Xreferat.com » Рефераты по истории » Исторический опыт реформаторской деятельности самодержавия в первой половине XIX в.

Исторический опыт реформаторской деятельности самодержавия в первой половине XIX в.

его особенно интересовал. Поэтому канцелярия императора Николая в государственном управлении стала играть громадную роль.

2. Мы знаем, что в XVIII столетии попытки привести в порядок действующее законодательство не удались. Не увенчались успехом и позднейшие законодательные работы Сперанского. Тотчас по воцарении император Николай обратил особое внимание на беспорядок в законах и поручил второму отделению своей канце­лярии дело кодификации. Составление законодательного кодекса было вверено знаменитому Сперанскому, который сумел постепенно приобрести полное доверие и привязанность Николая. Сперанский повел дело таким образом, что сначала собрал все законы, изданные с 1649 года, то есть со времени Уложения, а затем из этого собра­ния законодательного материала составил систематический свод действующих законов. Такой способ работы был указан самим им­ператором Николаем, который не желал "сочинения новых законов", а велел "собрать вполне и привести в порядок те, которые уже существуют". В 1833 году труд Сперанского был закончен. Было отпечатано два издания: во-первых, "Полное Собрание Законов Российской Империи" и, во-вторых, "Свод Законов Российской Империи". "Полное Собрание" заключало в себе все старые законы и указы, начиная с Уложения 1649 года и до воцарения императора Николая.

Они были расположены в хронологическом порядке и за­няли 45 больших томов. Из этих законов и указов было извлечено все то, что еще не утратило силы действующего закона и годилось для будущего свода. Извлеченный законодательный материал был распределен по содержанию в известной системе ("Основные государственные законы"; "Учреждения"; "Законы о состояниях"; "Законы гражданские" и т. п.). Эти-то законы и были напечатаны в систематическом порядке в 15-ти томах под названием "Свода Законов".

Так было завершено крупное и трудное дело составления ко­декса. Оно удалось благодаря исключительным способностям и энергии Сперанского, а также благодаря упрощенному плану работы. Собрать и систематизировать старый русский законодательный мате­риал было, конечно, легче и проще, чем заимствовать материал чуж­дый и согласовать его с потребностями и нравами русского общества или же "сочинять новое уложение" на отвлеченных, еще не испытанных жизнью принципах. Однако и более простой принятый при императоре Николае, удался так блестяще лишь по­тому, что во главе дела был поставлен такой талантливый и усер­дный человек, как Сперанский. Понимая все трудности кодифика­ции, Сперанский не удовольствовался тем, что было им сделано для составления "Свода"; он предложил план устройства постоянных ра­бот над исправлением и дополнением Свода в будущем.

3. Император Николай наследовал от времени Александра большое расстройство финансовых дел. Борьба с Наполеоном и дей­ствие континентальной системы потрясли государственное хозяйство России. Усиленные выпуски ассигнаций были тогда един­ственным средством покрывать дефициты, из года в год угнетавшие бюджет. В течение десяти лет (1807-1816) было выпущено в обра­щение более 500 миллионов рублей бумажных денег. Немудрено, что курс бумажного рубля за это время чрезвычайно упал: с 54 копеек он дошел до 20 копеек на серебро и только к концу царствования Александра поднялся до 25 копеек. Так и укрепился обычай вести двоякий счет деньгам: на серебро и ассигнации, при чем один сереб­ряный рубль стоил приблизительно 4 ассигнационных. Это вело ко многим неудобствам. При расчетах продавцы и покупатели обыкно­венно условливались, какими деньгами (монетою или бумажками) произвести платеж; при этом они расценивали самые деньги и более ловкий из них обманывал или прижимал менее догадливого. (Так, например, в 1830 году в Москве рубль крупным серебром ценили в 4 рубля ассигнациями, рубль мелким серебром - в 4 руб. 20 коп. ас­сигнациями, а за рубль медью давали на ассигнации 1 р. 08 копеек. ) При такой путанице люди бедные и мало понимавшие в расчетах несли убытки при каждой сделке и покупке. В государстве не суще­ствовало устойчивого курса ассигнаций; само правительство не могло установить его и сладить с произвольною расценкою денег ("с простонародными лажами").18 Попытки правительства уменьшить количество ассигнаций не привели к хорошему результату. В последние годы Александра было уничтожено много ассигнаций (на 240 миллионов рублей); но их осталось еще на 600 миллионов, и ценность их нисколько не поднялась. Нужны были иные меры.

