Социально-политические взгляды Т. Пейна
Отмечу, что все работы Согрина В. В., все без исключения, очень помогли в написании выпускной работы. Более свежего материала я не нашел. Получается, это самый актуальный и достоверный материал на сегодняшний день.
Но все же в XXI в. личность Пейна, как демократа, остается мало изученной.
Глава 1. Философско-мировоззренческие взгляды Томаса Пейна.
Прежде чем взяться за рассмотрение социально-политических взглядов Т. Пейна, я хочу немного отойти от темы своей работы. На мой взгляд это отступление необходимо, так как именно философско-мировоззренческие взгляды являются основой социально-политических взглядов. Я постараюсь наиболее кратко и полно выявить основные концепции Т. Пейна.
Сложно понять мировоззрение Пейна. Он сам на первых же страницах «Века разума» характеризует свое мировоззрение как деистическое: «Единственная идея, которую человек может связать с именем бога, есть идея первопричины, причины всех вещей»21. Множественные оговорки Пейна о причинах, побудивших его принять концепцию деизма, а также многочисленные уверения автора, что он является верующим человеком, не могли не породить различных взглядов на социально-политическое и философское учение Пейна.
Более широкое о Пейне получило направление, выводившее его мировоззрение из квакерской догматики. Изучая различные работы и взгляды, я тоже склоняюсь к этому мнению.
Пейн признает совесть высшим авторитетом человеческой жизни. Это был сам голос бога и присутствие его в душе. Пейн мне кажется считал квакеризм наиболее приемлемой из всех христианских сект, но это было так потому, что квакеризм наиболее близко подходил к деизму, который был его действительной верой. Эту точку зрения разделяли Паррингтон, назвавший Пейна «благородным квакером», М. Бест и другие историки22.
Есть взгляд, будто религиозные представления оказали огромное влияние на формирование мировоззрения Пейна.
Пейн отождествлял разум с «естественными способностями» человека, которые могут познать создателя во внешнем мире. Пейн утверждал что квакеры были скорее деистами, чем христианами23. Противопоставляя политику квакеров их вере и пытаясь найти общее между этой последней и деизмом, хотя бы в области нравственной,24 Пейн писал, что квакеры якобы не особенно верят в Христа, а священное писание считают мертвой буквой25. Квакеры же всегда заявляли, что они верят во «внутренний свет» Христа, и этот «внутренний свет», находящийся в людях, они сплошь и рядом отождествляли с Христом, а также с совестью.
Конечно Пейн испытал влияние квакеров. Однако это влияние ограничивалось лишь областью филантропии, в которой, кстати, квакеры шли иногда дальше деистов (например, отрицательное отношение к рабству и др.) и отражали некоторые прогрессивные устремления своего времени. И все же нельзя рассматривать квакерство как основу мировоззрения Пейна. Подавляющее большинство исследователей с полным основанием видит в Пейне сторонника и пропагандиста деизма, как он и сам об атом заявлял. Впрочем, и такое определение требует уточнений.
В решении основного вопроса философии Пейн предстает как материалист.
Согласно Пейну, вне человека и его сознания существует реальный материальный мир: «Спим мы или бодрствуем, великий механизм вселенной движется»26. Человек не может по своей воле изменить мироздание: «Оно — вечно существующий оригинал, прочесть который может каждый. Его нельзя подделать, подменить, утерять, изменить или уничтожить»27.
Материя, как считает Пейн, порождает мысль, она, стало быть, первична, а мышление, ее производное, вторично. «Кто может сказать, — спрашивает он. — каким тончайшим действием тончайшей материи производится мысль в том, что мы называем разумом?»28. Материалистическое представление Пейна об источнике психической деятельности человека мы находим и в его «Опыте о сне». По его мнению, человеческая мысль обладает способностями воображения, суждения и запоминания. В состоянии бодрствования человека все эти три способности активны, они действуют в унисон и создают разумного человека. Во сне, напротив, эти три способности не действуют полностью, какие-то из них выключаются. В результате разрозненного действия одной или двух из этих способностей и возникает сновидение. Таков же источник и психических заболеваний. «Место сосредоточения сил или способностей, которые образуют то, что, называется мыслью, находится в мозгу. Нет, и не может быть какой-либо анатомической демонстрации этого явления, но ... это именно так». В объяснении природы сна Пейн продолжает материалистическую традицию Гоббса. Попытки научно объяснить сновидения используются Пейном для критики религиозных представлений.
