Xreferat.com » Рефераты по истории » Историография Крымского ханства

Историография Крымского ханства

но они явственно сквозят из его текста. Например, он не ссылается на итальянского миссионера XVII века Дортелли д'Асколи, но только из него он мог почерпнуть приводимые им сведения об остатках генуэзцев в деревне Сююрташ у Бахчисарая и т. д. Особенно широко ему приходилось пользоваться книжными источниками в исторических частях своего труда, которые по его замыслу играют в нем очень существенную роль.

Здесь на первом месте использованы им античные первоисточники, историки, географы, путешественники. Поименно он упоминает самых первоклассных – Геродота, Страбона, Птолемея, Скимна Хиосского, Арриана. Аргументирует он и Гомером. Выявление и публикация античной литературы не были в то время, конечно, столь исчерпывающими, как теперь, но все же был известен ряд авторов, трактующих о Крыме, сверх перечисленных, которыми Тунманн, несомненно, пользовался, хотя и не ссылался на них поименно. Таковы Демосфен, Диодор Сицилийский, Плутарх, Стефан Византийский, Тит Ливии и т. д. От недостаточности тогдашних публикаций произошло то удивительное для нас обстоятельство, что автор совсем не упоминает знаменитой греческой колонии Ольвии и не задается допросом о месте, где она была расположена. Средневековых хронистов автор упоминает мало, но пользовался он ими, поскольку они были в его время известны, довольно широко[1]. Он ссылается только на Винцента де Бовэ из западноевропейских, а из польских на Стрыйковского, Гнезненского анонима и Яна Красинского, из византийских – на Прокопия и императора Константина Порфирородного, наконец, из арабов – на Абулфеду, Ибн-Батуту и Эдризи. Из путешественников средневековых и новых он упоминает Рубрука, Барбаро, Броневского и Бузбека.

Этими поименно цитированными авторами, конечно, не исчерпывались источники тех богатств сведений, которые Тунманн дает о крымском средневековье. Он использовал гораздо больше. Для истории генуэзских колоний в Крыму, он несомненно, опирался на генуэзского хрониста Джустиниани, хотя его и не упоминает. Из польских он знал, конечно, кроме Стрыйковского, также Гвагнина, Кромера, Матвея Мехов-ского, множество западных хронистов и путешественников и сверх того церковные акты, католические и греческие (очень обильно сообщает об учреждении епархий, архиепископств и митрополий), Bollandi Acta Sanctorum, Annales ecclesiastici и т. п.

Более близкую к нему литературу своих предшественников Тунманн цитирует также довольно скупо. Он называет только Дмитрия Кантемира; Николая; Клеемана и Пейссоннеля. Литературы по нужным ему вопросам в XVIII веке было не так много, но все же больше, чем он цитирует, и он ее, конечно, знал, хотя бы таких авторов, как де-Гинь, Витсен, де-Боз, Фармалеони, Маннштейн, де-ля-Мотрэй и ряд других.

Итак, Тунманн был во всеоружии книжной эрудиции своего времени. Однако заимствованиями из всех этих литературных источников не исчерпываются все приводимые им данные и соображения. Несомненно, он пользовался еще какими-то источниками непечатными, особенно в разделе современного ему положения ханства. Такими источниками могли быть архивные сведения, главным образом из дипломатических донесений, более же всего устные данные, получавшиеся им от бывавших в Крымском ханстве негоциантов, дипломатов, военных, путешественников и т. д. Так, он очень точно (сравнительно, конечно) передает множество татарских и ногайских географических названий, дававшихся в предыдущей литературе искаженно. Таков, например, список кадылыков, список ногайских колен, выправляемый им по сравнению с незадолго до этого изданным списком Клеемана. Он упоминает множество речек (особенно на материке), до этого в литературе не известных, частью теперь даже исчезнувших; много поселений он называет первым. Понятно, что Тунманн, очевидно, ревностно и кропотливо работавший в литературе об интересовавшем его ханстве настойчиво собирал в то же время и разные устные сведения о нем, гораздо более богатые, чем литературные. И в этом для нас крупное значение Тунманна: многие его данные нельзя найти в предшествовавшей ему литературе[1].

