Жизненный путь декабриста Сергея Волконского
Через несколько месяцев после посещения квартиры Орлова Волконский попал в Тульчин, в штаб 2-й армии. Там произошло его знакомство с Павлом Пестелем. "Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вредили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество" [44], - писал Волконский в мемуарах.
Формально же Волконского принял в тайное общество генерал-майор М.И. Фонвизин [45]. В своих показаниях на следствии Сергей Волконский утверждал, что первые либеральные идеи зародились у него в 1813 г., когда он проходил в составе русской армии по Германии и общался "с разными частными лицами тех мест, где находился" [46]. Потом эти мысли укрепились в нем в 1814 и 1815 гг., когда он побывал в Лондоне и Париже. На этот раз в кругу его общения оказались Мадам де Сталь, Бенжамен Констан, члены английской оппозиции.
Конечно, князь был прав: в послевоенной Европе либеральные идеи были столь широко распространены, что мало кто из молодых русских офицеров не сочувствовал им. Сочувствие этим идеям сквозит, например, в послевоенных письмах Волконского к П.Д.Киселеву. В письме от 31 марта 1815 г., описывая наполеоновские "Сто дней", он замечает:
"Доктрина, которую проповедует Бонапарт, это - доктрина учредительного собрания; пусть только он сдержит то, что он обещает, и он утвержден навеки на своем троне", "Бонапарт, ставший во главе якобинской партии, гораздо сильнее, чем это предполагают; только после того, как хорошо приготовятся, можно начинать войну, которую против него вести с упорством, потому что - вы увидите, что если война будет, то она должна сделаться народной войной" [47].
Однако от общих рассуждений о Бурбонах, Бонапарте и судьбах мировой истории весьма далеко до революционного образа мыслей и тем более образа действий. Кроме того, как видно из этого же письма, главным "либералом" для будущего декабриста был в 1815 г. император Александр I:
"Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека" [48].
И нет документов, свидетельствующих о том, что к 1819 г. мнение Волконского о "либерализме" русского монарха изменилось.
Скорее всего, в заговор Волконского привели не либеральные идеи. К началу 1820-х гг. "гусарское поведение", которым Волконский очень дорожил на первых этапах своей карьеры, стало массовым - и из "чудачества" превратилось в поведенческий штамп, едва ли не в норму. Впоследствии Волконский утверждал, что его жизнь до заговора была совершенно бесцветной и ничем не отличалась от жизни большинства его "сослуживцев, однолеток: много пустого, ничего дельного" [49]. В тайном же обществе Волконский обретал иной способ, говоря словами Ю.М. Лотмана, "найти свою судьбу, выйти из строя, реализовать свою собственную личность". Способ этот, гораздо более опасный, чем "удаль и молодечество", был достойнее для истинного сына Отечества.
"Вступление мое в члены тайного общества было принято радушно прочими членами, и я с тех пор стал ревностным членом оного, и скажу по совести, что я в собственных моих глазах понял, что вступил на благородную стезю деятельности гражданской" [50], - напишет Волконский в мемуарах.
С начала 1820 г. в Волконском происходит разительная перемена. Он перестает быть "шалуном" и "повесой", отказывается от идеи заграничного путешествия, и, получив в 1821 г. под свою команду 1-ю бригаду 19-й пехотной дивизии 2-й армии, безропотно принимает новое назначение. Князь уезжает на место службы - в глухой украинский город Умань. Теперь самолюбие Волконского не задевает даже тот очевидный факт, что назначение командовать пехотной бригадой - явное карьерное понижение. Служба в кавалерии и, соответственно, в уланах была престижней, чем в пехоте. И в 1823-г., согласно мемуарам Волконского, император Александр I уже выражал "удовольствие" по поводу того, что "мсье Серж" "остепенился", "сошел с дурного пути" [51].