Министром финансов при императоре Николае был ученый финансист генерал Е. Ф. Канкрин, известный своею бережливостью и умелою распорядительностью. Ему удалось составить в государствен­ном казначействе значительный запас золота и серебра, с которым можно было решиться на уничтожение обесцененных ассигнаций и на замену их новыми денежными знаками. Помимо случайных благоприятных обстоятельств (большая добыча золота и серебра), образованию металлического запаса помогли выпущенные Канкриным "депозитные билеты" и "серии". Особая депозитная кас­са принимала от частных лиц золото и серебро в монете и слитках и выдавала вкладчикам сохранные расписки, "депозитные билеты", ко­торые могли ходить, как деньги, и разменивались на серебро рубль за рубль. Соединяя все удобства бумажных денег с достоинством металлических, депозиты имели большой успех и привлекли в депозитную кассу много золота и серебра. Такой же успех имели и "серии", то есть билеты государственного казначейства, приносившие владельцу небольшой процент и ходившие, как деньги, с беспре­пятственным разменом на серебро. Депозитки и серии, доставляя казне ценный металлический фонд, в то же время приучали публику к новым видам бумажных денежных знаков, имевших одинаковую ценность с серебряною монетою.

Меры, необходимые для уничтожения ассигнаций, составили предмет долгого обсуждения, в котором деятельное участие прини­мал, между прочим, Сперанский. Было решено (1839) объявить мо­нетною единицею серебряный рубль (такого же веса, как наш нынешний) и считать его "законною мерою всех обращающихся в го­сударстве денег"19. По отношению к этому рублю был узаконен постоянный и обязательный для всех курс ассигнаций по расчету 350 рублей ассигнациями за 100 рублей серебром. (Таким образом, была совершена "девальвация", то есть узаконение пониженного курса бумажных денег.) А затем (1843) был произведен выкуп по этому курсу в казну всех ассигнаций с обменом их на серебряную монету или же на новые "кредитные билеты", которые разменивались на серебро уже рубль за рубль. Металлический запас и был необходим для того, чтобы произвести этот выкуп ассигнаций и чтобы иметь возможность поддержать размен новых кредитных билетов. С уничтожением ассигнаций денежное обращение в государстве пришло в порядок: в употреблении была серебряная и золотая монета и равноценные этой монете бумажные деньги.

4. Начиная со времени императора Павла, правитель­ство обнаруживало явное стремление к улучшению быта крепостных крестьян. При императоре Александре I, как мы знаем, был дан закон о свободных хлебопашцах, в котором как бы намечался путь к постепенному и полюбовному освобождению крестьян от вла­сти их владельцев. Однако этим законом помещики не воспользова­лись почти вовсе, и крепостное право продолжало существовать, нес­мотря на то, что возбуждало против себя негодование прогрессивной части дворянства. Вступая на престол, император Николай знал, что пред ним стоит задача разрешить крестьянский вопрос и что крепо­стное право в принципе осуждено его державными предшественни­ками. Настоятельность мер для улучшения быта крестьян не отрица­лась никем. Но по-прежнему существовал страх пред опасностью внезапного освобождения миллионов рабов. Поэтому, опасаясь обще­ственных потрясений и взрыва страстей освобождаемой массы, Николай твердо стоял на мысли освобождать постепенно и подго­товлять освобождение секретно, скрывая от общества подготовку реформы.

Обсуждение мер, касающихся крестьян, производилось при Николае в секретных комитетах, не один раз для этой цели образуе­мых. Началось оно в секретном "комитете 6-го декабря 1826 года" и коснулось как государственных крестьян, так и крестьян владельчес­ких. В отношении государственных, "казенных", крестьян были вы­работаны более существенные и удачные меры, чем в отношении крепостных. Положение первых было улучшено более чем положе­ние вторых.

§3. П. Д. Киселев.