Тунманн старается придать своему очерку Крымского ханства характер сугубо ученого, беспристрастного, «объективного», «аполитичного» исследования и описания. Однако эта его тенденция не может нас обмануть, не может скрыть тех идеологических, политических позиций, на которых стоит автор, хотя он и проявляет их в совершенно завуалированном, сообразно его эпохе, виде, а может быть даже и невольно. Из тех двух основных классовых сил, которые в его эпоху боролись за политическую власть, буржуазии и помещиков-феодалов, Тунманн, несомненно, принадлежал к буржуазии и следовал се идеологии. Проявлял он ее очень мягко, осторожно, побаиваясь, видимо, власть имущих, но вес же проявлял. Как представитель прогрессивного, восходящего, борющегося класса, он трезво, критически смотрел на действительность. Поэтому его очень интересуют социальные взаимоотношения в Крымском ханстве. Он их четко характеризует в качестве феодальных и проводит решительную аналогию между ними и западноевропейскими, что для нас является весьма ценным наблюдением. Он ярко выявляет классовый характер ханской власти, находящейся в полной и формальной и фактической зависимости от феодалов, и притом от феодальной верхушки «Крым-беги, говорит он, т. е. представители четырех сильнейших феодальных родов, – это то же самое, что западно-европейские пэры»[1]. Четко и, несомненно, негодующе характеризует он класс феодалов, мурз, имея при этом, конечно, на прицеле своих отечественных феодалов: «Мурзы проживают в своих деревнях и живут на подати, собираемые со своих подданных. Простые татары – не что иное, как вассалы этих мурз»[2]. Отношения феодалов между собой, к ханской власти, к отдельным конкретным ханам, отношение ханов к турецкому правительству, – все эти внутриклассовые взаимоотношения правящего феодализма он трактует с постоянной тонкой завуалированной иронией.

Ту же насмешливость проявляет он и в отношении религии, как это полагалось его просвещенно-вольтерьянствующей эпохе. «В татарских школах объясняется Коран и преподаются другие менее важные науки», – острит он, адресуя эту стрелу, конечно, не столько мусульманской, сколько религиозной школе вообще. Не забудем, что сам Тунманн, как королевский прусский профессор, состоял под началом игравшего в прогрессивную просвещенность Фридриха Великого.

Часто проявляется у автора тенденция идеализировать, как Жан-Жак Руссо чужие, культурно ниже стоящие народы. Характеризуя крымских татар, ногайцев, черкесов и т. д., он всех их находит и приветливыми, и гостеприимными, и мужественными, и честными, и благородными, и добродушными, и любящими справедливость, и обладающими живым .и восприимчивым умом, и т. д. При этом он, конечно, совсем не считает нужным эти ходячие добродетели как-то классово дифференцировать. При такой огульной идеализирующей схеме трудно, конечно, избегнуть комического. «У буджакских ногайцев, – говорит он, например, – важнейшим средством пропитания служит грабеж и добыча. Больше всего они грабят молдаван... Вообще же они честны, добродушны, гостеприимны и мужественны»[1]. Только одним армянам от Тунманна достается почему-то беспощадно: «Они ленивы, нечестны, грязны и невежественны».

Буржуазно-либеральные поползновения автора не могли быть, конечно, во всем последовательны. Описывая Крымское ханство в годы величайшего нажима на него со стороны захватнической политики правительства Екатерины II, автор должен был занять какую-то позицию в этом вопросе, стать на ту или другую сторону. Несмотря на свой либерализм, он не увидел величайшего насилия и издевательства российской дворянской монархии над трудящимися Крыма и, видимо, – оказался в плену у той либерально-просветительной мистификации, которой Екатерина II перед лицом просвещенной Европы умела прикрыть свою захватническую политику и которая напустила розового тумана и не на такие умы, как Тунманн. Он определенно стоит на стороне захватчицы, он иногда повторяет те измышления, которые она пускала в ход для оправдания своей завоевательной агрессии. Он формулирует результат Кучук-Кайнарджийского мира так:

«Русские отняли у этого государства (Крымского ханства) большие территории и даже утвердились в Крыму. За то они покончили с османской верховной властью и восстановили для государства давно утраченную им независимость»[1].

Это явный перепев оправдательных концепций екатерининского правительства.