В личной жизни Сергея Волконского тоже происходят перемены. Традиционное светское женолюбие уступает место серьезным чувствам. В 1824 г. Волконский делает предложение Марии Николаевне Раевской, дочери прославленного генерала, героя 1812 г. "Ходатайствовать" за него перед родителями невесты Волконский попросил Михаила Орлова, уже женатого к тому времени на старшей дочери Раевского, Екатерине. При этом князь, по его собственным словам, "положительно высказал Орлову, что если известные ему мои сношения и участие в тайном обществе помеха к получению руки той, у которой я просил согласия на это, то, хотя скрепясь сердцем, я лучше откажусь от этого счастья, нежели изменю политическим моим убеждениям и долгу к пользе отечества" [52].
Генерал Раевский несколько месяцев думал, но в конце концов согласился на брак.
Свадьба состоялась 11 января 1825 г. в Киеве; посаженным отцом жениха был его брат Николай Репнин, шафером - Павел Пестель. Впоследствии Репнин будет утверждать: за час до венчания Волконский внезапно уехал - и "был в отлучке не более четверти часа".
"Я спросил его, - писал Репнин, - куда?
- Он: надобно съездить к Пестелю.
- Я: что за вздор, я пошлю за ним, ведь шафер у посаженного отца адъютант в день свадьбы.
- Он: нет, братец, непременно должно съездить. Сейчас буду назад".
Репнин был уверен: в день свадьбы его брат, под нажимом Пестеля, "учинил подписку" в верности идеям "шайки Южного союза" [53].
Впрочем, современные исследователи не склонны верить в существование подобной подписки: Пестелю, конечно, вполне хватило бы и честного слова друга. Не заслуживает доверия и легенда, согласно которой Раевский добился от своего зятя прямо противоположной подписки - о том, что тот выйдет из тайного общества [54]. Видимо, для Волконского действительно легче было бы отказаться от личного счастья, чем пожертвовать с таким трудом обретенной собственной самостью.
Вступив в заговор, генерал-майор Сергей Волконский, которому к тому времени уже исполнился 31 год, полностью попал под обаяние и под власть адъютанта главнокомандующего 2-й армией П.Х. Витгенштейна, 26-летнего ротмистра Павла Пестеля. В момент знакомства с Волконским Пестель - руководитель Тульчинской управы Союза благоденствия, а с 1821 г. он - признанный лидер Южного общества, председатель руководившей обществом Директории. Вместе с Пестелем Волконский начинает готовить военную революцию в России.
Между тем, активно участвуя в заговоре, Волконский не имел никаких "личных видов". Если бы революция победила, то сам князь от нее ничего бы не выиграл. В новой российской республике он, конечно, никогда не достиг бы верховной власти, не был бы ни военным диктатором, ни демократическим президентом. Он мог рассчитывать на военную карьеру: стать полным генералом, главнокомандующим, генерал-губернатором или, например, военным министром. Однако всех этих должностей он мог достичь и без всякого заговора и связанного с ним смертельного риска, просто терпеливо "служа в государевой службе".
Более того, если бы революция победила, Волконский многое потерял бы. Князь был крупным помещиком: на момент ареста в 1826 г. он был владельцем 10 тыс. дес. земли в Таврической губ.; не меньшее, если не большее количество земли принадлежало ему в Нижегородской и Ярославской губ. В его нижегородском и ярославском имениях числилось более 2 тыс. крепостных "душ" [55]. Крупными состояниями владели также его мать и братья. Согласно же аграрному проекту "Русской Правды" Пестеля, в обязанность новой власти входило отобрать у помещиков, имеющих больше 10 тыс. дес., "половину земли без всякого возмездия" [56]. Кроме того, после революции все крестьяне, в том числе и принадлежавшие участникам заговора, стали бы свободными.
Все это Волконского не останавливало. И хотя никаких политических текстов, написанных до 1826 г. рукой князя, не сохранилось, можно смело говорить о том, что его взгляды оказались весьма радикальными. В тайном обществе Волконский был известен как однозначный и жесткий сторонник "Русской Правды" (в том числе и ее аграрного проекта), коренных реформ и республики. При его активном содействии "Русская Правда" была утверждена Южным обществом в качестве программы. Несмотря на личную симпатию к императору Александру I, которая с годами не прошла, Волконский разделял и "намерения при начатии революции... покуситься на жизнь Государя императора и всех особ августейшей фамилии" [57].
В отличие от многих главных участников заговора, кн. Волконский не страдал "комплексом Наполеона" и не мыслил себя самостоятельным политическим лидером. Вступив в заговор, он сразу же признал Пестеля своим безусловным и единственным начальником. И оказался одним из самых близких и преданных друзей председателя Директории - несмотря даже на то, что Пестель был намного младше его и по возрасту, и по чину, имел гораздо более скромный военный опыт. Декабрист Н.В. Басаргин утверждал на следствии, что Пестель "завладел" Волконским "по преимуществу своих способностей" [58].
В 1826 г. Следственная комиссия без труда выяснила, чем занимался Волконский в заговоре. Князь вел переговоры о совместных действиях с Северным обществом (в конце 1823, в начале 1824 и в октябре 1824 гг.) и с Польским патриотическим обществом (1825 г.). Правда, переговоры эти закончились неудачей: ни с Северным, ни с Польским патриотическим обществами южным заговорщикам договориться так и не удалось.
В 1824 г., по поручению Пестеля, Волконский ездил на Кавказ, пытаясь узнать, существует ли тайное общество в корпусе генерала А.П. Ермолова. На Кавказе он познакомился с известным бретером капитаном А.И. Якубовичем, незадолго перед тем переведенным из гвардии в действующую армию. Якубович убедил князя в том, что общество действительно существует - и Волконский даже написал о своей поездке письменный отчет в южную Директорию. Но, как выяснилось впоследствии, полученная от Якубовича информация оказалась блефом.
Князь совместно с В.Л. Давыдовым возглавлял Каменскую управу Южного общества, но управа эта отличалась своей бездеятельностью. Волконский участвовал в большинстве совещаний руководителей заговора, однако все эти совещания не имели никакого практического значения. На следствии князь признался: большинство участников Южного общества были уверены, что именно он имеет "наибольшие способы" начать революцию в России [59]. Действительно, под командой Волконского находилась реальная военная сила - и сила немалая. Летом 1825 г., когда командир 19-й пехотной дивизии генерал-лейтенант П.Д. Корнилов уехал в длительный отпуск, Волконский начал исполнять обязанности дивизионного генерала - и исполнял их вплоть до своего ареста в начале января 1826 г. [60]. Но в декабре 1825 г. эта дивизия осталась на своих квартирах.
Однако у Волконского в тайном обществе был круг обязанностей, в выполнении которых он оказался гораздо более удачливым. На эту его деятельность Следственная комиссия особого внимания не обратила, но именно она в основном и определяла роль князя в заговоре декабристов.
В "Записках" князя есть фрагмент, который всегда ставит в тупик комментаторов:
"В числе сотоварищей моих по флигель-адъютантству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии - в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие [услуги] оказывает жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленных, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, людей добромыслящих, и меня в их числе. Проект был представлен, но не утвержден. Эту мысль Ал[ександр] Хр[истофорович] осуществил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, в том я уверен, что действия оной будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений. Чистая его душа, светлый его ум имели это в виду, и потом, как изгнанник, я должен сказать, что во все время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследования" [61].
События, которые здесь описаны, предположительно можно отнести к 1811 г. - именно тогда Сергей Волконский стал флигель-адъютантом Александра I. Сведений о том, какой именно проект подавал Бенкендорф царю в начале 1810-х гг., не сохранилось. Известен более поздний проект Бенкендорфа о создании тайной полиции, относящийся к 1821 г. Однако вряд ли в данном случае Волконский путает даты: с начала 1821 г. он служил в Умани и в этот период не мог лично общаться со служившим в столице Бенкендорфом.
