Константин Леонтьев о "социалистическом федерализме" в России: два сценария
Значительная часть программы Леонтьева посвящена монархии, сословиям и экономике. Он писал о спасительности "Самодержавной мощи, в частные интересы различных классов общества не запутанной, а свободно относящейся с высоты Престола к неизбежному в жизни хаосу интересов, мечтаний и страстей" (44). Но "бессословный монархизм неустойчив" (45), а стало быть не только для замедления явлений антироста (олицетворяемых нетрадиционными идеологиями) "необходим могучий Царь", но и для того чтобы "Царь был силен, то есть и страшен, и любим", — необходима та прочность строя и стабильность психики миллионов подданных, которые возможны лишь при сословности (46). Сословность должна соседствовать, с одной стороны, с "доступностью высшего слоя", а с другой стороны, с уменьшением "подвижности экономического строя": надо "укрепить законами недвижность двух основных своих сословий — высшего правящего и низшего рабочего". Таким образом, Леонтьев предлагал, сохраняя охранительную функцию сословий, все же оставить возможность для их взаимопроникновения (тем самым, стимулируя активность незнатных слоев, излечивая характерный для имперского периода раскол "верхов" и "низов"). При этом предполагалось приостановить капиталистические формы развития экономики: для того, чтобы развитие нации шло традиционным, а не "денежным" путем, Леонтьев предлагал улучшить экономическое положение народа настолько, чтобы при "общении с Западом русский простолюдин видел бы ясно, что его государственные, сословные и общинные "цепи" гораздо удобнее для материальной жизни, чем свобода западного пролетариата" (47).
Наконец, необходимо "решительным и твердым шагом" (48) вступить на путь экономических реформ, что для Леонтьева подразумевало проведение особой политики в отношении третьего сословия, "сохранение неотчуждаемости крестьянских земель (и, если возможно, то и закрепление дворянских)" (49). Он призывал "подражать мужику", играющему в России охранительную роль. Сравнение интеллигенции и крестьянства у Леонтьева — совсем не в пользу первой: "мужик наш, освобожденный Государем от вековых условий необходимого в свое время крепостного права, мужик адресов не пишет, альбомов не заказывает, … не играет в мелкую оппозицию, он не "либеральничает", не суется судить и рядить обо всем". Он, по выражению графа Льва Толстого, знает, что царь их всех "обдумывает". "Мужик, монах, купец старого духа — вот истинно — русские граждане", "и что бы мы в силах были свершить, если бы эти миллионы "серых и возвышенно-темных людей" не тормозили бы благотворно наш неудержимый и бессмысленный полет?" (50)
В политике в области культуры Леонтьев делал акцент на реализме науки и самобытности эстетики и искусства. Без "сохранения в быте нашем, … как можно больше русского… независимость в области мышления и художественного творчества" культура России утратит свою идентичность (51). От науки же и образования Леонтьев ожидал "непрогрессивной" учености: "Надо внести в преподавание и высшее, и среднее строжайший пессимизм в отпор тем учениям, которые от реальной науки ждут рая земного и прекращения всех бедствий и скорбей", "надо с ранних лет внушать молодежи, что не будет на земле ни рая, ни равноправности, ни всеобщего мира, ни царства безусловной правды" (52).
Эту программу Леонтьев вынашивал десятилетиями, подтверждением тому лаконичные, взвешенные тезисы, записанные Константином Николаевичем в июле 1888 года: "Церковь должна быть независимее нынешней. Иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее. Церковь должна смягчать государственность, а не наоборот"; "государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно. Вообще сурово, иногда и до свирепости; законы, принципы власти должны быть строже; люди должны стараться быть лично добрее; одно уравновесит другое"; "быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада, единстве"; "наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе"(53).