В "комитете 6-го декабря 1826 года" Сперанский заговорил о необходимости "лучшего хозяйственного управления для крестьян казенных" и высказал мнение, что такое управление "послужило бы образцом для частных владельцев". Мысль Сперанского встретила одобрение государя, который привлек к этому делу графа П. Д. Киселева. Это был один из образованных русских людей, сде­лавших походы 1812-1814 годов и видевших европейские порядки. Приближенный императором Александром, Киселев еще в его время интересовался крестьянским делом и представил государю проект уничтожения крепостного права. Как знаток крестьянского вопроса, он обратил на себя внимание императора Николая и приобрел его доверие. Киселеву было поручено все дело о казенных крестьянах. Под его управлением временно возникло (1836) пятое отделение Собственной Его Величества канцелярии для лучшего устройства управления государственными имуществами вообще и для улучшения быта казенных крестьян. Это пятое отделение скоро было преобразовано в министерство государственных имуществ (1837), которому и вверено было попечительство над казенными кре­стьянами. Под ведением министерства государственных имуществ в губерниях стали действовать "палаты" (теперь "управления") государственных имуществ. Они заведовали казенными землями, лесами и прочими имуществами; они же наблюдали и над государ­ственными крестьянами. Эти крестьяне были устроены в особые сельские общества (которых оказалось почти 6. 000); из нескольких таких сельских обществ составлялась волость. Как сельские обще­ства, так и волости, пользовались самоуправлением, имели свои "сходы", избирали для управления волостными и сельскими делами "голов" и "старшин", а для суда (волостной и сельской "расправы") особых судей. Так было устроено по мысли Киселева самоуправле­ние казенных крестьян, впоследствии оно послужило образцом и для крестьян частновладельческих при освобождении их от крепостной зависимости. Но заботами о самоуправлении крестьян Киселев не ограничился. При его долгом управлении министерство государственных имуществ провело ряд мер для улучшения хозяй­ственного быта подчиненного ему крестьянства: крестьян учили луч­шим способам хозяйства, обеспечивали зерном в неурожайные годы; малоземельных наделяли землею; заводили школы; давали податные льготы и т. д. Деятельность Киселева составляет одну из светлых страниц царствования императора Николая. Довольный Киселевым, Николай шутливо называл его своим "начальником штаба по кре­стьянской части".

В отношении крепостных крестьян сделано было меньше, чем в отношении казенных. Император Николаи не раз образовывал сек­ретные комитеты для обсуждения мер к улучшению быта крепо­стных. В этих комитетах Сперанский и Киселев не мало поработали над уяснением истории крепостного права и над проектами его уничтожения. Но дело не пошло далее отдельных мер, направленных на ограничение помещичьего произвола. (Была, например, запрещена продажа крестьян без земли и "с раздроблением семейств"; было стеснено право помещиков ссылать крестьян в Сибирь). Самою крупною мерою в отношении крепостного права был предложенный Киселевым закон 1842 года об "обязанных крестьянах". По этому закону, помещик получал право освобождать крестьян от крепостной зависимости, давая им земельный надел (в наследственное пользование на известных условиях, определяемых добровольным соглашением). Получая личную свободу, крестьяне оставались сидеть на владельческой земле и за пользование ею обязаны были (откуда и название "обязанных") нести повинности в пользу владельца. Закон об обязанных крестьянах был торжественно обсуждаем в Государственном совете, причем император Николай в пространной речи высказал свой взгляд на положение крестьянского дела в его время; крестьянское освобождение государь считал делом будущего и думал, что оно должно совершиться лишь постепенно и с непременным сохранением права помещиков на их землю. В этом смысле и был дан закон 1842 года, сохранявший крестьянские наделы в вечной собственности помещиков. Однако и на таком условии помещики не стали освобождать своих крепостных и закон об обязанных крестьянах не получил почти никакого применения в жизни.

§4. С. С. Уваров

Меры в области народного просвещения при императоре Николае I отличались двойственностью направления. С одной сторо­ны, очевидны были заботы о распространении образования в. госу­дарстве; с другой же стороны, заметен был страх перед просвеще­нием и старания о том, чтобы оно не стало проводником революци­онных идей в обществе.

