Проблемы истории России XIX века: основные положения историографии
6. Оценка крестьянской реформы 1861 г. в исторической науке
Официальные дворянские историки (И. И. Иванюков «Падение крепостного права в России», 1882; Г. Г. Джаншиев «Эпоха Великих реформ», 20 переизданий с 1883 по 1907 г.) рассматривали реформу как «великий освободительный акт», как результат распространения гуманистических идей. Основное внимание уделялось подготовке реформы, а не ее реализации. Кроме того, в работах дворянских историков господствующей была точка зрения о «классовом мире» в период подготовки и проведения реформы. По словам этих исследователей, помещики провели реформу вопреки своим выгодам. Крестьяне же были им благодарны. Так, Г. Г. Джаншиев увидел в Манифесте осуществление дум и чаяний народа. И. И. Иванюков исходил из идеалистических представлений об определяющей роли «гуманно-прогрессивных идей» и государственной власти, вооруженной этими идеями, опирающейся на просвещенное, либеральное дворянство — бескорыстного защитника интересов крестьян. Крестьянство не учитывалось им как сила, влияющая на разработку реформы. А в 1891 году Ходский в работе «Земля и земледелец» сформулировал: реформа — это великий освободительный акт благородного и просвещенного российского дворянства во главе с Царем-Освободителем.
В конце XIX — начале XX века складывается и либеральная концепция. В. О. Ключевский (1841—1911), С. Ф. Платонов (1860—1933) и другие приветствовали как отмену крепостного права, так и последующие реформы. Поражение в Крымской войне, считали они, выявило техническое отставание России от Запада и подорвало международный престиж страны.
В 1893 г. вышла научная работа А. А. Корнилова (1862—1925) «Крестьянская реформа 1864 года в Царстве Польском». Корнилов размышлял о путях проведения реформы, анализируя причины успеха или неудачи, расстановку сил и мотивов, движущих этими силами. Он поставил вопрос о «материальных факторах» как предпосылке отмены крепостного права. Однако, раскрывая это понятие, полностью опустил наличие товарно-денежных отношений, буржуазных тенденций в экономике, а в оценке реформы — ее буржуазное содержание, как и буржуазный характер развития пореформенного аграрного строя. Корнилов не отрицал роли классовой борьбы и значения крестьянского движения в истории реформы. Но стержень этой классовой борьбы видел в столкновениях либерального и реакционного дворянства в Губернских комитетах, причем решающее влияние на разработку реформы государственной властью оказывало, по его мнению, либеральное дворянство. Реформа рассматривалась Корниловым уже не как независимый акт самодержавной власти, воспринявшей гуманные идеи времени, а как государственная необходимость и вместе с тем забота о «благосостоянии крестьян».
В более поздней своей работе — «Крестьянская реформа 1861 года» (1905) А. А. Корнилов отметил, что интересы помещиков и крестьян столкнулись в ходе реформы. Причины реформы он видел в экономической отсталости России, проигравшей Крымскую войну. Для Корнилова связь 1861 и 1905 гг. была несомненна. Реформа 1861 г. «укрепила крестьянское землевладение и расшатала помещичье, подготовляя неизбежную будущую его экспроприацию путем экономического разорения помещичьих хозяйств; но при этом обусловила и нищету крестьянских хозяйств. Она подготовила образование в будущем демократической структуры поземельных отношений в России; она обусловила трудный и горестный путь для осуществления этого результата».
В 1911 году, к 50-летию реформы, вышло многотомное юбилейное издание «Великая реформа». Его редакторы (А. К. Дживилегов, С. П. Мельгунов, В. И. Пичета) указывали на необходимость исследования причин отмены крепостного права, развития крепостной деревни и истории государственных крестьян в предреформенный период, крестьянских волнений накануне реформы, хода се реализации. Однако все эти вопросы остались фактически неизученными. Цель издания ограничивалась содействием «прогрессивной России в выработке сознательного отношения» к реформе «при помощи данных, добытых до сих пор русской наукой».