По мнению Леонтьева, как Николай I попытался возвратить Россию к самобытности, так и Александру III вновь пришлось дисциплинировать русское государство. Леонтьеву так надоело "развинчивание", которое происходило при Александре II, что в одной из своих работ, написанных в начале царствования его преемника, он утверждал, что необходимо "просить могучего Отца, чтобы впредь Он держал бы нас грознее" (54). К.Ф. Щацилло справедливо сближал Леонтьева с Александром III, говоря о том, что при правлении последнего "на какое-то время, казалось, самодержавию удалось осуществить мечту одного из идеологов реакции 1870–80-х годов К. Н. Леонтьева и "подморозить Россию"" (55). Но что понимать под "идеологом" — только ли планомерное изложение своих взглядов, или их востребованность у власти? Леонтьев настойчиво предлагал свою программу и К.Н. Победоносцеву и Александру III, но сколь-нибудь значительного влияния на политику того времени она не оказала. Поэтому советские историки, полагавшие, что "в роли наиболее видных идеологов реакции в пореформенный период начали выступать… — Н.Я. Данилевский и Константин Леонтьев", которые "давали своими историческими построениями "теоретическое" обоснование реакции внешней и внутренней политики господствующих классов царской России", явно поторопились с выводами (56).
М.Н. Покровский в свое время утверждал, что книга Данилевского "Россия и Европа" при Александре III "настойчиво рекомендовалась всем преподавателям истории в качестве настольного руководства". "Была ли во время его царствования такая директива историкам, установить не удалось" отмечает Б.П. Балуев (57). Что-то подобное, видимо имело место. Во всяком случае, когда известие о подобном решении дошло до Леонтьева, он обосновывал им собственное восхищение началом правления императора. 30 января 1886 он писал К. А. Губастову: "Все понемногу и постепенно идет по-моему! ... Напр[имер], 1) недавно Мин[истерство] Народ[ного] Просвещ[ения] посоветовало приобрести для библиотек своих и для руководящих начальников книгу Н. Я. Данилевского ["]Россия и Европа["]. Возможно ли было это 6–7–10 лет назад?"(58). Полагая, что Манифест 1881 года свидетельствовал, что Россия не намерена больше жить чужим умом, Леонтьев писал, что "свернувши круто (и Бог даст навсегда!) с пути эмансипации общества и лиц, мы вступили на путь эмансипации мысли; с пути медленного, но верного разрушения на путь организации и созидания". В восторженном порыве Леонтьев в какой-то момент даже посчитал, что "мы едва ли не в первый раз со времен Петра Великого решились быть самобытными не как сила только внешне государственная в среде других государственных единиц, но и как политически культурная мысль, смелая, независимая, ясная!" (59) Впрочем, очень скоро Леонтьев убедился в том, что "великий шаг" оказался не таким уж и значительным. Уже в 1890 году он признавал: "мои надежды на культурное (здесь: цивилизационное. — М. Е.-Л.) будущее России за последнее время стали все более и более колебаться; … реакционная приостановка настала, когда в реакции этой живешь — и видишь все-таки, до чего она неглубока и нерешительна, поневоле усомнишься и скажешь себе: "Только-то?"" (60)
Чем больше Леонтьев убеждался в увеличении пропасти между традиционными идеалами, в духе которых выстроена его программа, и между реальностью политического развития России, тем чаще приходил к мысли о том, что ненавистный ему "социализм так или иначе восторжествовать должен" (61). Мыслитель рассматривал возможность его торжества как в Европе, так и в России: предполагая, что современная русская монархия, оставаясь в рамках традиции, может не справится с социализмом, он допускал вероятность синтеза (62). Прежде чем мы перейдем к рассмотрению этого второго сценария необходимо сказать, что сам Леонтьев прекрасно понимал необычность своих взглядов по поводу "неизбежности нового социалистического феодализма" (63), — намекая на то, что не раскрывает своего мнения на эту тему вполне, по цензурным причинам: "на эту сторону у меня взгляд такой особенный…" Но по "неискоренимому предчувствию" он, все же, то тут, то там снова останавливался на этой теме (64). После написания Л. Н. Тихомировым статьи "Социальные миражи современности", где доказывалось, что социалистическое общество должно являться сословным, Леонтьев писал ему: "Я имею некий особый взгляд на коммунизм и социализм … И во мне приходит на мысль предложить Вам некоторого рода сотрудничество … Если бы эта работа оказалась … неудобной для печати, то я удовлетворился бы и тем, чтобы мысли наши были ясно изложены в рукописи". Но через два месяца осуществление проекта стало невозможным — Леонтьев ушёл из жизни (65).
Сам Леонтьев называл свои взгляды в рамках второго сценария социального будущего России концепцией нового, "общинного феодализма", неотъемлемая черта которого — акцентуация на экономике. Он предвидел, что этот феодализм примет форму не теократическую или культурофильскую, а именно государственно-экономическую.
Разрушение и революционная анархия не смущали Леонтьева: он считал, что анархия рано или поздно заставит заняться упорядочиванием: "если бы русский народ доведен был преступными замыслами (радикалов. — М. Е.-Л.), дальнейшим подражанием Западу или мягкосердечным потворством (либералов. — М. Е.-Л.) до состояния временного безначалия, то именно те крайности и те ужасы, до которых он дошел бы со свойственным ему молодечеством … разрешились бы опять по его же собственной воле такими суровыми порядками, каких мы еще и не видывали". Анархия долго продолжаться не может, так очень скоро потребует еще более строгого порядка, и социализм примет организующее направление, и "низам" придется опять повиноваться, а "верхам" потребуются "все существенные стороны охранительных учений": страх, дисциплина, покорность (66).
Он рассуждал следующим образом: если социализм — реакция на "вялый либерализм", то он по необходимости должен будет носить дисциплинирующий характер. Стало быть, "общинному феодализму" будет присуща жесткая дисциплина. Леонтьев утверждал как "социологическую истину", что слишком подвижный строй, который появился благодаря либерализму, "очень непрочен" и приведет к глубокому перерождению обществ на совсем не либеральных, а, напротив, "крайне стеснительных и принудительных началах": появится рабство в новой форме, в виде жесточайшего подчинения лиц общинам, а общин — государству. "Будет новый феодализм — феодализм общин, в разнообразные и неравноправные отношения между собой и ко власти общегосударственной поставленных" (67). Здесь необходимо подчеркнуть, что для Леонтьева такие формы формообразования и дисциплины как "деспотия" и даже "рабство" не могли быть осуждаемы с либеральных позиций: за "отсутствие свободы".
При этом, исходя из того, что "феодализм общин", основанный на социализме, может дать народу то, что ему не дала незамеченная монархией программа Леонтьева, он предполагал, что этим общинам (наследницам традиционных русских) будет присуще еще одно фундаментальное отличие — материальная удовлетворенность, которая будет либо результатом богатства этих строгих общин ("вроде монастырей, но с семейным характером") (68), либо наоборот — материального аскетизма: они "ограничат надолго прямыми узаконениями и всевозможными побочными влияниями как чрезмерную свободу разрастания подвижных капиталов, так и другую, тоже чрезмерную свободу обращения с главной недвижимой собственностью — с землею" (69). Но, в любом случае, "наши крестьянские общины, сохраняясь до тех пор неприкосновенными, … могли бы послужить началом и первообразом для подобных общин … развитых и своеобразных" (70).