Заботы о распространении образования выразилась в учрежде­нии весьма многих учебных заведений. Учреждались специальные учебные заведения: военные (кадетские корпуса и академии, военная и морская), технические (технологический институт и строительное училище в Петербурге, межевой институт в Москве); возобновлен был главный педагогический институт для приготовления преподавателей. Все эти учебные заведения имели в виду удовлетво­рение практических нужд государства. Для образования общего сде­лано также немало. Учреждено было несколько женских институтов. Основывались пансионы с гимназическим курсом для сыновей дво­рян. Были улучшены и мужские гимназии. По мысли мини­стра народного просвещения графа С. С. Уварова, среднее образование, даваемое гимназиями, должно было составлять удел лишь выс­ших сословий и предназначалось для детей дворян и чиновников. Оно было сделано "классическим", чтобы "основать новейшее рус­ское образование тверже и глубже на древней образованности той нации, от которой Россия получила и святое учение веры, и первые начатки своего просвещения" (то есть Византии). Для детей купцов и мещан предназначались уездные училища, причем прави­тельство принимало некоторые меры к тому, чтобы лица из этих сословий не попадали в гимназии. Однако стремление к знанию на­столько уже созрело в населении, что эти меры не приводили к це­ли. В гимназии вместе с дворянами поступали в большом числе так называемые "разночинцы", то есть лица, уволенные из податных со­словий, но не принадлежащие к дворянам потомственным или лич­ным. Наплыв разночинцев в гимназии и университеты составлял интересное и важное явление того времени: благодаря ему, состав русского образованного общества, "интеллигенции", перестал быть, как прежде, исключительно дворянским.

Опасения правительства относительно того, что учебные заве­дения станут распространителями вредных политических влияний, выразились в ряде стеснительных мер. Устав университетов, выработанный в 1835г. графом Уваровым, давал университетам некоторые права самоуправления и свободу преподавания. Но, когда на Западе в 1848 году произошел ряд революционных движений, русские уни­верситеты подверглись чрезвычайным ограничениям и исключитель­ному надзору. Преподавание философии было упразднено; посылка за границу молодых людей для подготовления к профессуре прекра­щена; число студентов ограничено для каждого университета опреде­ленным комплектом (300 человек); студентов стали обучать военной маршировке и дисциплине. Эта последняя мера была введена и в старших классах гимназий. Министерство народного просвещения, которому была в то время подчинена цензура, чрезвычайно усилило цензурные строгости, запрещая всякую попытку в журналах, книгах и лекциях касаться политических тем. Последние годы царствования императора Николая I заслужили поэтому славу необыкновенно суровой эпохи, когда была подавлена всякая общественная жизнь и угнетена наука и литература. Малейшее подозрение в том, что какое-либо лицо утратило "непорочность мнений" и стало неблагонадеж­ным, влекло за собою опалу и наказание без суда.

«Теория официальной народности». Николаевское правительство вело борьбу с освободительными идеями не только с помощью полиции и цензуры. Оно попыталось разработать собственную идеологию, внедрить ее в школы, университеты, печать. Главным идеологом самодержавия стал министр народного просвещения граф С. С. Уваров. В прошлом вольнодумец, друг некоторых декабристов, он стал верным слугой Николая. Именно Уваров выдвинул так называемую «теорию официальной народности» («православие, самодер­жавие и народность»). Смысл этой надуманной «теории» состоял в противопоставлении дворянско-интеллигентской революционности и пассивности народных масс, наблюдавшейся в первые десятилетия XIX в. Освободительные идеи изображались как явление, распространенное только среди «испорченной» части образованного общества. Пассивность же крестьянства, его патриархальная набожность, вера в царя, обусловленная темнотой и забитостью, представлялись в качестве «исконных» и «самобытных» черт народного характера. Другие народы, уверял Уваров, «не ведают покоя и слабеют от разномыслия», а Россия «крепка единодушием беспримерным — здесь царь любит Отечество в лице народа и правит им, как отец, руководствуясь законами, а народ не умеет отделять Отечество от царя и видит в нем свое счастье, силу и славу»20.

Уваровскую «теорию» подхватил Бенкендорф. «Прошед­шее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается ее будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображе­ние», — утверждал этот прибалтийский барон, наводнивший Россию жандармами21.

Виднейшие представители казенной науки (историки М. П. Погодин, Н. Г. Устрялов и другие) приложили все свое старание в раздувании мифов и легенд «официальной народ­ности». Наигранный оптимизм, противопоставление «само­бытной» России «растленному» Западу, восхваление суще­ствующих в России порядков, в том числе крепостного права, — эти мотивы пронизывали писания официальных сочинителей.

Для многих здравомыслящих людей были очевидны надуманность и лицемерие казенного пустозвонства, но мало кто решался сказать об этом открыто. Поэтому такое глубокое впечатление на современников произвело «Философическое письмо», опубликованное в 1836 г. в журнале «Телескоп» и принадлежавшее перу Петра Яковлевича Чаадаева (1794 — 1856), друга А. С. Пушкина и многих декабристов. С горьким негодованием говорил Чаадаев об изоляции России от новейших европейских идейных течений, об утвердившейся в стране обстановке национального самодовольства и духовного застоя.