Марксистская историография начиная с К. Маркса и Ф. Энгельса указывала на то, что причины реформы кроются в поражении России в Крымской войне. К. Маркс в своей работе «Заметки о крестьянской реформе» подчеркивал, что помещик потерял власть над личностью крестьянина, но крестьянин все равно оказался в зависимости от своего прежнего помещика.
В. И. Ленин в 1890-е гг. говорил, что с реформы начался капитализм в России. Но в 1905—1907 гг. он уже делал упор на половинчатость реформы. В 1907—1917 гг. он сформулировал учение о революционной ситуации (низы не могут жить по-старому, верхи не хотят жить по-новому, обострение выше обычного нужды и бедствий народных масс). Исходя из этого тезиса, он говорил о реформе как побочном продукте революционной борьбы; о том, что хотя она и была прогрессивной, но носила классово ограниченный характер.
М. Н. Покровский, выдвинувший в своей работе «Русская история в самом сжатом очерке» утверждение о том, что капитализм в России утвердился в конце XVIII — начале XIX века, оценивал реформу 1861 года как реакционную меру. Он считал, что наделение крестьян землей затормозило их пролетаризацию и, как следствие, отодвинуло социальную революцию.
В 1930-х годах, в условиях критики школы М. Н. Покровского, утверждается мнение, что реформа 1861 года являлась буржуазной реформой, с которой и начался капитализм в России. Вообще, советская предвоенная историография этой проблемы характеризуется отсутствием четкости в изложении различных видов крестьянского протеста, не имела единого понятийного аппарата. Больший упор делался на пропаганде, нежели на науке.
В конце 1930-х годов молодые историки И. И. Полосин и В. Н. Бочкарев (Ярославский пединститут) начали изучать реализацию реформы и, в частности, обратились к исследованию уставных грамот.
После Великой Отечественной войны, в 1949 году, член-корреспондент АН СССР В. К. Яцунский призвал начать усиленную разработку уставных грамот — по уездам и губерниям. В итоге в период с середины 1950-х до середины 1980-х гг. — появилось 216 работ. Начинается настоящий бум такого рода исследований в регионах.
П. А. Зайончковский в работах «Проведение в жизнь крестьянской реформы», «Отмена крепостного права в России» попытался комплексно проанализировать предпосылки, подготовку реформы, ее содержание, реализацию в различных районах страны и последствия реформы. Он обнаружил, что анализ уставных грамот проводился советскими исследователями по разным методикам, что приводило к несопоставимости результатов. В начале 1960-х гт. Б. Г.Литвак защитил кандидатскую диссертацию «Уставные грамоты как исторический источник», где предложил методику обработки этого вида источников с помощью ЭВМ. А в 1974 г. он же опубликовал докторскую диссертацию-монографию «Русская деревня в реформе 1861 года. Центрально-черноземный район».
Целый ряд работ по реализации реформы издал академик Н. М. Дружинин: «Московское дворянство и реформа 1861 года», «Сенаторские ревизии 1860—1870-х гг.» и главный труд — «Русская деревня на переломе (1861—1881)». Исследуя позицию дворянства и его влияние на подготовку реформы, Н. М. Дружинин пришел к заключению: «План, который с различными вариантами чертило поместное дворянство, оживает перед нами в законодательном тексте 19 февраля 1861 г.». Реформа рассматривалась историком как выражение интересов различных групп дворянства. В более поздней статье о ликвидации феодальной системы Дружинин так определяет соотношение феодальных и буржуазных принципов законодательства об отмене крепостного права: «Как известно, Положения 19 февраля 1861 г. были компромиссным сочетанием двух проектов реформы, отражавших основные борющиеся тенденции в недрах землевладельческого класса». Этот вывод подтверждается и в последующих работах ученого. В них отмечается также влияние отмены крепостного права на реформы государственных и удельных крестьян. Дружинин также подчеркивал глубокий социальный кризис, который вызвала реформа.