Он неоднократно повторяет российскую версию о том, что ногайцы, кочевавшие в материковой части ханства, в 1770 г. (в начале русско-турецкой войны) «сами» подчинились царской власти и «добровольно» переселились на Кубань. Это опять перепев тех же концепций. Вся Европа льстила Екатерине II, превозносила ее и побаивалась. У Тунманна были для этого, может быть, и свои соображения.

Характерной чертой изложения Тунманна является его историзм. Описывая основную часть ханства – Крымский полуостров, он после физико-географического очерка дает, прежде всего, обширный очерк истории Крыма, первый, как мы уже указывали, и почти единственный в крымской историографии связный очерк всей истории нашего полуострова. При изложении классового состава, государственного устройства, национального состава, экономики и т. д. он все время даст обширные исторические справки и экскурсы. Перечисляя населенные места, он о каждом из них даст исторические сведения. Он останавливается даже на таких, которые не имели в его время уже жителей и представляли собою развалины, городища крупного историко-археологического значения (Херсонес, Ин-керман, Мангуп, Чуфут-Кале, Эски-Кермен), причем на этих городищах он останавливается иной раз подробнее, чем на существующих городах. Описывая материковые части ханства – Восточный и Западный Ногай, Едисан, Буджак и Кубань, – он каждую из них снабжает пространным обзором ее истории, с древнейших, ему известных, времен до своих дней: Излагая прочие стороны характеристики этих стран, описывая поселения, он опять делает множество исторических отступлений[1].

Этот историзм является неотъемлемой, существенной чертой географа XVIII века и исходит от того культивирования знаний об античности, которое тянется через все столетия от Ренессанса к XVIII веку, являясь основой всякой тогдашней образованности и эрудиции. Историзм этот культивировался в равной мере и идеологией отходящего феодализма, и наступающей буржуазией, разница была лишь в предпочтениях, оказывавшихся определенным историческим эпохам и явлениям и в делавшихся выводах. Тунманн огромное внимание оказывал античной истории Крыма, получив, как истый сын XVIII века, основательную подготовку в этой области, но он не меньше интереса уделяет и последующим периодам, и раннему средневековью, и татарской эпохе, в частности истории Крымского ханства, выказывая в этик разделах недюжинные знания, далеко несвойственные рядовому европейскому ученому его времени. Это его специфическая черта.

При том уровне исторических знаний и объеме исторических источников, которые были в распоряжении Тунманна и науки XVIII века, изложение им исторических процессов и конкретных исторических фактов страдает, конечно, с нашей точки зрения множеством дефектов, ошибок, пробелов. Мы сейчас, естественно, бесконечно богаче, особенно в области археологических памятников, да и письменных источников. Но это не умаляет знания пионерской работы Тунманна, тем более, что для истории непосредственно ему предшествовавшей эпохи он дает ряд сведений, которых мы не найдем в литературе, бывшей в его распоряжении, ввиду чего он является для нас первоисточником.

Если историческая часть исследования Тунманна – является для нас в преобладающей своей части материалом вторичного порядка, эклектическим, заимствованным из первоисточников, то изложение им современного ему и недавнего положения и состояния Крымского ханства, лишь отчасти 'Почерпнутое из литературы, является для нас источником первоклассным при условии, конечно, критического освоения. Большая осторожность, трезвость и точность его изложения, ясность восприятия, простота и четкость языка, – все это делает его данные для нас весьма ценными. Для примера – Тунманн указывает количество населения в Крыму в его время в «вероятно около» 400 тысяч. Других сведений по этому весьма важному историческому вопросу для времен ханства у нас нет; вопрос этот в исторической литературе многократно дискутировался, особенно в связи с вопросом о первом переселении татар в Турцию; цифра Тунманна является исходной для всяких соображений на эту тему и, нужно сказать, наиболее правдоподобной.


1.3. Историография Крымского ханства в XIX веке.


В развитии историографии Крымского ханства XIX века огромное значение имеет работа известного крымскотатарского историка и поэта,потомка крымского династического дома Халим Гирая (1772 – 1823 гг.) – «Гюльбюн-и Ханан».

Халим Гирай родился в Румелии, отличился в русско-турецкой войне 1806 – 1812 гг., умер и погребен в городке Чаталджа[1].