После этого письма Чаадаев по распоряжению царя был объявлен сумасшедшим и помещен под домашний арест. «Теория официальной народности» на многие десятилетия стала краеугольным камнем идеологии самодержавия.

§5. Деятельность Третьего отделения; усиление цензурного гнета. После выступления декабристов правительство предприняло ряд спешных мер по укреплению полицейского аппарата. В 1826 г. было учреждено III отделение «Соб­ственной его императорского величества канцелярии», кото­рое стало главным органом политического сыска. В его распоряжении находился Отдельный корпус жандармов. На­чальник III отделения одновременно являлся и шефом корпуса жандармов. Долгие годы эту должность занимал граф А. X. Бенкендорф. Личный друг Николая, он сосредото­чил в своих руках громадную власть.

В обществе, подавленном расправой над декабристами, выискивались малейшие проявления «крамолы». Заведен­ные дела всячески раздувались, преподносились царю как «страшный заговор», участники которого получали непо­мерно тяжелые наказания. В 1827 г. в Московском универси­тете был раскрыт кружок из шести студентов. Братья Крит­ские обсуждали возможность обращения к народу. Проклама­цию с требованием конституции они намеревались положить к памятнику Минину и Пожарскому. Так возникло «дело братьев Критских». Старший из них через четыре года умер в Шлиссельбургской крепости, другой, отправленный рядовым на Кавказ, погиб в сражении, третий оказался в арестантских ротах вместе с тремя другими своими товарищами по несчас­тью.

Правительство считало, что русская действительность не дает оснований для зарождения «крамольного» образа мыс­лей и противоправительственных организаций, что они появ­ляются только под влиянием западноевропейских освободи­тельных идей. Справиться с «вредным» влиянием Запада николаевские министры намеревались при помощи цензуры. В 1826 г. был опубликован новый устав о цензуре, прозван­ный «чугунным». Цензоры не должны были пропускать в печать произведения, где порицался монархический образ правления или давался сочувственный отзыв о какой-либо европейской революции. Запрещалось высказывать «само­чинные» предложения о государственных преобразованиях. Сурово пресекалось религиозное вольномыслие. Главный цензурный комитет бдительно следил за деятельностью цен­зоров, карал и увольнял тех из них, которые допускали послабления.

Кроме общей цензуры, появилась ведомственная. Третье отделение, Синод, все министерства и даже небольшие ведом­ства получили право контролировать печать в своей области. Разгул цензуры превзошел все разумные рамки — даже с точки зрения правительства. Жертвами его нередко станови­лись дружественные режиму люди.

§6. Идеология царствования Николая I

Воздействие казенного патриотизма, идеи о «превосходстве» цар­ской России над Европой, на русскую общественность было немалым. Привычное для русского общественного сознания историко-культурное сопоставление России и Европы уходило в прошлое. Ему на смену пришли и глубоко укоренились противопоставление рус­ских и западноевропейских политических и социальных институ­тов, идея особого русского пути. Постепенно мысль об особом харак­тере русского исторического развития входила и в мировоззрение тех «недовольных», кто не был склонен безоговорочно следовать уваровским восхвалениям православия, самодержавия и народности. Противопоставление России и Европы, отчетливо сформулированное и внедряемое в русское общество идеологами николаевского царст­вования Сперанским, Блудовым, Уваровым, было принято либе­ральной общественностью. Но в противовес казенному тезису о «пре­восходстве» России над Европой в либеральной среде выдвигается положение об «отсталости России», отсталости изначальной, мета­физической. Концепция «отсталости России» возникла из попыток противостояния официальной идеологии, ее вторичность очевидна, но в 1830-е годы она, в известной мере, была прогрессивна, ибо спо­собствовала осмыслению причин реального социально-экономическо­го отставания крепостной России от развитых капиталистических государств Европы и поиску путей его преодоления. На ее основе со временем возникли разновидности раннего российского либерализ­ма — западничество и славянофильство. Антитеза «Россия — Евро­па» укоренилась в русском общественном сознании. Споры о «пре­восходстве» или «отсталости» России составляли главное содержание идейной жизни 1830-х годов, хотя, конечно, и не исчерпывали всего многообразия духовной картины эпохи.

§7. Итоги Царствования Николая I.

Николай основной целью своего царствования считал борьбу с повсеместно распространившимся революционном духом, и всю свою жизнь подчинил этой цели. Иногда эта борьба выражалась в открытых жестких столкновениях, таких, как подавление Польского восстания 1830-1831 или отправка в 1848 войск за границу — в Венгрию для разгрома национально-освободительного движения против австрийского господства. Россия становилась объектом страха, ненависти и насмешек в глазах либеральной части европейского общественного мнения, а сам Николай приобретал репутацию жандарма Европы. В его царствование ряд гражданских ведомств получил военную организацию. Введение военного принципа в государственное управление свидетельствовало о недоверии царя к управленческому аппарату. Тем не менее стремление максимально подчинить общество государственной опеке, свойственное идеологии николаевской эпохи, фактически неизбежно вело к бюрократизации управления. Царствование Николая I закончилось крупнейшим внешнеполитическим крахом. Крымская война 1853-1856 продемонстрировала организационную и техническую отсталость России от западных держав, привела к ее политической изоляции. Тяжелое психологическое потрясение от военных неудач подорвало здоровье Николая, и случайная простуда весной 1855 стала для него роковой.

Образ Николая I в позднейшей литературе приобрел в значительной степени одиозный характер, император представал символом тупой реакции и обскурантизма, что явно не учитывало всего многообразия его личности.

Заключение

Современники и историки об эпохе 1820-1850-х годов и соотношении западноевропейской модели общественного развития и российской специфики.

В знаменитом документе эпохи, в первом «Философическом пись­ме», авторская дата которого 1 декабря 1829 г., П. Я. Чаадаев провозгласил разрыв Европы и России. Его позиция зеркальна офи­циальным воззрениям, она противоположна знаменитой формуле Бенкендорфа: «Прошлое России было блестяще, ее настоящее бо­лее чем великолепно, а что касается ее будущего, оно превосходит все, что может представить себе самое смелое воображение». Чаа­даев писал об убожестве русского прошлого и настоящего, о ве­личии Европы. Боевой офицер 1812 года, друг Пушкина, собесед­ник декабристов, Чаадаев сурово судил николаевскую Россию, с обидным для национального чувства скептицизмом отзывался о ее будущем. Чаадаевская критика была беспощадна, суждения афо­ристичны, печальны и безнадежны.

Идея единства исторических судеб России и Европы у Чаадае­ва была утрачена. Его «Философическое письмо» свидетельствовало о том, что наступление правительственной идеологии на позиции передовой русской общественности давало плоды.

В политическом плане концепция первого «Философического пись­ма» была направлена против российского абсолютизма. Чаадаев стремился показать ничтожество николаевской России в сравнении с Западной Европой. Именно эта сторона чаадаевской статьи и при­влекла наибольшее внимание в 1836 г. «Былое и думы» Герцена вели­колепно передают первые впечатления от чтения «Философического письма»: «Летом 1836 года я спокойно сидел за своим письменным столом в Вятке, когда почтальон принес мне последнюю книжку «Те­лескопа»...

Со второй, третьей страницы меня остановил печально-серьезный тон; от каждого слова веяло долгим страданием, уже охлажденным, но еще озлобленным. Эдак пишут только люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие; жизнью, а не теорией доходят до такого взгляда... Читаю далее — «Письмо» растет, оно становится мрачным обвинительным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на сердце.

Я раза два останавливался, чтоб отдохнуть и дать улечься мыслям и чувствам, и потом снова читал и читал. Это напечатано по-русски, неизвестным-автором... Я боялся, не сошел ли я с ума».

Герцен ценил «Философическое письмо» именно как политический документ эпохи, как вызов николаевскому самодержавию. В работе «О развитии революционных идей в России» он утверждал: «Сурово и холодно требует автор от России отчета во всех страданиях, причиняемых ею человеку, который осмеливается выйти из скотского состояния. Он желает знать, что мы покупаем такой ценой, чем мы заслужили свое положение; он анализирует это с неумолимой, приво­дящей в отчаяние проницательностью, а закончив эту вивисекцию, с ужасом отворачивается, проклиная свою страну в ее прошлом, в ее настоящем и в ее будущем... Кто из нас не испытывал минут, когда мы, полные гнева, ненавидели эту страну, которая на все благородные порывы человека отвечает лишь мучениями, которая спешит нас раз­будить лишь затем, чтобы подвергнуть пытке? Кто из нас не хотел вырваться навсегда из этой тюрьмы, занимающей четвертую часть земного шара, из этой чудовищной империи, в которой всякий поли­цейский надзиратель — царь, а царь — коронованный полицейский надзиратель?»

Историко-философская сторона концепции Чаадаева была чужда Герцену. Безотрадный чаадаевский пессимизм, неверие в русский на­род, католические симпатии, насильственное отмежевание России от Европы Герцен не принял: «Заключение, к которому пришел Чаадаев, не выдерживает никакой критики».

Многие представители либеральной общественности официальное противопоставление николаевской России и Европы приняли не сразу. На рубеже 1820—1830-х годов они продолжали высказываться за европеизацию русской жизни. Об этом не раз говорили «любомудры», продолжавшие традиции веневитинского кружка. Обыгрывая особен­ности русского календаря, Шевырев в 1828 г. писал в «Московском вестнике»: «Потребен был Петр I, чтобы перевести нас из 7-го тысяче­летия неподвижной Азии в 18-е столетие деятельной Европы, потреб­ны усилия нового Петра, потребны усилия целого народа русского, чтобы уничтожить роковые дни, укореняющие нас в младшинстве перед Европою, и уравнять стили»22. В стихах молодого Шевырева вос­пет Петр I, поставлена тема России, которой поэт сулит великое бу­дущее, но чье настоящее вовсе не радужно. В стихотворении «Тибр» (1829) сопоставление России — Волги и Европы — Тибра завершает­ся торжеством как Тибра («пред тобою Тибр великий плещет воль­ною волной»), так и Волги («как младой народ, могуча, как Россия, широка»). Примечательна мысль о несвободе России—Волги, скован­ной «цепью тяжкой и холодной» льда (образ, близкий Тютчеву).

В статье «Девятнадцатый век» И. В. Киреевский скорбел, что «какая-то китайская стена стоит между Россиею и Европою... стена, в которой Великий Петр ударом сильной руки пробил широкие двери», и ставил вопрос: «Скоро ли разрушится она?» Вопреки официаль­ной идеологии, он писал: «У нас искать национального, значит искать необразованного; развивать его на счет европейских нововведений, значит изгонять просвещение; ибо, не имея достаточных элементов для внутреннего развития образованности, откуда возьмем мы ее, ес­ли не из Европы?»23

Не принимая официального восхваления прошлого, настоящего и будущего России, либералы не были согласны и с чаадаевским ут­верждением о неисторичности русского народа, об отсутствии у него богатого исторического прошлого. Видимо, один из самых ранних откликов на «Философическое письмо» принадлежит П. В. Киреев­скому, который 17 июля 1833 г. писал поэту Языкову: «Эта проклятая чаадаевщина, которая в своем бессмысленном самопоклонении ру­гается над могилами отцов и силится истребить все великое открове­ние воспоминаний, чтобы поставить на их месте свою одноминутную премудрость, которая только что доведена ad absurdum в сумасшед­шей голове Ч., но отзывается, по несчастью, во многих, не чувствую­щих всей унизительности этой мысли, — так меня бесит, что мне часто кажется, что вся великая жизнь Петра родила больше злых, нежели добрых плодов»24. Не соглашаясь с желчными выпадами Чаадаева, П. Киреевский словно нащупывает путь, который бы позволил соеди­нить неприятие казенного патриотизма с чувством национальной гор­дости. Замечательно, что в 1833 г. он далек от позднейшего славяно­фильского осуждения Петра I.

Сильное впечатление на русское общество произвели европейские потрясения 1830—1831 гг. Как «небывалое и ужасное событие» вос­принял революцию Чаадаев. Крушение легитимного, католического и стародворянского режима Бурбонов он понимал как крушение своих надежд на Европу. В сентябре 1831 г. он писал Пушкину: «Что до меня, у меня навертываются слезы на глазах, когда я вижу это не­объятное злополучие старого, моего старого общества; это всеобщее бедствие, столь непредвиденно постигшее мою Европу».

К середине же 1830-х годов «предчувствие нового мира» привело Чаадаева к пересмотру прежнего пессимистического взгляда на бу­дущее русского народа. В 1833 г. он писал А. И. Тургеневу: «Как и все народы, мы, русские, подвигаемся теперь вперед бегом, на свой лад, если хотите, но мчимся несомненно. Пройдет немного времени, и, я уверен, великие идеи, раз

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: