отпустить, который сказал, что Прокудин в этом не виновен, он был поставлен властью и его пустить во все четыре стороны и пусть идет. Да еще за меня застоял один бедняк, который меня охранял, и сказал, что завтра же придут красные и расстреляют нашу всю деревню, а пусть он идет. И я был отпущен. А когда меня отпустили, то я не мог никак двигаться, а после на бой […]*** мне надо было воды, то мне никто не дал воды. Нашелся один сознательный старик, не боясь ничего, он мне немного помог, запустив меня к себе и дав мне попить. И пробыв я у старика до ночи, и я пошел нанял ямщика довести до своей деревни Коноваловой. Приехав к отцу [в] 12 часов ночи, и я начал стучать. Отец испугался и говорит мне, что тебя приходили три раза с винтовками арестовывать. Брат спросил отца, что кто это. Отец сказал, что твой брат приехал. Брат и велел отцу впустить и говорит, что нам нечего бояться, если его убьют, то мы будем знать, что где он будет похоронен. А когда я вошел в дом отца, то тут быстро меня узнали свои родные и хотели приготовить сухарей, отправить меня […]*** скитаться. Но тут же быстро узнав, кулаки нашей деревни пришли меня опять арестовали и повели меня расстрелять самосудом. А когда меня привели, то я пришел и спрашиваю: «В чем дело?» Мне говорят кулаки: «Что, устояла ваша власть?» – и говорят, что мы тебя, бандита, расстреляем и приговорили меня расстрелять на кладбище. Но я благодаря своему упорству, я им сказал, что: «Гады, стреляйте меня на месте, а я туда не пойду.» А в это время староста Канев Иван Иванович выразил обществу: «За что мы его расстреляем? Сегодня – белые, а завтра – красные. Нам всех не перестрелять, да и глупо будет», – и велел отпустить, что он и так убит: «Пущай отдыхает, дело не наше». Меня отпустили домой. Но я домой не пошел, а зашел к одному бедняку, который меня заложил под перину, и я там спасся, меня больше года не нашли. Я от этого бедняка убежал, а когда гады узнали, что я спасался у бедняка Прокудина и на него доказали белым, то он за мной же сбежал, оба с женой, в деревню Аил. А после этого я спасался […]*** в деревне и вели подпольную работу до прихода Советской власти. Но хотя и трудно было работать, то значит нельзя было считаться ни с чем, потому что это заставляет меня делать политическое сознание. Когда же я, Прокудин, имел партдокумент с 1915 г. Я его получил в Москве, во время излечения моих ран, получил в Москве на […]***. И этот документ во время избиения меня [в] деревне Беловой у меня кулаки отняли. А вторично я получил партбилет в Ленинской* организации ВКП(б), 1920 г. Вот все мои вышеуказанные воспоминания, пережитые мной, да так, как и вспомнишь и переживание других товарищей, как Прискакова Семена Ильи ча и ряда других товарищей.
Как я, Прокудин, сын бедняка, 18 лет работал в шахте, рожден 1884 г., а в настоящее время занимаюсь бедняк, проживаю в деревне Баикаиме, имею 1 избу, которая указанная деревня адреса Аил.
Сходная картина возникает, если посмотреть на другой театр военных действий – на Юге России. О них рассказывается словами очевидца в письме, полученном «Крестьянской газетой» в 1925 г. от М.И. Щербака из села Кистец Дивенского района Ставропольского округа Северокавказского края.
В 1918 г., в сентябре месяце, когда вторгнулись белогвардейские отряды в пределы Ставропольского округа, крестьяне очень сильные потерпели истязания, в особенности село Кистинское, которое за восстание против белогвардейцев уплатило 720 тыс. руб. контрибуции, и кроме того всех мужчин собрали как потому что тут железная дорога, и у нас уже был военный комиссариат, в который мы выдвинули военкомом товарища Пономаренко. Второй комиссар – товарищ Тимошин. Вот наша задача была обезоруживать войска казачьи, проходящие из турецкого фронта. Мы здесь… [слово неразборчиво] оставляли все: и оружие, и инвентарь живой и мертвый. Это все мы для своего комиссариата действовали, и я был до смерти рад и думал, что уже так все и будет хорошо, тихо и аккуратно. Я тогда был назначен начальником хозяйства военного, но потом на нас ночью нагрянули казаки со стороны организации станицы Барсуковской. Они думали: как у нас новая организация, то мы спим и не умеем себя беречь. Но этим они ошиблись. Они только и сделали нам убытка – убили комэскадрона. Он был на разведке ночью в степи с пятью солдатами, а потом приехали как раз к нашему хозяйству с двух станиц подводы, пригнали забирать наше военное имущество. И ихняя конная кавалерия потихоньку подъехали, выстроились шагов 40 от наших казарм. Вот в это время командиры наши конбатареи Субботин и командир пулеметной команды проверяли своих часовых, как вдруг услыхали команду в стороне: «Кавалерия слева и справа – в галоп!» Наш Субботин как стоял, держал за снурки две орудии, и обе по ихнему направлению стояли, он ка[к] дернул, дак эти казаки бурки и ш[а] пки с них послетывали. Вот они кто куда, а пулеметом без прицела лупили по улице, по их, где утром 5 лошадей и 3 человека нашли без жизни. И так, где ни взялся у них полковник Шкуро *, этот с нами воевал месяца три. Пока мы были своей организацией, у нас было везде успешно, добросовестно, везде мы отбивались без потерь от Шкуро и от всех казачьих банд до сентября 1918 г. В октябре 10 сего 1918 г. пришел к нам некто Сорокин** под Советским флагом и взял на себя командование всем кубанским фронтом. Я в то время пошел добровольно в пулеметную команду и считал, что вот Сорокин теперь нас поддержит, но пока Сорокина не было, то у нас был совершенный порядок, у нас и станица Нивинка*** была цела и неповреждена никаким грабежом, потому что наши командиры были настоящие большевики и справедливцы и не грабили. Командир[ы] Балахонов****, и Кочубеев*****, и Жлоба****** – все были геройскими вождями своих частей и строго следили за грабежами, солдаты их боялись и не разоряли станиц. Как пришел Сорокин, то привел с собой целый караван беженцев, от Черного моря по дороге собирал. И войска у него такие были распущены, что попало, то и тянут. Я посмотрел на эту дурацкую армию и уже совсем не знаю, что мне делать. И вот начали отступать кто куда. Он нам испортил весь аппетит военного настроения. Бежали без оглядки, а казаки попятам у нас идут. Тут меня ранили в грудь легко, я свалился прямо в лужу, в яр и лежал 1,5 дня, никого не было. Но один разгирский******* мужик Ставропольской губернии меня узял и привез. Я весь обмерз, потому что уже время, был ноябрь, 15-е 1918 г. И вот я один день побыл у него, и казаки пришли. Он меня скрыл, и я у него поправился, только остался глухой, немного недослышиваю, простудил в воде себе голову. А теперь первая жена меня, глухого, бросила и не пожелала со мной жить. Я все же нашел себе одну девку. [Собрали нас] будто бы на сход, и загнали в церковную ограду и избивали плетьями до полусмерти и допрашивали руководителей восстания. Но крестьяне, бодрые духом, скрепя свое сердце, перенесли яростный гнев белогвардейцев на своих плечах, не выдали ни одного ушедшего в ряды Красной армии. И еще сильнее потерпели женщины, которые подверглись изнасилованию со стороны казаков, находящихся в корниловских полках, которым разрешалось три дня подряд при вступлении в село делать, что им вздумается, и эту ужасную картину не только мне (я находился в рядах Красной армии), находящемуся на фронте, трудно описать, но даже очевидцы, у которых все это делалось на глазах, и те не в силах высказать эту ужасную картину. И теперь, при строительстве новой жизни все мужчины и женщины на каждом собрании провозглашают громкую благодарность вождям Октябрьской революции за освобождение от ига белогвардейских истязаний. И в день 8-й годовщины собравшаяся под Красным знаменем молодежь дала обещание не выпустить Красное знамя, пока не прон есут его по всему земному шару.
Вольно или невольно большинство населения оказалось вовлеченным в противоестественную схватку, и втянутые во взаимное истребление люди, словно зараженные чумой, сами зверели. И, забыв и Бога, и милосердие, и сострадание, творили мерзопакостные вещи. Об этом свидетельствуют приведенные документы. Они описывают события, лежащие как бы в стороне от официальных сводок с театров военных действий, не масштабные по своему размаху. Более того, в них сквозит явное противоречие между «эпической» оценкой происходившего, нередко в стихотворной форме (например, та же «сорокинская эпопея» 1918 г. изложенная нескладными стихами крестьянином А.Н. Поповым, – и будничностью, заурядностью описываемых фактов, порою ужасающих своим наивно-примитивным варварством. Это свидетельства не видных полководцев гражданской войны, а скорее «срезки», быстро меняющиеся кадры. Такой же осталась в памяти населения польско-советская война 1920 г., о чем свидетельствует отрывок из обширного письма от 12 августа 1925 г. крестьянина П.И. Лобаня из д. Кривоселки Копыльского района Слуцкого округа Белорусской ССР.
Воспоминание «Из недавнего прошлого»
Много пришлось потерпеть крестьянам во время войны с белополяками! Много понесли они и горя, и потерь! Там отняли лошадь, здесь увели корову, там обратно берут овец, свиней и многое другое! Желая избавиться от такого гнета, мужчины, женщины и даже дети почти все пооставляли свои дома на произвол судьбы, бежали во все стороны: «и в лес, и в разные кусты». Мужчины укрывались со своими лошадьми, женщины и дети пасли рогатый скот. Молодые люди побрали с собой разного рода оружие и переходили с лошадьми с одного места на другое, чтобы не быть открытыми белополяками! Питались пищей через «разведчиков», ходивших домой ночью за «продуктами»! Кормили лошадей чем попало: и сеном, и травой, и даже листьями. Раз был такой случай: собралось человек 15 с лошадьми и «выправили» т. Жижина домой, чтобы он принес нам «шамать». И он ушел. Ночью часов в 11 он вернулся назад, он принес хлеба, сала, колбас, сыра и многого другого. Матери и жены в этот час нам не жалели ничего. Попривязав лошадей за деревья, мы уселись кругом нашей трапезы; скоро от нее не осталось почти и кусочка. Подкрепив свои силы, мы уснули крепким сном на своих «зеленых ложах», оставив одного караульщика. Но скоро уснул и он: ночь и сон взяли свое. Вдруг среди тишины раздался пронзительный крик: «Ай-яй-яй!» Все встрепенулись: крик раздался еще раз. Когда мы опомнились от своего страха, то увидели на земле лежащего мальчугана, который и напугал нас всех; причина крика выяснилась: лошадь, стоявшая около его ног, шлепнула ему своим копытом и он от этого вскрикнул. Выругав его хорошенько, мы обратно уснули. Встали благополучно;
днем кто-то болтнул о прибытии большевиков. Все как один высыпались на широкую поляну в большой ров, около д. Цеховка, начали даже петь песни. Здесь был и т. Клычо, который уложил поляка на месте прикладом его же карабина. Увидев, что его лошадь в руках пана, он бросился к нему и начал просить, чтобы пан отдал его лошадь; но проклятый лях и слушать не хотел. Тогда т. Клычо с силою и ловкостью атлета схватил его за ногу и повалил на землю. Тут-то он с ним и расправился. Когда узнали это ясно вельможные паны, то откуда их и напоролось?! Они налетели как стая воронов и бросились за т. Клычо. Но все было тщетно: т. Клычо в эту минуту был в лесу и напевал песню «Последний нонешний денечек…» Тогда паны, не найдя того, чего искали, как разъяренные львы бросились в нашу деревню. Они рассыпались как птицы при виде коршуна почти по всем дворам и, повытягавши из «стрех» (крыша) по жмени соломы, угрожали спалить всю деревню. Кроме того, они бегали по разным закоулкам и убивали насмерть попавшегося мужчину. Таким путем был убит т. Голубович и другие. Тов. Клычо поймали уже после и били его до смерти… Но вернемся к тем, кто угрожал спалить всю деревню, если не выдадут т. Клычо. Куча женщин со слезами на глазах начали просить о помиловании. Они им нажочили и сала, и колбас, и денег, и многое другое… Панское сердце смягчилось, но