Отдавая предпочтение второму варианту (так как богатство призрачно и человек ненасытен деньгами), Леонтьев писал, что члены этих общин будут равны между собой в материальном отношении, что не означает, однако, что они будут равны в правах: социализм должен неизбежно привести, с одной стороны, к "большему противу нынешнего экономическому уравнению" ("к меньшей подвижности капитала и собственности"), с другой же — к "несравненно большему противу теперешнего неравенству юридическому", "к новым привилегиям, к стеснениям личной свободы и принудительным корпоративным группам, законами резко очерченным, вероятно даже, к новым формам личного рабства или закрепощения". Эту диалектику равенства/неравенства Леонтьев выводил от обратного, — из истории развития капитализма в XIX веке, которая состояла в том, что по мере развития юридического (гражданского) равенства, увеличивалось неравенство экономическое (71).
В условиях "общинного феодализма" будут существовать сословия, он станет основой для нового и особого рода закрепощения лиц, прикрепленных "к разным корпорациям, сословиям, учреждениям, внутренне-принудительным общинам и отчасти даже и другим лицам, как-нибудь особо высоко карьерой или родом поставленным" (72). Только это уже будут нетрадиционные объекты для привилегий. Социалистическое решение "аграрно-рабочего вопроса" будет отличаться горизонтальной неравноправностью и вертикальной неподвижностью сословий, областей, общин, семей, городов, неравномерно одаренных свободой и властью. Кто же будет править этими общинами и сословиями? Для Леонтьева был бы идеальным переход "к новому горизонтальному расслоению и к новой вертикальной группировке общин, примиренных в высшем единстве безусловно монархической власти" (73), но он все же склонялся к мнению о "глубокой неравноправности классов и групп… объединенных в каком-нибудь живом центре духовном или государственном" (74).
Таким образом, государство "общинного феодализма" будет состоять из общин, подчиненных сословиям, и сословий, подчиненных государству — без частной собственности на землю, с равенством материальным, но без равенства юридического. Леонтьев ожидал "образования новых весьма принудительных общественных групп, новых горизонтальных юридических расслоений, рабочих, весьма деспотических и внутри вовсе не эгалитарных республик…; узаконения новых личных, сословных и цеховых привилегий...; вся земля будет разделена между подобными общинами и личная поземельная собственность будет … уничтожена" (75).
Таким образом, полагал Леонтьев, согласно второму сценарию решения русской цивилизацией социального вопроса, люди, уйдя от традиционного государственного формообразования, придут к нетрадиционному, и тем самым будет продлено историческое бытие России. Но решение вопроса лишь о внешней государственной форме не могло удовлетворить Леонтьева, главным для него всегда оставалось содержание, национальная идея, то есть то, ради чего стоит жить России. Отличие двух сценариев в том, что, как это прекрасно понимал сам мыслитель, первый предпочтительнее, но мало реален, а второй хотя и возможен, но не желателен. Первый сценарий Леонтьева представляет собой тот потенциальный путь развития монархической власти, который остался нереализованным. Второй сценарий оказался гораздо ближе к исторической истине. Наследие Леонтьева демонстрирует удивительную гибкость мысли, ориентированной на выживание и процветание горячо им любимой традиционной России, конец которой (путем крушения монархии и торжества социализма) Константин Николаевич предвидел умом, но никак не мог принять сердцем, выдвигая предложения по решению социального вопроса самой монархией.
Отсюда, вопреки распространенному в исторической литературе мнению (76), говорить о Леонтьеве как о социалисте ("христианском" или "монархическом"), не представляется возможным. Социализм для Леонтьева был связан с наихудшим развитием событий, когда монархия не справилась с решением социального вопроса, и остается ожидать, что грядущий социализм переродится во что-то принципиально новое, обращенное на развитие идеалов русской традиции. Но, как мы знаем, огромный потенциал, который характеризовал дух мая 1945 года, дух повернувшегося "лицом" к традиции советского социализма, оказался практически нереализованным.
Леонтьев был уверен в том, что Россия находится в позднем, кризисном, периоде развития, на котором неизбежны цивилизационные проблемы, среди которых он выделял идеал безграничной свободы, "искушение хлебом" и идеологию "крови и почвы". И решение этих проблем Леонтьев видел в гармоничном взгляде