Историки по-разному пытались прокомментировать этот фрагмент мемуаров Волконского. Так, например, М. Лемке утверждал, что причина столь восторженного отзыва в том, что Бенкендорф после 1826 г. оказывал своему другу-каторжнику "мелкие услуги", в то время как мог сделать "крупные неприятности" [62]. Современные же комментаторы этого фрагмента делают иной вывод: Волконский, попав на каторгу, сохранил воспоминания о Бенкендорфе - своем сослуживце по партизанскому отряду, храбром офицере, и не знал, "какие изменения претерпела позиция его боевого товарища" [63].
Однако с подобными утверждениями согласиться сложно: почти вся сознательная, в том числе и декабристская, жизнь Сергея Волконского эти утверждения опровергает. Кн. Волконский был и остался убежденным сторонником не только тайной полиции вообще, но и методов ее работы в частности. Этому немало способствовал, с одной стороны, опыт участия в партизанских действиях, которые, конечно, были невозможны без "тайных" методов работы. Способствовали этому и "секретные поручения" русского командования, которые Волконскому доводилось исполнять.
В тайном обществе у Волконского был достаточно четко определенный круг обязанностей. Он был при Пестеле чем-то вроде начальника тайной полиции, обеспечивающим прежде всего внутреннюю безопасность заговора.
В 1826 г. участь Волконского намного осложнил тот факт, что, как сказано в приговоре, он "употреблял поддельную печать полевого аудиториата" [64]. С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям. "Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью вскрытия правительственных бумаг" [65], - писала в мемуарах княгиня М.Н. Волконская. Марию Волконскую можно понять: все же заговор - дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора - своеобразным образом понятое благо России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий казенные печати, - это в сознании современников никак не вязалось с образом благородного заговорщика.
Однако в 1824 г. Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских должностных лиц. "Сия печать... председателя Полевого аудиториата сделана была мною в 1824 году" [66], - показывал князь на следствии. Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2-й армии генерала Волкова к Киселеву, тогда генерал-майору и начальнику армейского штаба. В письме он хотел найти сведения, касающиеся М.Ф. Орлова, только что снятого с должности командира 16-й пехотной дивизии, и его подчиненного, майора В.Ф. Раевского. "Дело" Орлова и Раевского, участников заговора, занимавшихся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат, могло привести к раскрытию всего тайного общества.
Следил Волконский не только за правительственной перепиской. В том же году князь вскрыл письмо своих товарищей по заговору, руководителей Васильковской управы С.И. Муравьева-Апостола и М.П. Бестужева-Рюмина, к членам Польского патриотического общества. Муравьев и Бестужев, по поручению Директории Южного общества, начали переговоры с поляками о совместных действиях в случае начала революции.
В сентябре 1824 г. Муравьев и Бестужев, жаждавшие немедленной революционной деятельности, написали полякам письмо с просьбой устранить, в случае начала русской революции, цесаревича Константина Павловича. И попытались передать письмо полякам через Волконского. "Сие письмо было мною взято, но с тем, чтобы его не вручать" [67], - показывал Волконский. "Князь Волконский, прочитав сию бумагу и посоветовавшись с Василием Давыдовым, на место того, чтобы отдать сию бумагу... представил оную Директории Южного края. Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому" [68], - утверждал на следствии Пестель.
Естественно, что личные отношения Волконского с Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым оказались разорванными. На следствии Волконский показывал, что "на слова начальников Васильковской управы с некоторого времени перестал иметь веру" [69].
В конце 1825 - начале 1826 г. Сергей Муравьев поднял восстание Черниговского полка. Чтобы иметь хотя бы минимальные шансы на победу, руководителю мятежа была нужна поддержка других воинских частей, тех, где служили участники заговора. Однако к генералу Волконскому, командовавшему дивизией, он даже и не пытался обратиться за помощью.
В целях тайного общества кн. Волконский использовал и свои родственные и дружеские связи с армейским начальством, с высшими военными и гражданскими деятелями империи. А связей этих было немало: вряд ли кто-нибудь другой из заговорщиков мог похвастаться столь представительным "кругом общения". С начальником штаба 2-й армии генерал-майором Киселевым Волконский дружил еще с юности; дружба, как уже говорилось, связывала Волконского с генерал-лейтенантом А.Х. Бенкендорфом - тогда начальником штаба Гвардейского корпуса. "Ментором" и покровителем заговорщика был его шурин П.М. Волконский [70]. "Близкое знакомство" соединяло Волконского с генерал-лейтенантом И.О. Виттом, начальником южных военных поселений, в 1825 г. известным доносчиком на декабристов [71]. Волконский был прекрасно известен и всем членам императорской фамилии.
Согласно мемуарам князя, в 1823 г., во время Высочайшего смотра 2-й армии, он получил от императора Александра I "предостерегательный намек" - о том, что "многое в тайном обществе было известно". Довольный состоянием бригады Волконского, Александр похвалил князя за "труды". При этом монарх добавил, что "мсье Сержу" будет "гораздо выгоднее" продолжать заниматься своей бригадой, чем "управлением" Российской империи" [72].
Летом 1825 г., когда появились первые доносы на южных заговорщиков и над тайным обществом нависла угроза раскрытия, подобное "предостережение" Волконский получил и от одного из своих ближайших друзей - начальника армейского штаба П.Д. Киселева. Киселев сказал тогда Волконскому: "Напрасно ты запутался в худое дело, советую тебе вынуть булавку из игры" [73].
В ноябре 1825 г. Волконский узнал о тяжелой болезни и последовавшей затем смерти Александра I на несколько дней раньше, чем высшие чины во 2-й армии и столицах. Уже 13 ноября 1825 г., за 6 дней до смерти императора, он знал, что положение Александра I почти безнадежно; сообщили же ему об этом проезжавшие через Умань в Петербург курьеры из Таганрога. Следует заметить, что курьеры, конечно, не имели права разглашать эту информацию. Однако шурин Сергея Волконского, П.М. Волконский, к тому времени уже снятый с поста начальника Главного штаба, но не потерявший доверия императора, был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнее путешествие, присутствовал при его болезни и смерти. Видимо, именно этим и следует объяснить странную "разговорчивость" секретных курьеров.
15 ноября Волконский рассказал об этом П.Д. Киселеву - и впоследствии по этому поводу было даже устроено специальное расследование [74]. Когда же царь умер, Волконский сообщил Киселеву, что послал "чиновника, при дивизи[онном] штабе находящегося, молодого человека расторопного и скромного, под видом осмотра учебных команд в 37-м полку объехать всю дистанцию между Торговицею и Богополем и, буде что узнает замечательного, о том мне приехать с извещением" [75]. Фрагмент письма Волконского красноречиво свидетельствует: в армии у князя была и собственная секретная агентура.
Естественно, что этой информацией Волконский делился с Пестелем - своим непосредственным начальником по тайному обществу. Еще летом 1825 г. Пестель приходит к выводу о необходимости скорейшего начала революции [76]. Во второй половине ноября председатель Директории начинает подготовку к решительным действиям: пытается договориться о совместном выступлении с С.И. Муравьевым-Апостолом, отдает приказ до времени спрятать "Русскую Правду". В эти же тревожные дни для переписки с Пестелем Волконский составляет особый шифр [77]. Точно не известно, был ли этот шифр использован.
29 ноября 1825 г. Пестель вместе с Волконским составляет хорошо известный в историографии план "1 генваря" о немедленном революционном выступлении Южного общества [78]. Согласно ему, восстание начинал Вятский полк, которым командовал Пестель. Придя 1 января 1826 г. в армейский штаб в Тульчине, вятцам следовало прежде всего арестовать армейское начальство [79]. Затем предстояло отдать приказ по армии о немедленном выступлении и движении на Петербург. Естественно, что в этом плане Волконскому отводилась одна из центральных ролей. 19-я пехотная дивизия становилась ударной силой будущего похода. Не лишено оснований и предположение С.Н. Чернова, что Волконскому вообще могло быть предложено общее командование мятежной армией [80].
Однако план этот осуществлен не был: за две недели до предполагаемого выступления Пестеля арестовали. К самостоятельным же действиям в заговоре Волконский готов не был - и поэтому отказался от возможности поднять на восстание собственную дивизию и силой освободить из-под ареста председателя южной Директории [81].
7 января 1826 г. Сергей Волконский был арестован.
14 января того же года кн. Волконского привезли в Петербург и привели на допрос к новому императору Николаю I. "Сергей Волконский набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь таким же себя показал. Не отвечая ни на что, стоял как одурелый, он собой представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека" [82], - так по итогам этого допроса характеризовал князя император.
Конечно, Николай I был очень раздражен событиями конца 1825 - начала 1826 гг. - и это раздражение осталось в нем даже по прошествии многих лет. Однако в царских словах была и определенная доля истины. С самого начала и до конца следствия Волконский удачно играл роль "дурака" и солдафона.
Согласно М.И. Пыляеву, в своеобразный "кодекс" русского "военного повесы" входила откровенность на допросе: "Виновные сознавались по первому спросу... лгать было стыдно" [83]. Внешне князь на следствии вел себя вполне согласно этому кодексу. "Представить имею честь чистосердечные и без всякого затмения истины сделанные мною ответы", "готов на всякие пополнительные сведения и желал бы оградить себя от нарекания в запирательстве - и заслужить доверие о моих показаниях, желая тем оказать чувство меры моей вины" [84], - такими или подобными словами начинаются многие ответы Волконского на письменные вопросы следствия.
При этом Волконский хотел взять на себя как можно больше вины. "Вкоренению же сих (либеральных. - O.K.) мыслей в. моем уме... приписываю убеждению собственного моего рассудка... Приняв вышеизъявленный образ мыслей в таких летах, где человек начинал руководствоваться своим умом, и продолжив мое к оным причастие с различными изменениями тринадцать лет - я никому не могу приписывать вину - как только себе, и ничьим внушениям не руководствовался, а, может быть, должен нести ответственность о распространении оных" [85], - так Волконский отвечал на трафаретный вопрос о происхождении собственных "либеральных" мыслей.
Однако все взять на себя Волконский не мог: он не был в Южном обществе главным действующим лицом, о многом, особенно касающемся ранних периодов существования заговора, просто не знал. И большинство его показаний - это искусно замаскированная под "откровенность" издевка над Следственной комиссией. Так, на одном из первых допросов, 25 января 1826 г., у Волконского как у председателя Каменской управы спросили о природе надежд заговорщиков на военные поселения, якобы подготовленные к революционному выступлению. На этот вопрос Волконский дал следующий ответ: "Из сих запросных пунктов узнаю я, что я был один из управляющих Каменской отдельной управы, также могу уверить, что я не получал ни от кого поручения действовать на поселенные войска" [86].
Спросили у Волконского и о том, удалось ли ему обнаружить на Кавказе тайное общество. Он отвечал, в частности, что с Кавказа вывез составленную Якубовичем "карту объяснений на одном листе Кавказского и Закубанского края, с означением старой и новой линии и с краткой ведомостью о всех народах, в оном крае обитающих", а также "общую карту" Грузии с "некоторыми топографическими поправками".
Из ответа на этот же вопрос следствие узнало, что "на французском диалекте" князь "собственно же ручно (sic!)" написал "некоторые... замечания на счет Кавказского края и мысли... о лучшем способе к приведению в образованность сих народов" [87].
На том же допросе 25 января следователи интересовались: "В чем заключались главные черты конституции под именем «Русской Правды», написанной Пестелем?.."
На это князь без тени сомнения отвечал, что "сочинение под именем «Русской Правды»" не было ему "никогда сообщаемо, ни письменно, для сохранения или передачи, ни чтением или изустным объяснением..." [88]. На следующем допросе, в феврале 1826 г., он подтвердит свои слова: "Не имею сведения ни о смысле сочинения «Русской Правды» - ни кто