Пейн верит в бесконечность материального мира. «Конца нет!» — восклицает он29. Солнечная система это лишь одна из бесконечных систем миров.
В общем, материалистические высказывания о мироздании, направленные против субъективного идеализма, Пейн дополняет элементами материалистической теории познания. Как сам мир, так и принципы его устройства, по Пейну, не могут быть созданы людьми. Человек может лишь открыть, но не создать или изменить вечные и неизменные принципы, которыми управляется вселенная30. Эту мысль Пейн иллюстрирует на примере с треугольником. «Можно сказать, — пишет он, — что человек способен сделать или начертить треугольник, и потому треугольник — человеческое изобретение. Но треугольник, будучи нарисован, есть не что иное, как изображение принципа, очертание, которое делает этот принцип доступным глазу, а через него и уму. Иначе он непостижим. Треугольник создает принцип не более чем свечка, внесенная в темную комнату, создает столы и стулья, которые до того были невидимы»31. В приведенных словах нельзя не увидеть элементы материалистической теории отражения. С другой стороны, отстаивая способность человека познать мир, утверждая, что человек может прочесть «вечно существующий оригинал» мироздания, Пейн тем самым выступает против агностицизма. Он нигде не говорит, что человек не в состоянии познать законы природы. Напротив, он утверждает, что «человечество усвоило определенные законы деятельности природы», хотя мы пока и не знаем всего объема этих законов. Таким образом, для человеческого разума существует необозримое поле познавательной деятельности. Пейн ратует за познание материального мира. «Образование состоит не в знании языков... но в знании вещей, которым язык дает названия»32. Науки, по мнению Пейна, отражают объективную действительность, и их он противопоставляет религии. Так называемым священным книгам Пейн предпочитает эвклидовы «Начала геометрии», книгу, содержащую «самоочевидные доказательства, совершенно независимые от ее авторства и всего, что связано со временем, местом и обстоятельствами ее написания»33.
Материалистическая в основном позиция Пейна подкрепляется тем, что он отвергает существование чего-либо иного, помимо естественного. Он решительно выступает против тайны и чуда — этих специфических атрибутов всякой религии. «Тайна — противник истины. Туман человеческих выдумок — вот что затемняет истину, представляет ее в искаженном виде. Истина никогда не покрывает себя тайной, и тайна, в которую она бывает закутана, — дело ее противника, но не ее самой». Тайна «служит тому, чтобы смутить разум», а чудо — чтобы «сбить с толку чувства. Первое— тарабарщина, второе—-ловкость рук»34.
Пейн отразил не только достижения современной ему философии просветителей, но и ее недостатки. Недостатком материализма Пейна был его, вполне понятный для того времени, метафизический, механистический характер. Устройство вселенной, утверждал Пейн, «является вечно существующим проявлением любого из принципов, на которых основана любая часть математической науки»35. Упрощенно-механистическое представление о природе Пейн отразил в своем известном сравнении: строя мельницу, человек пользуется теми же научными принципами, как если бы он хотел построить вселенную.
Слабой стороной учения Пейна является непоследовательность, его отступление от материализма.
Изложение взглядов Пейна о первопричине, первотолчке мы находим в речи «О существовании бога», произнесенной им в 1797 г. на собрании Общества теофилантропистов в Париже. Повторяя известные по «Веку разума» рассуждения о природе как творении бога, о том, что бог познаваем только через это творение, через природу, Пейн подходит к вопросу о роли божества в мироздании. Ход рассуждений его таков. Вселенная материальна. Как система, она поддерживается движением. Это движение, без которого вселенная и, в частности, солнечная система не могли бы существовать, не есть свойство материи, потому что в противном случае
это движение как вечное должно было бы создать самое
себя. Однако последнее невозможно. Естественное состояние материи — состояние покоя. Таким образом, движение или перемещение в пространстве — результат действия на материю внешней силы. Такое движение следует отличать от того, которое атеисты называют вечным движением. Последнее касается состояния материи и приводит к постоянному превращению одних форм материи б другие. Это движение не похоже на движение, которое сохраняет систему (например, солнечную) и предотвращает ее изменения. Таким образом, движение, поддерживающее вселенную как систему, порождено тем, что называют первопричиной. «Итак, когда мы открываем такое важное обстоятельство, без которого вселенная не может существовать, мы с необходимостью приходим к разумной вере в существование высшей причины материи, и эту причину человек называет бог ... бог это гида, являющаяся первопричиной». Согласно высказываниям Пейна в «Веке разума», убеждение в том, что природа не создает самое себя, приводит людей к вере «в вечно существующую первопричину, по природе своей совершенно отличную от всего известного нам материального существования, в силу которой существуют все вещи. И эту первопричину человек называет богом»36.
Рассуждения Пейна о движении материи противоречивы. С одной стороны, он как будто не отрицает самодвижение материи, в результате которого одни формы материи превращаются в другие. С другой стороны, для Пейна более важно то, что естественным состоянием материи является, как он думает, состояние покоя. Движение материи, которое Пейн в данном случае понимает примитивно, как изменение места, возникает лишь в результате действия внешней силы. Пейн ограничивает бога выполнением только роли первотолчка. Рассуждения Пейна носят скорее характер декларирования, предположения, чем доказательства. Роль бога как творца вселенной самим же Пейном ставится под сомнение, как только он начинает критиковать библейскую историю сотворения мира.
Деистическая вера Пейна обнаруживает уязвимые стороны. У него проскальзывают сомнения, которые при ближайшем рассмотрении ослабляют его деизм, делают его недостаточно убедительным и раскрывают нам своеобразие деизма Пейна. Я подразумеваю следующее место в «Веке разума», где Пейн пишет: «И как ни недостижимо и трудно для человека понять, что такое первопричина, он верит в нее, ибо не верить в нее вдесятеро труднее. Неописуемо трудно понять, что пространство не имеет конца, но еще труднее понять его конечность. Выше сил человека постичь вечную протяженность времени, но еще невозможнее представить время, когда не будет времени»37. Итак, хотя не верить в первопричину, т. е. в бога, вдесятеро труднее, чем верить в нее, но все же верить в отсутствие, очевидно, можно? Но ведь эта возможная вера в отсутствие первопричины — атеизм! Пейн впадает в противоречие: выходит, что объективно атеизм может быть обоснован так же, как и деизм. Пейн фактически признает за атеизмом, отвергаемым им, право на существование. И далее. Идеи вечности и бесконечности, свойственные, по Пейну, якобы деизму, на деле, в применении к материи, свойственны атеизму.
Пейну приписывают веру в бессмертие. В доказательство того, что Пейн верил в бессмертие, приводятся следующие слова из «Века разума»: «Я ... надеюсь на счастье за пределами земной жизни»38. В действительности же Пейн имел в виду «бессмертие» своего имени, что после его земной жизни его идеи будут жить, и в этом смысле понятно его скромное выражение «надеюсь» на счастье бессмертия, а отнюдь не признание им загробной жизни.
Как Пейн понимает бессмертие? Так же как и церковники? Ничего подобного. Он сам видит принципиальную разницу между своей и религиозной точками зрения. Пейн пишет: «Чтобы поверить в бессмертие, я должен иметь более возвышенную идею, чем та, что содержится в этой мрачной доктрине воскресения»39.
Согласно Пейну, «сознание существования — единственная вразумительная идея, какую мы имеем о будущей жизни, и непрерывность этого сознания есть бессмертие. Сознание существования или знание, что мы существуем, не необходимо приурочено к одной и той же форме или к одной и той же материи даже в этой жизни»40. Далее Пейн уточняет: «Мысль, когда она произведена, как я сейчас произвожу мысль, которую излагаю пером, способна стать бессмертной, и является единственным произведением человека, которое имеет эту способность»41. И, наконец, Пейн раскрывает природу мысли так: «Напечатай и перепечатай ее тысячу раз и на каком угодно материале, вырежь ее на дереве или высеки на камне, — мысль в любом случае остается Есегда одной и той же. Мысль способна существовать, не повреждаясь, на нее не действует перемена вещества. Она существенно отлична по природе от всего того, что мы знаем и можем воспринять»42.
Если вспомнить упомянутые нами рассуждения Пейна о том, что мысль производится тончайшим действием тончайшей материи, то только что приведенные высказывания Пейна о бессмертии порожденной человеком мысли можно истолковать лишь как неясную
догадку об относительной самостоятельности идей. Он, конечно, не понимает подлинной роли и происхождения общественных идей, наивно, упрощенно представляет их существование.
Но из всех этих рассуждений никак не следует вывод – что Пейн был мистиком, что он видел в боге не только первопричину, но и «всеобщую мысль», которая «сказала слово» и тем самым вызвала к существованию вселенную. В объяснении общественных явлений Пейн стоял на идеалистических позициях. Он считал разум и распространение знаний главной силой общественного развития. Это заблуждение Пейна не дает оснований замалчивать его в основном материалистическое объяснение природы, не видеть противоречия и непоследовательности в его отступлении к деизму. Для США деизм в то время играл прогрессивную роль. Деистические произведения Пейна, помимо его воли и желания, часто приводили читателя к атеистическим выводам.
Если в вопросах философии Пейн, непоследовательно придерживаясь материализма, допускает деизм, то в критике религии и церкви он опережает американских просветителей и английских вольнодумцев XVIII в., приближаясь к французским материалистам — атеистам. Пейн считает, что для уничтожения религиозных предрассудков и засилья духовенства первостепенное значение имеет конкретное и доступное самому неподготовленному читателю разоблачение истинного антинародного лица церкви. Боевой критике религии и церкви он посвящает почти все свои сочинения, начиная с «Века разума».
В самом начале «Века разума» Пейн отрывает верующего от небес и показывает ему действительность: «Религиозные обязанности состоят в справедливости поступков, милосердии и стремлении сделать наших собратьев счастливыми»43. И, чтобы не оставалось никаких сомнений в его отрицательном отношении к религии, он категорически заявляет: «Я не верю в религии, исповедуемые церковью еврейской, римской, греческой, турецкой, протестантской или какой-либо другой известной мне церковью. Мой собственный ум — моя церковь»44.
Главный вывод, который можно сделать из заключений Пейна о «природе и идее» религии, состоит в том, что религия «должна быть свободна от всякой таинственности»45. Из рассуждении Пейна можно сделать атеистический вывод. Но Пейн сам не делает этого вывода и, более того, предостерегает от атеизма.
Заслугой Пейна я ч считаю то, что он не признавал учения о врожденности религиозных представлений, ратовал за распространение знаний, разоблачал господствующие религии как лживые учения, которые используются не только для обмана, но и для порабощения масс.
Всю силу своей критики Пейн сосредоточил на Библии, игравшей огромную роль в жизни в основном протестантской Америки46. Он начинает критику Библии с того, что отрицает идею «откровения». Пейн приводит логические доказательства против «откровения». Он пишет: «Каждая из... церквей показывает книги, называемые откровением, или словом божьим... Каждая из этих церквей обвиняет другие в безверии: что же касается меня, то я не верю им всем»47.
Что такое «откровение» и каков его смысл? Пейн объясняет: «Откровение — сообщение о чем-то, чего лицо, которому сделано откровение, прежде не знало. Ибо, если я сделал какую-либо вещь или видел, как она была сделана, мне не нужно откровения, говорящего мне о том, что я ее сделал или видел, как и не нужно его и для того, чтобы я мог о ней рассказать или написать. Откровение поэтому не может быть приложено к чему-либо, произошедшему на земле, участником или очевидцем чего был сам человек. Значит, все исторические и повествовательные части Библии, которые занимают почти всю ее, не подходят под значение слова „откровение", почему и не являются словом божьим»48.
Критика Ветхого завета строится Пейном главным образом на основе «Богословско-политического трактата» Спинозы. В «Веке разума» Пейн указывает, что использовал для своей критики мнения Авраама ибн Эзры и Спинозы49. В сжатой и яркой форме Пейн доказывает, что Моисей не был автором Пятикнижия. Вот как пишет об этом же факте Пейн: «Автор говорит нам также, что ни один человек не знает, где могила Моисея до сего дня, то есть до того времени, когда жил автор. Но как тогда он узнал, что Моисей похоронен в земле Моавитской? Ведь писатель этот жил долгое время спустя. А из его выражения до сего дня, указывающего на большой промежуток времени, прошедший после смерти Моисея, явствует, что он определенно не был на его похоронах. С другой стороны, невозможно, чтобы сам Моисей мог сказать, что ни один человек не знает, где находится могила. Делать Моисея автором книги — значит уподобить его ребенку, который, играя, спрятался и кричит: „Никто меня не найдет, никто не найдет Моисея!"»50.
У Пейна я встретил предположение: автором Второзакония был иудейский священник, живший «по меньшей мере лет на триста пятьдесят позже Моисея»51. Далее он привел доказательства в пользу этой цифры.
Он далее терпеливо разъясняет путаницу в Библии, приводя и сравнивая отдельные тексты, а также фактические данные из истории Израиля.
Вывод Пейна таков: «Отнимите от книги Бытия веру в то, что Моисей является ее автором, на чем только и зиждется странное мнение, что все это — слово божие, и от книги Бытия не останется ничего. Она превратится в анонимную книгу рассказов, басен, преданий, бессмыслицы и явной лжи. История о Еве и змие, о Ное и его ковчеге низводится тогда до уровня арабских сказов, лишенных к тому же занимательности, а россказни о людях, живших по восемьсот-девятьсот лет, становятся такой же сказкой, как и языческий миф о бессмертии гигантов»52.
Так называемые книги пророков Пейн характеризует как сборники бессвязных анекдотов о лицах и событиях древних времен, в которых действительно исторические события изложены, путано и противоречиво.
Пейн показывает, что слово «пророк» употребляется в Библии для обозначения поэта и музыкантаСлово «пророк» следует отличать от слова «провидец», которое употреблялось в применении к лицу, способному предсказать будущее, причем это «будущее» ограничивалось их собственным временем. «Такие пророчества соответствуют тому, что мы называем гаданием..., — пишет Пейн. — Ложь христианской, а не еврейской церкви, невежество и предрассудки новейших, а не древних времен — вот что возвысило этих поэтов, музыкантов, заклинателей, толкователей снов, бродячих актеров в ранг пророков. Но, кроме этих общих черт всех пророков, они имели также свои особенности. Они разделялись на партии и пророчествовали за или против, согласно тому, к какой партии они принадлежали, как сегодняшние поэты и политические писатели пишут в защиту партии, к которой они примкнули, и против другой»53.
Далее Пейн обстоятельно и оригинально показывает противоречивость и недостоверность евангельских сказаний об Иисусе Христе.
Пейн высмеивает легенду о непорочном зачатии Христа «от всевышнего». Он замечает, что легенда имеет в своей основе языческие сказания, подобные историям о любовных похождениях Юпитера. В евангелиях эта легенда изложена противоречиво: у Марка и Иоанна она упоминается бегло, Матфей говорит, что ангел явился Иосифу, а Лука — что Марии. Но и Иосиф и Мария, замечает Пейн, — наихудшие свидетели. «Если бы сейчас какая-нибудь беременная девушка сказала и даже поклялась, что она зачала от духа и что ангел сказал ей это, поверили бы? Конечно, нет. Почему же тогда должны мы верить тому же относительно другой девушки, которую мы никогда не видели, причем это рассказано нам неизвестно кем, когда и где?»54.
В этой связи большой интерес представляют и другие мысли Пейна об элементах язычества в христианстве. Пейн высказывает предположение о том, что христианство позаимствовало из языческой мифологии легенду о небесном происхождении Иисуса (сравнить астральную теорию Вольнея и Дюпюи), что в христианстве сохранились следы политеизма (троица), что обожествление героев у язычников превратилось в канонизацию святых у христиан.
Пейн разоблачает библейскую выдумку о вознесении Христа. Об этом необыкновенном событии нет ни слова у Матфея и Иоанна. Что касается Марка, то он, как и Лука, упоминает об этом «вскользь, небрежно, одним росчерком пера, как будто он устал фантазировать или стыдится этой истории»55.
Пейн пытается найти корни сказания о воскресении Христа. Он пишет, что такую историю всегда может создать усталое воображение, а легковерие может принять ее за действительность. Истории такого рода вообще имеют своим источником насильственную смерть или казнь невинно осужденных. «В истории явления Христа причудливо смешивается естественное и невозможное, что всегда отличает легенду от фактов»56.
Такое понимание Пейном христианской религии отличается от наивного рационализма английских и немецких деистов.
Пейн приходит к выводу, который звучит как приговор библейским сказаниям: «Невероятные противоречия, содержащиеся в Ветхом и Новом заветах, ставят их в положение человека, который присягал бы за и против»57.
У Пейна, по-видимому, были какие-то мысли о социальной сущности раннего христианства. Он рассматривает раннее христианство как движение, направленное против римского господства и иудейских священников. «Не исключено также, — пишет Пейн, — что Иисус Христос намеревался освободить еврейский народ от римской зависимости. Так или иначе, доблестный реформатор и революционер лишился жизни»58. В другом месте Пейн говорит о демократическом происхождении основателей трех великих религий, и между строк его можно прочитать мысль о том, что именно в народной массе зарождались идеи о «спасителях», имена которых пользовались «самой широкой известностью». Эти лица, пишет Пейн, «были самого темного происхождения: Моисей был подкидыш, Иисус Христос родился в хлеве, а Магомет был погонщиком ослов»59.
Сильной стороной антирелигиозных трудов Пейна является критика этической стороны Библии. Религиозные учения о морали и церковная опека над нравственностью были для Пейна неприемлемы.
В резкой форме Пейн показывает бесчеловечный характер библейской морали. Вот некоторые высказывания Пейна о библейской морали: «Когда мы читаем непристойные историйки, описания сладострастных похождений, жестоких и мучительных наказаний, неутомимой мстительности, которыми заполнено более половины Библии, нам скорее следовало бы назвать ее словом демона, а не словом божьим. Это история безнравственности и злобы, послужившая развращению и озверению человечества. Что касается меня, я ненавижу ее, как ненавижу все жестокое»60; «Чтобы без ужаса и отвращения читать Библию, мы должны подавить все, что есть только в человеческом сердце нежного, чувствительного и милосердного. Если бы у меня не было других доказательств ложности Библии, этого одного было бы достаточно, чтобы определить мой выбор»61; «Библия рисует характер Моисея таким ужасным, какой только можно себе представить. Если эти рассказы верны, то он был негодяем, который первым начал вести войны из соображений или под предлогом религии; под этой личиной или в подобном ослеплении он совершал беспрецедентные в