Несколько с других позиции оценивал реформу другой советский исследователь И. Д. Ковальченко. Он считал, что товарно-денежные отношения в период кризиса феодально-крепостнической системы оказывали большое воздействие на положение не только помещичьих, но и крестьянских хозяйств: «Едва ли не самой важной особенностью социально-экономического развития деревни в эпоху разложения и кризиса феодально-крепостнической систе-80 мы в России являлось то, что основным производителем сельскохозяйственной продукции, носителем поступательно-прогрессивных сдвигов и наиболее рациональной в общественном масштабе формой организации сельскохозяйственного производства было крестьянское хозяйство». Это характерное для русской дореформенной деревни явление имело своим следствием, по мнению автора, ряд важных особенностей в историческом развитии нашей страны, которые проявились в крестьянской реформе, — оно делало невозможным безземельное освобождение крестьян. «По своей социально-экономической сущности, — пишет Ковальченко, — реформа 1861 г. представляла собой промежуточный вариант аграрных преобразований, с одной стороны, она сохраняла и расширяла основы для буржуазно-помещичьего («прусского») пути буржуазной аграрной эволюции, а с другой — сохранила крестьянское хозяйство как самостоятельную форму общественного производства, т. е. не устраняла основ для буржуазно-крестьянского («американского») пути аграрного развития, хотя и резко ограничила возможности такого развития. Короче говоря, реформа 1861 г. в целом была историческим компромиссом, отразившим собой особенности социально-экономического строя деревни предреформенной эпохи».
В годы перестройки начинается процесс переосмысления многих вопросов реформы. К 1990-м годам отечественная наука пришла со многими наработками. Был создан единый понятийный аппарат, плодотворно разрабатывались проблемы периодизации крестьянского движения, его социального состава. Было отметено понятие «вторая социальная революция» применительно к пореформенной деревне, поскольку был сделан вывод о том, что классовый антагонизм там только зарождался. В научный оборот был введен широкий пласт источников.
Одна из первых публикаций, вышедших в постперестроечное время, —- это работа Н. Я. Эйдельмана «"Революция сверху" в России». В ней автор попытался показать значительную зависимость эволюции государственных политических и иных институтов от деятельности реформаторов, которые приобретали некий ореол провидцев, опережающих время в своих замыслах и действиях. Самим реформам придавался статус универсального средства в разрешении назревших противоречий и предотвращении кризисов. С таким подходом не согласился Б. Г. Литвак в монографии «Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива», он утверждает невозможность отождествления реформы с «революцией сверху», так как реформы приспосабливают общество к новым условиям, а революции кардинально меняют сам строй.
Б. Н. Миронов в своей монографии «Социальная история России периода империи» поставил под сомнение традиционное представление о кризисе крепостнического хозяйства накануне 1861 г., тем самым подорвав социально-экономический аргумент в пользу ее неизбежности. Он доказывает временный и ограниченный характер кризиса, приводит доводы в пользу устойчивого повышения уровня жизни крестьянства: хозяйственная деятельность помещичьих крестьян была более результативной, чем казенных крестьян; крепостнические отношения были ликвидированы сверху, а не в силу своего внутреннего разложения — в экономическом смысле они не достигли своего предела.
7. Оценка реформ 1862—1874 гг. в исторической науке
В исторической литературе реформы получили неоднозначную оценку.
В дворянской историографии (С. Татищев, А. Шумахер) личность самого Александра II и в целом вся его реформаторская деятельность идеализировались, оценивались исключительно с положительной стороны.
Историки-либералы, современники событий В. О. Ключевский, С. Ф. Платонов, А. А. Корнилов и другие приветствовали как отмену крепостного права, так и последующие реформы. Поражение в Крымской войне, считали они, выявило техническое отставание России от Запада и вынудило правительство провести реформы. Но они отмечали и противоречивый характер преобразовательной деятельности Александра II.
А. Е. Пресняков (1870—1929) свои наблюдения о магистральных линиях развития XVII—XIX вв. изложил в первом томе исторического сборника «Три века. Россия от Смуты до нашего времени», который был опубликован И. Д. Сытиным в 1912—1913 гг. к 300-летнему юбилею Дома Романовых. Преобразования 1860-х годов, по мнению Преснякова, только пошатнули основы русского государственного права и социально-политического строя, выработанного в царствование царя Алексея Михайловича, но они положили начало новому, «переходному», «критическому» периоду, который затянулся на полстолетия. Этот период (1861—1905—1907) историк определил как «жгучую современность», итоги борьбы в котором нового и старого — не очевидны.