В первом десятилетии XX века (1909 год) крымскотатарским писателем и политическим деятелем Аблякимом Ильми (1887 – 1947 гг.) был выполнен перевод с издания на арабской графике на русский язык этого исторического сочинения Халим Гирая. Это издание является переработкой авторского текста Аблякимом Ильми. Почти в каждый раздел исторического труда Халим Гирая он ввел приложения, дополнения и комментарии. Тогда, в первом десятилетии XX века, А. Ильми учился в Стамбуле и состоял членом кружка «Татар талебе джемиети» (Общество татарских студентов). По воспоминаниям лидера национального движения Цжафера Сейдамета, в то время также учившегося в Стамбуле и состоявшего членом упомянутого кружка, студенты намеревались перевезти весь тираж книги в Крым и распространить его, чтобы поднять дух задавленного царским режимом крымскотатарского народа. Однако таможня не пропустила контрольный завоз.

Фамилия крымских ханов, передаваемая арабской графикой в форме Гирай, читаемая по-турецки как Giray, а по-русски традиционно как Гирей, воспроизводится в работе в форме Гирай, по причине все большего распространенения в крымскотатарском языке этой формы.

Содержание данного труда Халим Гирая, до сих пор не переведенного ни на один из европейских языков, все же хорошо известно специалистам-историкам. В обиходном русском языке за книгой закрепилось название «Розовый цветник ханов». Более точный перевод: «Розовый куст ханов», что лучше соответствует смыслу оригинала.

В 2001 году Кемалем Усеиновым был сделан еще один перевод на русский язык, где им выполнены разъяснение отдельных терминов и реалий, подбор официальных документов и иллюстраций.

Перевод, хотя и передает содержание «Розового куста ханов» целиком, все же не является дословным. Автор перевода, крымскотатарский ученый К. Усеинов, включил в канву повествования Халим Гирая сведения, извлеченные А. Ильми из «Семи планет» Мухаммеда Ризы, «Опоры историй» Абдульгаффара Кырыми, сочинений турецких историков и представленные в примечаниях оригинального издания 1909 года[1]. Кроме этого, в ряде случаев в текст Халим Гирая включены сведения, почерпнутые К. Усеиновым из других, не названных им источников (в частности, из «Семи планет» Мухаммеда Ризы). Некоторые сведения в «Добавлениях» А. Ильми автором перевода сокращены в силу их общеизвестности и доступности. Это касается, главным образом, сведений по истории России и российско-турецких отношений, извлеченных А. Ильми из турецких переводов «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина. Такие изменения вполне соответствуют научно-популярному характеру настоящего издания, но ни в коей мере не снимают с повестки дня задачу подготовки современного критического издания этого памятника крымскотатарской историографии XIX – начала XX вв.

Крупнейшим историком сделавшим большой вклад в историческую науку о Крымском ханстве был Василий Дмитриевич Смирнов (1846-1922), российский востоковед – автор двухтомного исследования по истории Крымского ханства. Особенно важное значение для дальнейшего развития историографии о Крымском ханстве имел первый том, получивший название «Крымское ханство под верховенством Османской Порты до начала XVIII века»[1]. В.Д. Смирнов, значительно расширил хронологические рамки своего исследования и попытался представить историю Крыма с первой половины XVIII века, справедливо считая, что основы будущей государственности следует искать в период господства над полуостровом Золотой Орды. В.Д.Смирнов довольно подробно описал эпоху правления в Крыму улус-беков – наместников, получивших полуостров в качестве удела и утверждаемых ханами Золотой Орды. Автор образно называет их также «временщиками», почему-то не проводя параллелей между улус-беками, имена которых зафиксированы в письменных источниках, и личностями, указанными в генеалогических преданиях о предках династического дома Гирей. Так, например, Оренг-Тимур, Кунджек, Тулек-Тимур, Хасан, Таш-Тимур фигурируют в источниках как улус-беки Крыма (а Таш-Тимур даже как независимый хан в 1394-1395 гг.), тогда как в генеалогических трудах эти же личности отмечены как предки основателя Крымского ханства, красноречиво указывая на то, что правившие в Крыму в золотоордынский период улус-беки являлись предками Хаджи-Гирей-хана.


1.4. Историография Крымского ханства в XX века.


Говоря развитии историографии Крыма и Крымского ханства в частности в XXвеке можно упомянуть слова известного ученого, доктора исторических наук Возгрина В.Е.: «…о Крыме, этом в буквальном смысле слова «опытном поле Истории», до сих пор ни в СССР, ни за рубежом не создан общеисторический труд. И даже наиболее крупные работы, написанные русскими или советскими историками, отражают огромную, многоплановую тему Крыма далеко не полностью – и хронологически, и в предметном плане[1].

Во-первых, все без исключения крупные послевоенные работы, посвященные крымским античности, средневековью и началу Нового времени, написаны как бы «извне», с точки зрения русских или европейских историков. Говорить, что работы эти субъективны, – значит не сказать ничего; историк, безусловно, не может стать до конца объективным. Поэтому речь идет об уровне субъективизма – впрочем, и здесь объективных критериев не выработано. Очевидно, достаточно будет сказать, что автору не известна ни одна значительная советская работа о Крыме, которая не была бы выдержана в антитатарском духе (исключение – несколько небольших трудов, вышедших до 1944 г. в Крымской АССР). Таким образом, мы вправе говорить не о спорном, но о повальном субъективизме, причем доходящем до крайних пределов не только «качественно», но и количественно. Так, в четырехтомнике П. Надинского периоду 1917 – 1920 гг., т.е. четырем годам, посвящено 300 с лишним страниц, полустолетию до этого – около 90 с, а полутысячелетию истории так называемого татаро-турецкого периода (XIII – XVIII вв.) – 38 страниц!

Но конечно, гораздо пагубнее качественные, концептуальные перекосы. Не стоит приводить все (или даже основные) примеры великодержавной, шовинистической трактовки крымской истории, использования антинаучных терминов и ярлыков типа «крымские хищники, захватчики, разбойники, агрессоры» уже из-за их огромного количества (только книг, где они приведены, сейчас, по подсчетам Р.Я. Эминова, уже больше сотни). Кроме того, нам не представляется плодотворным клеймить конкретных авторов этих писаний – они лишь отразили в своих книгах и брошюрах некие концепции, опирающиеся на поддержку довольно значительных слоев в горизонтальном плане и представителей весьма влиятельных административных, научных и общественных институтов – в вертикальном[1].

Подлинно научный анализ любого исторического явления приводит к достоверным результатам, лишь будучи начат с истоков этого явления. История же необъективной, антитатарской направленности отдельных псевдонаучных положений коренится, безусловно, в том самом «средневековом мракобесии», которое было несовместимо с принципами исторического материализма еще в конце прошлого века. Простительные лишь для домарксистской историографии, но, как видно, сохранившиеся и даже развившиеся в XX в., эти стереотипы и установки – среда, что питает «научную» литературу подобного плана…»[2]

«…общим местом стало расхожее утверждение об исконной, первоначальной заселенности Крыма славянами (вариант – праславянами). Какие из сего следуют выводы – догадаться нетрудно. Пересматривается сам факт колонизаторской политики царского правительства в Крыму, репрессии по отношению к местному населению, прямым потомкам автохтонных насельников полуострова; утверждается, что в отличие от Средней Азии или Кавказа здесь имела место не колонизация малых народов, а обычная эксплуатация трудового крестьянства, как, например, в Тульской или Архангельской губерниях. Не отстают от профессиональных историков современные публицисты и литераторы. Книги П. Павленко, А. Козлова, И. Давидкина, А. Первенцева, И. Вергасова, И. Лугового и многих других проникнуты в большей или меньшей степени патологической ненавистью к татарам, стремлением «объяснить» нарушения ленинской национальной политики и оправдать известные постановления 1944 г. и более поздних лет»[1]

Но все же, несмотря на отрицательные явления в историографии, в XX веке было издано немало исторических трудов внесших большой вклад в изучение истории Крымского ханства.

Серию статей о правлении некоторых ханов издал Нуретдин Агат, известный историк и нумизмат. Он родился в 1889 г. в деревне Мухалатка на Южном берегу Крыма. Закончил школу, открытую И. Гаспринским в городе Бахчисарае, а затем их семья в 1901 г. переезжает в Стамбул. В 1918 г. Нуреттин Агат, приехав в Крым, принял активное участие в национальном движении крымских татар, но спустя несколько месяцев, вновь был вынужден вернуться в Турцию. Все свое свободное время он посвятил изучению истории Крыма, поместив серию статей в журнале «Emel» под рубрикой «Badimsiz Kirim Hanlari» («Независимые крымские ханы»), в которых рассматривал историю правления Бек-Полат-хана (Бек-булата), Таш-Тимура, Гыяс эд-дина, Девлет-Берды, Улуг-Мухаммед-хана, Хаджи-Гирей-хана и др. Особое внимание Нуреттин Агат уделял нумизматике, изучал монеты, чеканенные в Джучиевом Улусе и Крымском ханстве. В 1976 г. им была издана работа «Каталог монет Золотой Орды (Джучидов) (1250 – 1502)», которой Нуреттин Агат посвятил десять лет своей жизни (1958 – 1968 гг.)[2].

Ввиду многонациональности Крыма много внимания было уделено историками вопросу о национальной ситуации в Крымском ханстве.

Броневский М. в своих «Описаниях Крыма» говорит, что города ханства, как новые, так и древние, никогда не были однонациональными. Даже в Эски-Юрте, одном из очагов крымского исламизма, население уже в конце XIII в. было интернациональным; в крымских городах проживало большое количество евреев, черкесов, пятигорцев, цыган. Лишь о христианах славянского происхождения почти не встречаются упоминания; очевидно, если они и встречались среди оседлого населения полуострова, то крайне редко[1].

В очерках «Дорогой тысячелетий» вышедших в свет в 1966 году делается вывод, что существование такого удивительного и для наших времен конгломерата из разноплеменных инаковерующих было бы немыслимым без известной веротерпимости татарского населения – впрочем, также полиэтнического, хотя и единоверческого. И черта эта резко выделяет крымских татар из всего исламского мира. Это была, по словам советских ученых, удивительная даже для суннитов «широчайшая веротерпимость[2].

Другой советский исследователь Крыма Фадеев Т.М. в своем труде пишет, что Успенский монастырь близ Бахчисарая пользовался не только материальной поддержкой ханов, но и авторитетом у татар, оставаясь на протяжении веков центром и оплотом крымской православной церкви. Другой монастырь, Георгиевский (мыс Фиолент), беспрепятственно функционировал, правда, с небольшим перерывом, более тысячи лет (890 – 1920-е гг.). В Кафе в дотурецкий период рядом с мечетями и медресе высились купола 17 католических храмов и двух монастырей с латинскими школами при них; греческие храмы и монастыри, армянские, русские церкви, еврейские и караимские синагоги и т.д. Причем здесь были далеко не безобидные убежища гонимых за веру монахов, как в первые века крымского (херсонесского) христианства, но оплоты церкви воинствующей. Католические монастыри играли роль центров христианской миссии; здесь посланцы Европы изучали языки, обычаи, культуру Востока для того, чтобы отправиться в качестве миссионеров в ближние и дальние страны Азиатского континента[1].

Из довоенных советских историков данного вопроса касается Сыроечковский В. Е. в своей статье «Мухаммед-Гирей и его вассалы» напечатанной в журнале «Ученые записки МГУ» в 1940 году пишет, что в отношении конкретных христиан, ханы и беи оценивали их не столько за преданность заветам Пророка, сколько за деловые и человеческие качества, отнюдь не понуждая к принятию ислама. Вера не сказывалась не только на условиях экономической деятельности иноверцев, но и на служебной карьере некоторых из них. В весьма отрывочных сведениях о лицах, приближенных к ханам, можно встретить множество немусульман: нескольких казначеев (евреи Ша-Ислам и Мусафей, итальянец Августин, поляк Янушко), дипломатов в ранге посла (итальянцы Августин Гарибальди, Ян Баптист, Винцент Зугуль-фи, еврей Кокоса) и т.д.

Не мог пройти мимо внимания историков и вопрос о войнах Крыма. По мнению Возгрина В.Е. до сих пор не проведено глубокое объективное научное исследование действительных причин всех войн, что вели в указанный период Крым и его соседи. Сделанные же доныне общие выводы по этому поводу грешат предвзятостью и непоследовательностью[2].

Весьма показательно в этом отношении исследование А.Б. Кузнецова. Работа, основанная на старых трудах русских и советских ученых, которые, по признанию автора, касаются лишь «отдельных сторон» большой крымской темы, претендует на «обобщающее» значение, на выявление «основных аспектов политики Крымского ханства в Восточной Европе вообще и в отношении России в частности» и уже поэтому заслуживает внимательного изучения[3].

Выводы, к которым приходит А.Б. Кузнецов, весьма знаменательны. Один из них – о том, что в Бахчисарае уже в XV в. были выработаны по отношению к России некие конкретные «захватнические планы», апробированные Турцией, что позднее возникли агрессивные коалиция Вильно – Крым, «ось» Казань – Бахчисарай и т.п., имевшие ту же перманентную программу. Есть вывод и о «широком плане турецко-крымской экспансии» за счет России, и о том, что даже поход Мухаммед-Гирея в 1521 г. имел целью «создать плацдарм для нового удара по России с юго-запада». При этом автора не смущает полное отсутствие документальных подтверждений существования этих планов.

Очевидно, историк имеет право и на умозрительные выводы, точнее – гипотезы. Не будучи даже поддержаны источниками, они обычно основываются на анализе реальных действий исторических лиц и народов. Но политика Гиреев также не «соответствует» выкладкам Кузнецова. Ханы неоднократно брали русские города (в том числе не только Киев, но и Москву), однако после этого неукоснительно оставляли эти территории, причем совершенно добровольно.Крымские набеги были удивительной «экспансией», она не имеет аналогов ни в догиреевской (вспомним 300-летнее монгольское иго), ни особенно в послегиреевской истории попыток завоевать Россию. Интересно, как бы владели несколько десятков тысяч кочевников огромной страной, если они и Крым-то не смогли уберечь от турецкой агрессии?

Наиболее, по мнению автора, прав исследователь внешней политики ханства в XVII в. А.А. Новосельский, изучивший, в отличие от А.Б. Кузнецова, огромные документальные комплексы. Он пришел к недвусмысленному выводу: крымцы действовали совершенно самостоятельно и даже иногда вразрез с планами турецкого правительства, т.е. не было общей программы агрессии. Об отсутствии какого-то постоянного собственного стратегического плана борьбы с Москвой говорит и их тактика – татарские набеги были довольно слабыми, совершались небольшими силами и не проникали глубоко внутрь страны. Зачастую были делом частной инициативы отдельных вожаков. Отсюда полная распыленность и бессвязность действий татарских отрядов, чьи действия не были рассчитаны на совершение крупных операций.

В целом же если сравнить различные подходы к этой теме, то, начиная с В.Д. Смирнова, творчество историков можно разделить на два направления. Первое основано на убеждении, что Крым с 1470-х гг. был послушным вассалом Турции. Сторонники второго утверждают, что политика ханов имела две тенденции: связанную с вассальными отношениями и – наоборот – вытекавшую из стремления крымчан к самостоятельности, т.е. антитурецкую[1].

Автор данной работы склоняется ко второй точке зрения, считая, что ее необходимо лишь дополнить следующим замечанием. Определение политики Крыма по отношению к Турции на протяжении сколько-нибудь значительного периода вообще невозможно, если мы хотим достичь при этом достаточной степени обобщения. Относительно же войн и дипломатии каждого отдельно взятого хана нужно привлекать к исследованию не только эти внешние проявления его политики, но и социально-экономическое и международное положение ханства в этот период и, более того, такие данные, как личные качества хана, султана, царя и т.д., направление их личной политики, степень поддержки правителей широкими массами и феодалами. Мог играть важную роль в крымской политике и такой малозаметный фактор, как малолетство султана (1640-е гг.) и т.п.

Таким образом, истина, как это часто бывает, лежит посредине двух упомянутых историографических направлений. Крым нельзя считать ни послушным исполнителем воли султана, ни постоянным врагом стамбульского сюзерена, стремящимся к свободе. Он выступал в роли то первого, то второго – целиком в зависимости от конкретных условий. Подобный, не

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: