Образование Древнерусского государства. Проблема варягов и руси
В 20-е годы XX века проблема начала Руси была отодвинута как бы на обочину. Официальной идеологией в СССР становится “интернационализм” и идея “мировая революция”, а главным врагом был объявлен “великодержавный шовинизм”, тезис, которым прикрывалась русофобия. Сама история, как учебный предмет, была исключена из преподавания именно с целью подавления национального самосознания русского народа. Из публикаций этих лет имела значение статья В.А. Брима “Происхождение термина “Русь” (1923), в которой автор, оставаясь норманистом, напомнил о высказанной прежде А. Шлёцером идее о двух “Руссиях”: северной и южной. В 1928 году вышла небольшая книга В.А. Пархоменко ”У истоков русской государственности”, в которой автор отстаивал только южное происхождение племени “русь”. Однако норманизм, как обоснование “интернационализма” занял в 20-е годы главенствующее положение. Не случайно, в СССР в 1928 году устроили пышное чествование юбилея известного норманиста В. Томсена.
Полемика в значительной степени перемещается за рубеж в общины эмигрантов из России. В 1925 году Ф.А. Браун в Берлине выразит удовлетворение по поводу того, что “дни варягоборчества, к счастью, прошли”. Большинство эмигрантов придерживались норманистских позиций с той или иной степенью последовательности. Среди них были М. Фасмер, А.Л. Погодин, А.А. Васильев и ряд других, искавших более сложные схемы происхождения самого государства. Особое место занимал, в частности, В.А. Мошин: оставаясь в основном норманистом, он протестовал против попыток представить антинорманизм лишь проявлением чувства национальной неполноценности и патриотизма. И в эмиграции к публикациям антинорманистов относились чаще всего с пренебрежением. Так по существу прошла незамеченной работа Г. Янушевского “Откуда происходит славянское племя русь” (Вильно, 1923), в которой автор попытался осмыслить факт отождествления Хорватии с “Руссией” и объяснить происхождение распространенной в славянских хрониках легенды о братьях Чехе, Лехе и Русе. О работе С. Шелухина “Звiдкiля походить Русь” (Прага, 1929), в которой автор галльских “рутенов” принял за исток Киевской Руси, обычно упоминали не без иронии. Между тем, кельтский компонент безусловно присутствовал в разных “Русиях” и на Балтике, и в Центральной Европе. Но автор искал одну единственную Русь, а их, как показали еще авторы XIХ века, было более десятка — и на севере, и на юге, на Западе и на Востоке.
В 30-е годы на первый план вновь выходят факторы идеологические. Приход к власти нацистов во главе с Гитлером сопровождался не столько антикоммунистической риторикой, сколько антиславянской и русофобской. Норманская концепция становится основным аргументом в пользу того, что славяне и, в частности, русские, как неполноценные в расовом отношении, не в состоянии самостоятельно создать государства и управлять им. Не случайно в СССР начинается постепенный возврат к внимательному изучению отечественной истории. В 1934 году принимается решение восстановить преподавание истории в вузах и школах, а норманизм по существу стал отождествляться теперь с пропагандой нацистской идеологии.
Поначалу и норманизму, и антинорманизму пытались противопоставить “новое учение о языке” Н.Я. Марра (1864—1934). Безусловно гениальный ученый создал весьма упрощенную и потому явно неверную “стадиальную” теорию, по которой язык всех народов увязывался со стадией развития, а миграции как бы вовсе исключались. “Автохтонным” началом вплоть до 40-х годов пытались противостоять нацистским притязаниям на право “управлять” отсталыми аборигенами. В подкрепление тезиса об “автохтонности” вырвали из контекста фразу Ф. Энгельса о том, что “государства не могут быть привнесены извне” (речь в действительности шла о независимости от каких-то запредельных сил). Возникновения государств в результате завоеваний не только не исключительные, а преобладающие случаи. Между тем, и поныне многие наши норманисты закрываются именно этой фразой.
Наряду с использованием концепции Марра, обращались и к некоторым антинорманистским публикациям. Правда, сочинения их не переиздавались, но отмечались заслуги главных критиков норманизма — С. Гедеонова и Д.И. Иловайского. При этом, однако, не учитывалось, что концепции этих авторов совершенно различны и практически несовместимы. Если у Гедеонова варяги изначально — балтийские славяне, то Иловайский варяжское сказание считал позднейшей вставкой и легендой.
В целом антинорманизм 30—50 годов XX века был уязвим и в методологическом, и в источниковедческом отношении. А потому возврат норманизма в 60-е годы был неизбежен. Уже книга И.П. Шаскольского “Норманская теория в современной буржуазной науке” (М.-Л., 1965) реабилитировала норманизм как определенную теоретическую концепцию, вполне заслуживающую серьезного к ней отношения. В статье “Антинорманизм и его судьбы”, вышедшей в 1983 году, автор, по существу, переходит на позиции норманизма, оставляя лишь терявший всякий смысл тезис о том, что “государство не может быть навязано извне” (антинорманисты теперь осуждались как “белоэмигранты”). И примечательно направление спора автора с группой ленинградских археологов — Л.С. Клейном, Г.С. Лебедевым, В.А. Назаренко, доказывавших, что норманны на Верхнюю Волгу пришли значительно раньше славян и в Х веке составляли больший удельный вес, чем славяне, уступая лишь местному угро-финскому населению. Спор шел о процентах: концепцию трех авторов нельзя было перечеркнуть тезисом “не может” и приходилось отказываться от надуманной концепции происхождения государства. В свою очередь, археологи, во много раз увеличившие роль “норманнов” по Волго-Балтийскому пути, не смогли объяснить, как же все-таки из симбиоза норманнов и угро-финов родился русский язык, носивший, между прочим, и черты, сближающие его с языком именно поморских славян. В итоге ценные наблюдения трех авторов подводили к такому выводу, которые сами авторы не предусматривали, а их оппонент, очевидно, сознавал.
В настоящее время на антинорманистских позициях остаются в основном киевские историки и археологи. Обращаются же они чаще всего на восток в иранский мир. Д.Т. Березовец в статье о салтовской культуре (1970 г.), которая располагалась в VIII—IX вв. в среднем течении Дона и Северского Донца, вслед за многими историками, начиная с А. Шлёцера, отождествил ее с “русами”. Недостаток статьи заключался в том, что автор, также, как и многие его предшественники, искал однозначный ответ, пренебрегая другими “Руссиями”. М.Ю. Брайчевский в статье о Днепровских порогах по существу полностью опроверг один из важнейших аргументов норманистов: он показал, что большинство “темных” названий порогов, перевод которых искали в германских языках, на самом деле легко объясняется словами из алано-осетинского языка. Но аргументацию многих украинских ученых ослабляет приверженность автохтонизму: они считают, что русы — это единственный народ, живший в Приднепровье или Причерноморье с древнейших времен.
Среди ученых Санкт-Петербурга традиционно преобладает норманизм, хотя имеются и последовательные антинорманисты (В. Вилинбахов и некоторые другие). В среде московских исследователей долго держался некий паритет, но в последнее время — главным образом филологами — привносится норманистская интерпретация первых веков русской истории, как правило, без привлечения новых аргументов, и даже без учета главных аргументов норманистов прошлого столетия.
Главным аргументом в пользу норманского происхождения руси вновь привлекается финское “Руотси” (эстонское Роотси), причем игнорируются указания авторов прошлого века (в том числе и ряда норманистов), о неубедительности этой этимологии. Претенциозные заявления филологов о том, что вопрос этот может решаться только филологически, опирается на заключение Г.А. Хабургаева (“Этнонимия “Повести временных лет””. М., 1979) о том, что из “Руотси” может — чисто филологически — образоваться название “Русь”. Но есть еще тысячи неиспользованных источников и простой здравый смысл. От здравого смысла, в частности, шел М.В. Ломоносов, и возразить ему что-нибудь норманистам было трудно.
Современные норманисты-филологи обычно выстраивают такой ряд: “родсы” — это именование гребцов на шведском языке, шведская область “Рослаген”— провинция гребцов, финны на свой лад это произносят как “Руотси”, а эстонцы как “Роотси”, славяне же восприняли это именование в своей огласовке — “русы”. Таким образом, славяне стали называть русами (т.е. “гребцами”) всех шведов, придав этому понятию этническое значение.
Надо признать, что приводимый аргумент происхождения термина “русь” — абсолютно бессмысленный. По сути, это должно было бы обозначать ругательство: гребцов часто приковывали к уключинам, поскольку труд этот тяжелый, как, скажем, и у бурлаков, и отнюдь не благородный. Более того, еще Г. Розенкампф в 20-е годы XIX века показал — сама социальная категория “родсов-гребцов” упоминается впервые лишь в XIII веке. Еще позднее упоминается провинция Рослаген (по С. Гедеонову лишь в XVII веке). Кроме того, Гедеонов вполне логично заключал, что обозначение рода занятий не может быть в принципе этнонимом, тем более самоназванием, которое, по летописи, произносили с гордостью. Да и называли финны “Русь” разными вариантами с корнем “вене” (венеды). И вполне логично он своим оппонентам А. Кунику и М. Погодину напомнил критику в адрес Шлёцера финских филологов: “При разборе предположений Шлёцера о происхождении финского Ruotsi, эстского Roots, Rootslane (шведы), от названия Рослагена, Паррот замечает: “Если бы в лексиконе Гунеля, из которого Шлёцер приводит переводное имя шведов, он отыскал настоящее значение слова Roots, он конечно бы не вздумал опираться на его созвучие. Оно означает вообще хребет..., ребро..., а в особенности ствол на листе. (Примерно то же значение слова “Роотс” и в современном эстонском языке — А.К.). Перенесение этого понятия на береговые утесы или скалы, коими преимущественно изобилует Швеция, делает понятным, почему финны называют Швецию Ruotsimaa, а эсты Rootsima, страною скал”.
В XIX веке оппоненты-норманисты Гедеонова вынуждены были если и не согласиться вполне, то все-таки искать иные аргументы, поскольку это тот случай, когда “факты — упрямая вещь”. Ведь в самих Швеции и Норвегии о таком этносе — “родсы” (шведы-гребцы) — никогда не слышали, а “Русью” называли именно Русь.
К сожалению, современные норманисты не утруждают себя чтением работ даже своих предшественников середины — конца XIX века. Более того, аргументы норманизма они воспроизводят вообще без учета предшествующей историографии. Следовательно, современные доказательства в пользу норманизма находятся на уровне XVIII — начала XIX вв., и ничего нового норманисты конца XX века в науку не привнесли.
В целом, можно сделать главные выводы из анализа норманской концепции и критики ее антинорманизмом: 1. Норманистам так и не удалось найти убедительных доказательств в пользу того, что варяги и русы были германцами; 2. Антинорманисты разработали основательную систему доказательств негерманского происхождения варягов и руси. Таким образом, следует признать, что германцы-скандинавы не принимали никакого участия в образовании Древнерусского государства.
§2. Варяги в источниках Руси, Востока и Запада
В почти трехвековом споре о начале Руси основой всегда являлись русские летописи. А спор начали еще летописцы Х—XI веков, и отражалось в нем традиционное соперничество Киева и Новгорода. Напомним, что древнейшая русская летопись “Повесть временных лет” — это уже свод разнообразных материалов, предшествующих летописных традиций, принадлежащих разным авторам. Поэтому в “Повести временных лет” приводится три разных (и разновременных) упоминания о варягах и две разные версии происхождения Руси.
Сказание о призвании варягов, вошедшее в новгородские летописи, а затем также в одну из относительно поздних редакций “Повести временных лет”, имеет явно северное происхождение, связанное с этническими передвижениями по Волго-Балтийскому пути. Первым датированным событием здесь является изгнание “варягов” “за море” в 859 году. На чем основана эта дата — остается неясным.
Примечательно, что, в соответствии с летописью, “варяги” контролировали обширные пространства вдоль Волго-Балтийского пути, создав здесь своеобразное государственное образование. Помимо славянских племен словен и кривичей, в это раннее образование входили угро-финские племена меря, весь и чудь (эстонцы). Затем, варягов изгнали, но недавние союзники перессорились между собой и вроде бы добровольно решили вновь пригласить варягов. На сей раз в 862 году появляется Рюрик с братьями Синеусом и Трувором. Сначала Рюрик приходит в Ладогу (что вполне логично), а затем строит Новгород. Новгородский летописец при этом поясняет, что “суть людие новгородстии от рода варяжска”. Это указание важно не столько для обозначения времени заложения Новгорода (у археологов есть сомнения на этот счет), сколько для уяснения вопроса об этнической природе варягов.
Очень важно помнить, что в “Повести временных лет” под этнонимом “варяги” упоминаются три разных этноса. Самое раннее — глухое упоминание о варягах, живущих от земли англов (южная Ютландия) до “предела Симова”, под которым подразумевается Волжская Болгария (с Х века, волжские болгары и население нижнего Поволжья считались потомками библейского Сима). Иными словами, здесь “варяги” обозначают все население, разбросанное по Волго-Балтийскому пути.
Другое упоминание, явно позднее внесенное в летописный текст, называет варягов наряду с племенами русь, англы, готы, свеи, урмане (норвежцы).
Еще одна явно позднейшая вставка в летопись, уточнявшая этнический состав побережий Балтики, могла появиться уже во время интенсивных сношений Приднепровья с Балтикой (конец IX—X века). В этой вставке перечисляются народы, живущие у “Варяжского” моря: варяги, свевы (шведы), норманны (норвежцы), готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы, корлязи, венцианци, генуезцы и прочие.
В высшей степени удивительно, что большинство спорящих — норманистов и антинорманистов — прошли мимо очевидного указания: “варяги” русской летописи (в узком смысле) — это известные еще римским авторам “варины”, те самые “варины или вэринги”, которые еще в IV веке в числе других племен участвовали во вторжении в Британию. Они входили в группу “ингевонов”, племен, которые, как это давно показал германский филолог С. Файст, германцами не были. У “ингевонов”, как и у фризов, был заметен до сих пор в должной мере не осознанный уральский компонент. Он проявляется во многих именах. Но само этническое название “варяги” совершенно ясное, индоевропейское: “поморяне”, “люди, живущие у моря” (от индоевропейского “вар” — вода, море). На это значение неоднократно указывали немецкие филологи, объясняя этноним “варины”, но они почему-то забывали об этом, объясняя этноним “варяги”.
О том, что этнонимы или имена “Варин” или “Варанг”, довольно широко были распространены с VIII века на северо-западе Франции писали и французские филологи, не сомневаясь, что корень здесь тот же индоевропейский — “вода”. А тождество “варягов” и “варинов” лежит на поверхности. “Вилла варангов” в Бургундии на реке Роне — память об участии родственных племен “ингевонов” (бургундов и варинов) в Великом переселении народов (большинство варинов вернулось позднее назад к Балтийскому морю). Саксонская “Северная марка” в конце Х — начале XI века называлась также “Маркой Вэрингов”.
“Правда англов и вэринов”, относящаяся к концу VIII или началу IX века, предполагает, что вэрины-варины — это еще неассимилированное славянами племя, язык которого (как и у фризов) сохранял индоевропейские и уральские черты, а активность на море в основном предполагала Северное море (в 915 году в Британии был построен город Верингвик, во Франции еще раньше существовал Варангевилл). Варины, как соседнее с собственно франкскими владениями племя, и дали название морю, которое еще и в ХVI веке, как отметил С. Герберштейн, дважды побывавший в России в начале столетия, “Варяжским” называлось только в России и у балтийских славян. Но с середины IX века вэрины-варины постепенно ассимилируются пришедшими сюда славянами, и во второй половине IX века здесь возобладает славянская речь и славянский язык. Объединение варинов и славян произошло, очевидно, в рамках общего противостояния славян и других племен южного берега Балтики наступлению франков и саксов.
А у первого русского летописца,