Народники (М. Бакунин, Н. Михайловский и др.) отмену крепостного права приветствовали, но направленность реформ на развитие предпринимательства полагали ошибочным. Они считали возможным в России некапиталистический путь развития через крестьянскую общину.
Советская историография базируется на концепции В. Ленина о реформах как о первом шаге на пути превращения абсолютной монархии в монархию конституционную. Если народники считали, что освобождение крестьян двинуло Россию по некапиталистическому пути развития, то Ленин подчеркивал его влияние на формирование в стране буржуазного уклада. Ленинские определения и оценки утвердились в советской историографии в 30-е годы. Это, в первую очередь, ограниченность крестьянской реформы и ее феодальнокрепостнические черты; определение борьбы вокруг подготовки реформы как борьбы внутри дворянства за «меру и форму уступок»; представление о кризисе феодальной формации как главной причине реформ и о значении крестьянского движения, вынудившего «верхи» начать преобразования. Историки-материалисты (И. А. Федосов, Л. Бескровный и др.) определяют период отмены крепостного права и реформ как резкий переход от феодальной общественно-экономической формации к капиталистической. Для большинства советских историков реформы — это водораздел, отделяющий период феодализма от периода капитализма. В советской историографии преобладало объяснение отмены крепостного права и реформ ростом крестьянских волнений. М. В. Нечкина изображает Россию конца 50-х — начала 60-х годов XIX века как некий кипящий котел: «Правительство уже не управляет, а стреляет... Уж лучше пойти на реформы, открыть клапан». Советские историки полагали, что отмена крепостного права в России запоздала, а реформы, следовавшие за ней, проводились медленно и неполно. Половинчатость в проведении реформ вызвала возмущение передовой части общества — интеллигенции, вылившееся затем в террор против царя. Марксисты-революционеры считали, что страну «повели» по неверному пути развития — «медленного отсекания гниющих частей», а надо было «вести» по пути радикального решения проблем — проведения конфискации и национализации помещичьих земель, уничтожения самодержавия и др.
В современной историографии имеется немало защитников традиционных воззрений на правление Александра. По словам Н. А. Троицкого, «как личность Александр II был, конечно, привлекательнее отца, умнее, образованнее, мягче и сдержаннее характером, однако и он тоже сочетал в себе — не столь кричаще, как Николай, — пороки самодура и ретрограда, да и чрезмерно полагался на бывших служак Николая...». Более того, Троицкий характеризует Александра II как «самого кровавого самодержца» за всю историю России. Он пишет, что его деятельность нельзя рассматривать односторонне и замалчивать «бесспорный факт: к концу 70-х гг. царь, в свое время освободивший от крепостной неволи крестьян, снискал себе уже новое титло: Вешатель». По словам Троицкого, реформы 1861—1874 гг. преобразовали экономический, социальный и политический уклад Российского государства так, что началось его превращение из феодальной в буржуазную монархию. Крестьянская реформа 1861 г. изменила экономический базис страны (Россия твердо стала на путь капиталистического развития), а реформы 60—70-х гг. XIX в. привели в соответствие с новым базисом старую политическую надстройку. В то же время автор считает, что ни одна из реформ 1861—1874 гг. не стала в полной мере последовательной. Каждая из них «сохранила в себе остатки феодальной старины, что ограничивало ее прогрессивность». Объясняя причины этого явления, Троицкий замечает, «что все реформы 60—70-х гг. были навязаны снизу «верхам», вырваны у них, но осуществлялись, хотя и против их воли, их же собственными руками. Царь и его окружение уступали объективной необходимости и давлению оппозиции, но, уступая новому, хотели все же сохранить как можно больше из старого и многое сохранили.
Уже во второй половине 1980-х гг. часть авторов выступила с критикой советской историографии, которая причины реформаторской деятельности Александра II выводила напрямую из статистики народных бунтов. По замечанию Н. Я. Эйдельмана, крестьяне, хотя и ожидали реформ, в ту пору волновались не больше, чем прежде. Ожидания, царившие в народе, как считает историк, были понятны многим из окружения нового императора, и они сумели убедить Александра II, что угроза слева была в тот момент опаснее, чем ворчание справа. Н. Я. Эйдельман говорит, что Александр начал свою «революцию сверху» не только когда стало нужно, но когда стало возможно довести ее до конца.
Б. Г. Литвак в монографии «Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива» оспорил правомерность отождествления реформы с «революцией сверху». Б. Г. Литвак говорит, что Александр II при желании мог бы сыграть роль «революционера на троне», радикализовать свои реформы и увенчать их дарованием стране хотя бы самой умеренной конституции, т. с. превратить цикл реформ в «революцию сверху», но «голос крови» его отца оказался в нем сильнее: победило «николаевское наследие».
В современной историографии большая литература посвящена жизни и деятельности Александра II. Современных авторов М. Д. Долбилова, А. А. Левандовского, В. Г. Чернуху, А. П. Яковлева, Н. Я. Эйдельмана и других в эпохе Александра II интересует прежде всего реформаторская сущность его правления. Если советские историки главное внимание уделяли крестьянской реформе, то основное внимание современных исследователей привлечено к тем из реформ, которые модернизировали политическую структуру Российского государства.
Современные либеральные историки относят Александра II к плеяде крупнейших российских реформаторов. Большинство современных исследователей утверждают, что либеральные идеи стали практикой в деятельности Александра II, проводившего модернизацию «сверху» — путем правительственных реформ. Некоторые авторы полагают, что именно Александр II начал российскую модернизацию. А. Левандовский считает, что все, что сделал Александр II, «позволяет говорить о жизненном подвиге этого человека. Одно только освобождение крестьян, не говоря уже о последующих реформах, заслуживает подобного определения. Ведь речь шла о том, чтобы в корне изменить русскую жизнь, как, наверное, не менял ее еще никто...».
По словам Л. Г. Захаровой, «Александр II считал необходимым проведение либеральных преобразований, использовал программу «либеральных бюрократов» с целью изменения существующей государственной системы, несостоятельность которой обнаружилась во время Крымской 86 войны». Л. Г. Захарова рассматривает реформы 60—70-х гг. как шаг от регулярного полицейского к правовому государству. При этом она подчеркивает, что реформы носили незавершенный характер, а приобщение «основной массы населения, миллионов крестьянства к гражданской жизни» происходило в условиях усиления контроля государственной власти над экономикой и обществом. Причины же незавершенности реформ объясняются ею тем, что «по своему мировоззрению, характеру, темпераменту Александр II не был реформатором. Он стал им в силу обстоятельств, не обладая способностями и достоинствами крупного государственного деятеля... Он вынужденно, оказавшись перед фактом жестокого поражения в войне и всеобщего недовольства в стране, взял за основу либеральную программу, либеральную концепцию крупномасштабного реформирования страны, ее общей перестройки, но, не будучи сам либералом по убеждениям, в конечном счете подчинил проведенные преобразования интересам сохранения самодержавия». По мнению Захаровой, Великие реформы, тем не менее, открывали путь к созданию гражданского общества, были нацелены на развитие национального самосознания народа, воспитание в нем чувства достоинства, преодоление рабства.
Вопросы реформ и реформаторства в России, как наиболее приемлемого варианта развития общества рассмотрены также в работе В. В. Зверева «Революция и реформы: исторический контекст и современное понимание» (1999). А в вышедшей в 1996 г. коллективной монографии «Власть и реформы. От самодержавной к советской России» реформы оцениваются как структурные преобразования, ломка внутренней инфраструктуры с целью выдержать конкуренцию на национальную и военно-экономическую самостоятельность в мировом масштабе.
8. Оценка народнического движения в исторической науке
Начало изучению народнического движения в России и его теоретической базы было положено либо самими народниками, либо его противниками еще в 70—90-е годы XIX века. Н. К. Михайловский трактовал народничество как чисто интеллигентское движение, миросозерцание «кающихся дворян» и разночинцев, озабоченных жаждой решения вопросов социальной правды.
Он наметил три этапа в истории народничества. Первый — генезис из славянофильства и западничества в 1840—1850-е гг. Второй период — 1860-е гг., когда народничество стало заметным общественным движением, оформилось в доктрину. И наконец, в 1870-е гг. сложилось целостное миросозерцание, центральной идеей которого стала мысль о противоположности интересов народа интересам нации. «Богатство нации есть нищета народа», — писал он.
Оценка народничества и его доктрины имелась и в лагере царских чиновников. Министр юстиции граф К. И. Пален написал в 1875 г. обширную записку «Успехи революционной пропаганды в России», а генерал-лейтенант Шебеко (псевдоним В. К.), работавший в Министерстве внутренних дел, опубликовал на французском языке своеобразный документ «Хроника социалистического движения в России. 1878—1887», который был переведен и издан в Москве в 1906 г. В 1887 г. в недрах III отделения Министерства внутренних дел его штатный историк Н. П. Головин написал книгу «История социально-революционного движения в России (1861—1881 гг.)». Вполне естественно, что все оценки русского народничества в этих публикациях и документах были резко отрицательными. Представитель дворянской историографии граф С. С. Татищев в книге «Судебно-полицейская хроника» также крайне негативно оценил народников. 88
Либеральная концепция народничества представлена публикациями Л. Г. Барривс «Освободительное движение в царствование Александра II: Исторические очерки» (М., 1911); Б. Б. Глинского «Революционный период русской истории (1861-—1881 гг.): Исторические очерки» (СПб., 1913); А. А. Корнилова «Общественное движение при Александре II (1855—1881): Исторические очерки» и др. Написанные в сочувственных тонах, они часто носят апологетический характер. Эти работы подчеркивали, что чрезмерная жестокость царизма превратила «безобидных мечтателей» в закоренелых революционеров.
А. Н. Пыпин (1833—1904) поместил в «Вестнике Европы» статью «Теории народничества» (1892). Соглашаясь с этической, социальной устремленностью народничества и его практической деятельностью на благо народа, Пыпин, однако, не принял критики интеллигенции, данной народниками, настойчиво подчеркивал преемственность во взглядах славянофилов и народников.
Историк освободительного движения, либеральный народник В. Я. Яковлев-Богучарский (1861—1915) систематизировал данные по истории леворадикального народничества, собранные им из разных источников, включая подпольные и эмигрантские издания. Богучарский разделял мнение Пыпина об идейной неоднородности народнического движения, а также о преемственности во взглядах славянофилов и народников. Однако при этом Богучарский добавлял, что связующим звеном между ними был сначала А. И. Герцен, а затем Н. Г. Чернышевский.
Русские историки-марксисты подвергли критике как анархистское течение русских народников, так и идеологов либерального народничества. Г. В. Плеханов в работах «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», «Социализм и политическая борьба», «Наши разногласия», «Анархизм и социализм» резко критиковал народников за несостоятельность их идеи о самобытности пути России. С таких же критических позиций, как и Плеханов, оценивали народников П. Б. Струве и В. И. Ленин. В. И. Ленин неоднократно обращался к критике народничества («Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов», «К характеристике экономического романтизма», «От какого наследства мы отказываемся»). В работе «Развитие капитализма в России» В. И. Ленин доказывал очевидность столбовой дороги капитализма, называл народников идеологами крестьянской демократии и выделил несколько этапов в развитии народничества.
С 1917 года до середины 30-х гг. XX в. всем течениям народничества было посвящено немало разнообразных публикаций: публицистических, мемуарных, научных. Такое обилие объясняется политической злободневностью изучаемых проблем революционного прошлого, к тому же большинство авторов сами были деятелями революционного движения. Интерес к народничеству проявился в обширных публикациях трудов идеологов народничества как отдельными изданиями, так и в собраниях сочинений. В этот же период прошли научные дискуссии о народничестве. Дискуссия о Чернышевском была одной из наиболее крупных во второй половине 20-х годов: Ю. М. Стеклов характеризовал Чернышевского «как предтечу К. Маркса и Ф. Энгельса, «революционного коммунизма», провозвестника социалистической революции в России». Оппоненты Стек-лова определяли Чернышевского как крестьянского революционера и революционного демократа. К данной дискуссии непосредственно примыкала другая — о личности и деятельности М. А. Бакунина. Ю. М. Стеклов подтягивал Бакунина к родоначальникам российского коммунизма. Против него выступила группа ученых (Е. А. Мороховсц, B. П. Полонский и др.). Тогда же прошла и дискуссия о C. Г. Нечаеве. Ее участники отвергли взгляд на него как на предшественника большевиков, а также осудили попытки оправдать революционную практику Нечаева.
В 1929—1930 гг. состоялась дискуссия в Обществе историков-марксистов о «Народной воле». Открыла дискуссию статья И. А. Теодоровича «Историческое значение партии «Народная воля» в журнале «Каторга и ссылка». Автор определял народников как «прямых предшественников большевизма, а «Народную волю» — как организацию крестьянства для единой мировой социалистической революции». В 1930 г. дискуссия продолжалась. Главное внимание ее участники сосредоточили на ленинских оценках идеологии «Народной воли» как теории народного социализма. В конце концов и эта дискуссия, подобно предшествовавшим, привела к постановке проблемы идейных истоков большевизма. Итогом дискуссии стали тезисы о «Народной воле», подготовленные отделом культуры и пропаганды ЦК ВКП(б). В них народовольство однозначно характеризовалось как революционно-демократическое течение. Все другие мнения причислялись к «правому уклону».
Вплоть до конца 50-х годов тема русского народничества во всех ее аспектах за исключением критических была полузакрытой. Причиной была его оценка, данная в «Кратком курсе истории ВКП(б)», как идеологии, утратившей свой революционный характер по сравнению с демократами-шестидесятниками и враждебной марксизму.
Народничество как исследовательская проблема вернулось в историю русской общественной мысли во второй половине 50-х гг. XX в. в виде нескольких сменяющих друг друга дискуссий, главная суть которых в том, как оценивать идеологию русского народничества и когда оно началось как движение. Конец 1950-х гг. — новая дискуссия о движении народников. Одна из спорящих сторон считала, что народничество возникло на рубеже 60—70-х годов как протест против буржуазных тенденций пореформенного развития России. Другая говорит о народничестве как о синониме разночинского этапа революционно-демократического движения в России, осуществляющего антифеодальную идеологию. Усиление интереса к народничеству вызвало появление значительного числа работ: 111. М. Левин «Общественные движения в 60—70-е годы XIX века» (1958); В. Ф.Антонов «Революционное народничество» (1965); Э. С. Виленская «Революционное подполье в России (1965); Б. С. Итенберг «Движение революционного народничества. Народнические кружки и «хождение в народ» в 70-х гг. XIX в.» (1965); С. С. Волк «Народная воля 1879—1982 гг.» (1966); В. А. Твардовская «Социалистическая мысль в России на рубеже 1870—1880 гт.» (1969) и другие.
Так, С. С. Волк говорит о том, что для народовольцев рабочие были только удобной для агитации частью народа. Самостоятельного значения пролетариату они не придавали. Этот факт историк считал ошибкой народников. «Народную волю» С. С. Волк оценивал как прообраз политической партии, борющейся в подполье, но имеющей свою печать, пользующуюся поддержкой и сочувствием передовой интеллигенции. Переход «Народной воли» к открытой борьбе с самодержавием вызвал постановку новых вопросов теории и тактики борьбы. В решении этих вопросов, по мнению автора, выявился утопизм народнических теорий.
Советской историографией 60-х гг. XX в. рассматривается не только террористическая деятельность народнических организаций, но и «хождение в народ» (работы Б. С. Итенберга, В. Н. Гинева и др.). В эти годы советские историки пытаются уравнять значение термина «хождение в народ» и деятельность народнических организаций «Земля и воля» и «Народная воля». Б. С. Итенберг считает «хождение в народ» следствием крестьянской реформы 1861 года, после которой наблюдалось усиление неравенства, обнищания различных слоев трудового сельского люда. Движению в народ предшествовала разнообразная деятельность по изучению социальной и духовной жизни народа, истории борьбы трудящихся за свое освобождение. Б. С. Итенберг говорит о том, что «хождение в народ» было хорошо продумано и организовано.
В истории «хождения в народ» Б. С. Итенберг выделяет определенные этапы: 1) 1861—1863 гг. — деятельность революционеров в крестьянской среде была вызвана