Репрессии в Карелии в 30-е годы
Самые кровавые события в Карелии развернулись в 1938 г. С 1 января по 10 августа 1938 года было арестовано 5164 человека, из которых 3223 были расстреляны. Осенью 1938 г. в соответствии с приказом НКВД СССР № 00606 были арестованы ещё 1805 человек, 1708 из них - расстреляны. По имеющимся данным, в Карелии в1937 – 1938 гг. число репрессированных составило 11341 человек, но цифра эта нуждается в уточнении. Трагичной оказалась судьба финской диаспоры в Карелии в годы сталинского террора. На долю финнов, чья численность в середине 1930 – х гг. едва превышала 3 % населения, пришлось 40 % всех репрессированных – 4688 человек. К расстрелу были приговорены 85 % осуждённых финнов.3
Жестокий удар был нанесён по советским, партийным, хозяйственным кадрам, творческой интеллигенции, административно – управленческому персоналу. В апреле 1938 года обком партии докладывал И. В. Сталину, что в Карелии арестовано и осуждено за контрреволюционную деятельность 616 руководителей. 29 октября 1937 года был осуждён бывший председатель ЦИК Карелии А. В. Шотман и на следующий день расстрелян. 14 июня 1938 г. приговорён к расстрелу отказавшийся на суде от своих показаний во время следствия бывший председатель СНК Карелии Э. А. Гюллинг. Его расстреляли в этот же день. 21апреля 1938 г. был расстрелян Г.С. Ровио.
Согласно отчёту НКВД КАССР, за 1937 – 1938 гг. в Карелии были репрессированы 217 военных, из них около 100 расстреляны.1
В июле 1937 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло решение о проведении репрессий в отношении жён и детей «изменников родины». В соответствии с приказом НКВД СССР от 15 августа 1938 г. жёны «врагов народа» арестовывались одновременно с мужьями. От ареста освобождались только женщины, которые сами донесли в органы НКВД на мужа. Дела на ЧСР (членов семьи изменников родины) рассматривались Особым совещанием НКВД СССР, и мера наказания составляла пять – восемь лет лишения свободы. Одновременно с жёнами НКВД изымало и детей. Дальнейшая судьба тех, кого побоялись взять на иждивение родственники, складывалась по-разному. Грудные дети до полутора лет направлялись с матерью в лагерь, после чего передавались в детские дома. Дети постарше отправлялись в детские дома, при этом братья и сёстры, как правило, разлучались. Подростки – в детские дома или в другие республики для трудоустройства. Но не все. «Социально – опасные дети осуждённых, в зависимости от возраста, степени опасности и возможности исправления, подлежали заключению в лагеря или исправительно – трудовые колонии НКВД».2
В обстановке массового психоза арестовывали и казнили без разбора, жертвами становились люди самых разных общественных групп, часто по доносу соседа, претендующего на чью – то комнату, завистника, который самоутверждался, уничтожая добившегося больших успехов, обиженного, сводящего личные счёты и т. д.
Над поводами для арестов сотрудники органов долго не думали. В приграничном Петровском районе органами НКВД велась разработка «Повстанцы». Агентурную разработку по операции «Повстанцы» разработал начальник Петровского РО НКВД КАССР А. Чернов. Район приграничный, был густо заселён финнами и карелами. В 1933 году здесь дружно громили заговорщиков «финского генштаба», а в 1935-м – «белофинских боевиков». Выселяли и увозили неблагонадежных. Однако агентура доносила, что дух великой Финляндии еще не выветрился, а недостатки в сельском хозяйстве и срыв лесозаготовок есть не что иное, как прямое вредительство делу социализма. Начальник РО неоднократно просил руководство НКВД санкционировать реализацию дела и начало арестов. Но аресты и следствие начались лишь летом 1937 года.
Позднее, во времена «хрущёвской оттепели» пересматривались дела репрессированных и выяснялись истинные причины репрессий. К ответу призывались участники репрессий. Вот, например, отрывок из объяснения младшего лейтенанта милиции М. Ефремова: «7 июля 1937 года я был вызван начальником управления милиции КАССР с места моей работы в Олонецком РОМ НКВД (где я работал в должности уполномоченного уголовного розыска). В УРКМ мне предложили явиться в НКВД для участия в следственной работе, проводимой 4-м отделом, начальником которого был тогда Калинин. Тов. Калинин рассказал мне о том, что вскрыта контрреволюционная повстанческая организация в Петровском районе и что я должен буду работать на следствии по допросу участников этой организации. Калинин меня предупреждал, что надо быть осторожным при допросах, так как дело буду иметь с врагами народа, которые способны на разные пакости - побеги, отказ от признания и т.д., и что надо работать с ними день и ночь, добиваться признания.
Через месяц примерно была организована бригада под руководством начальника Заонежского РО НКВД Тидора, куда был направлен и я. В этой бригаде были следователями красноармейцы из 52-го полка: Фуфачев, Самочетнов, Сесютин и ряд других товарищей до 15-20 человек. Затем были милиционеры из особого взвода милиции: Лихачев, Ливенсон, Реунов, Иванов и др. Вся эта бригада была направлена в здание Ошосдора на Гористой улице, где мы занимались около месяца, а затем были переведены в здание Дома народного творчества, где работали также около двух месяцев, а затем в здание милиции на ул. Урицкого…»1
Реализация агентурного дела «Повстанцы» началась в июне 1937 года, еще до официального начала массовой операции. 20 июня УНКВД по Ленинградской области (которому в то время подчинялся НКВД КАССР) направило начальнику 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР Литвину спецдонесение «о контрреволюционной повстанческой организации в Петровском районе КАССР», в котором говорилось о трех группах из девяти человек. Главным контрреволюционером был объявлен директор районного лесхоза Вишневский, бывший поручик царской армии. Руководителями групп - объездчик лесхоза Трофимов, зав. смолокурней Герасимов и рабочий лесхоза Максимов, бывший «каравантюрист».2
Через неделю в следующей спецсводке рапортуется о разоблачении уже 36 участников повстанческих групп в девяти населенных пунктах района: Спасская Губа, Пайгуба, Гомсельга, Галлезеро, Верхняя Ламба, Утуки, Тереки, Декнаволок и Гутсельга. Еще через неделю в числе арестованных было указано 62 человека и объявлено о связи с соседним Пряжинским районом…
После смерти Сталина, в 1958 году военный трибунал Северного военного округа рассмотрел дела на участников контрреволюционной организации в Петровском районе и полностью реабилитировал 75 человек.
Одним из первых по этому делу был арестован фельдъегерь отдела связи НКВД, уроженец Петровского района Д. Кормушов. Следственная бригада трудилась не покладая рук, и на шестнадцатый день непрерывного допроса Кормушов подписал показания о том, что является участником повстанческой группы, в которую входят 66 человек из десяти деревень района. Через неделю еще 30 человек появляются в показаниях, подписанных Д. Кормушовым. В основном это была, как выражались чекисты, «низовка»: малограмотные крестьяне, лесорубы и ничего не понимающие по-русски финские переселенцы. Но попадалось и руководство: Нефедов - председатель Гомсельгского сельсовета, Вишневский – директор райлесхоза, Григорьев – управляющий отделением Госбанка. Все они имели связи и знакомства в других районах и среди руководителей республики. Самый главный «руководитель повстанческой организации в КАССР» П.Ирклис уже давал свои показания в Ленинграде. Первые аресты по этому делу начались в июне 1937 г. Через год численность «повстанцев» составила 4181 человек из разных районов республики: Пряжинского, Петровского, Пудожского, Заонежского.1
Бурю репрессий вызвала агентурная разработка «Диверсанты», заведённая в 1936 г. начальником Кондопожского РО НКВД А. Пушкиным. Согласно версии НКВД, в районе орудовали шпионы, сплотившие вокруг себя «вредителей» из числа руководства Кондопожского ЦБК. Волю Алексею Пушкину дали летом 1937 г. Одна за другой уходят в Москву победные спецсводки о ходе операции по националистам.
«Дело по финнам получает определённое направление – вскрывается финский националистический центр во главе с Гюллингом, Ровио, Ярвимяки и др…. Националистические диверсионно – вредительские группы были созданы фантазией малограмотных следователей в системе Кареллеса, Карелдрева, в бумажной промышленности, в энергетическом хозяйстве, Наркомместпрме, в пищевой и металлургической промышленности. Весной – летом 1938 г. арестованных с крупных предприятий республики увозили грузовиками. Людей стали хватать прямо на улицах, на глазах у прохожих.1
Кроме борьбы с повстанцами и диверсантами НКВД вело работу и по другим направлениям.
Арестовано и репрессировано 57 членов троцкистских организаций. За принадлежность к эсеровским организациям репрессировано 48 человек. Наиболее крупные организации были «выявлены» в Петрозаводске (Онегзавод, Наркомат рабоче-крестьянской инспекции) и Заонежском районе (средние школы). Среди них действительно были члены партии социал-революционеров еще с 1905-1917 годов: П. Введенский, Г. Прохоров, А. Тихомиров, В. Агеев, М. Суханов и др. Но все они давно «раскаялись и разоружились» перед партией большевиков, вместе с которой когда-то осуществили октябрьский переворот. Однако бывшие соратники оказались злопамятными.
В ходе операции «Диверсанты» было репрессировано 28 меньшевиков, в основном это были жители Петрозаводска. Ни одного реального факта их преступной деятельности не было установлено, но следователи, не смущаясь, писали: «… меньшевики, работавшие на Онегзаводе, портили инструменты, станки, материалы. Участники организации Кировской железной дороги насыпали в цилиндры паровозов и буксы песок, ломали в вагонах ответственные части. Меньшевикам Песчинскому и Чехонину было поручено отравить мясо, находившееся в холодильнике мясотреста…»2
Не обошли вниманием и религиозных деятелей. Наиболее крупные группы священнослужителей были репрессированы в Заонежском районе (руководители – епископ Якобчук, священник Петухов), Пудожском (архиепископ Яковцевский), Кемском (проповедник Челпанов), Олонецком (священник Воздвиженский). В Заонежском районе была «ликвидирована группа сектантов из 16 человек». В чем их вина? «Исходя из своих изуверских установок о том, что советская власть – есть власть антихриста, участники организации скрывали свои настоящие фамилии и имена, отказывались получать паспорта и другие документы, выдаваемые советскими учреждениями, вели злобную агитацию против колхозов и призывали население противодействовать колхозному строительству».3 В Кемском районе были репрессированы 11 монахов, в Сорокском – антисоветская группа баптистов из 11 человек. В Петрозаводске, по замыслу следователей, существовал «поповско-повстанческий центр, возглавлявшийся тихоновским епископом Надеждиным и обновленческим епископом Аметистовым». Всего за время операции было арестовано священнослужителей (без заключенных ББК): попов, дьяконов и монахов - 63 человека; церковников – 124 человека; сектантов – 28 человек.
«Оперативный удар» по религиозным деятелем был так силен, что, выступая на XIV областной партконференции, нарком внутренних дел Карелии С. Матузенко с полным правом и черным юмором сказал: «Сегодня на территории Карелии остался один поп, да и то только потому, что болен подагрой и не может ходить. Со всеми остальными попами дело покончено. (Смех в зале.)».1
Большевики имели право гордиться достигнутым результатом. Если до революции в Карелии действовали 300 церквей, 619 часовен и 5 монастырей, а число служителей культа составляло 199 человек (верующих 50 тысяч), то за время советской власти (на 10.02.37 г.) было закрыто 351 молитвенное здание, в том числе 122 церкви. Был взорван и Святодуховский собор в Петрозаводске.
Особое внимание в борьбе с антисоветскими формированиями чекисты уделяли молодёжи. В 1937 –1938 гг. было арестовано 147 комсомольцев. В Петрозаводском комвузе была «оперативно ликвидирована фашистская группа из четырёх студентов». Группа антисоветчиков была выявлена и среди учащихся музыкального училища. Так, 23 – летней Хелене Нельсон вменялась в вину статья 58 – 10 за то, что она якобы «Распространяла в стенах училища финские буржуазные песни антиморального и националистического содержания»2
Таким образом, массовые репрессии в Карелии проводились в 1937 – 1938 гг., как и во всей стране, по общим планам Центра, но имели свою специфику. Трагичной оказалась судьба финской диаспоры в Карелии в годы сталинского террора. На долю финнов, чья численность в середине 1930 – х гг. едва превышала 3 % населения, пришлось 40 % всех репрессированных.
Глава 3. Жертвы и палачи
На фоне зловещей активности НКВД общество выглядело каким-то растерянным, если не считать ту его часть, кто с вожделением клеймил павших, радуясь открывшимся карьерным перспективам. На многочисленных собраниях трудовых коллективов, митингах, партийных, комсомольских собраниях от людей требовали коллективного одобрения проводившейся политики. Стенограммы и протоколы этих собраний – довольно сложный источник. «Поначалу записи произнесённых на этих собраниях речей поражают примитивностью логики, выглядят совершенно неубедительными. Однако вскоре понимаешь, что строгости мысли от ораторов как раз и не требовалось. Отнюдь не силой логики, а благодаря блистательному учёту законов массовой психологии они оказывали колоссальное влияние на поведение слушателей. Поощрялись утрирование в аргументации, эффектные приёмы, броские обобщения. Идеи упрощались, сводились к нескольким элементарным предложениям, часто и долго повторялись в разных вариантах. Старательно раздувались разного рода слухи. Факты сгущались и обязательно принимали обратную форму. Присоединяясь к мнению коллектива, человек как бы снимал с себя личную ответственность за принятое решение. Противостоять коллективному влиянию было архисложно не только низшим, необразованным слоям. Как правило, ему подчинялась и интеллектуальная элита», - пишет автор главы о 30 – х гг. в «Истории Карелии» С. Н. Филимончик. 1
О том, что думали люди о происходящем, оставаясь наедине с собой, свидетельствуют личные документы, например, дневник 35 –летнего заместителя редактора газеты «Красная Карелия» коммуниста с 1920 г. Василия Михайловича Градусова. Оставив в Ленинграде семью, он по решению Ленинградской парторганизации в 1933 г. приехал в Карелию для «укрепления» республиканской газеты. Убеждённый коммунист, партийный интеллектуал, человек системы – таков автор в начале дневника. 18 мая 1937 г. он записывает свои впечатления от областной партконференции, на которой обсуждались решения февральско – мартовского Пленума ЦК ВКП (б): «Основное, характеризующее конференцию – бдительность, она пёрла даже через край. Это здоровое качество – непримиримость к политическим ошибкам». Начавшиеся аресты коллег вызывают поначалу у него гнев по отношению к арестованным: «Вот гады какие! Ну что было нужно этим вельможам?»
Важным аргументом в правомерности арестов служит для автора дневника фактор возможного предательства в случае военной опасности: «Если их не перебить, то в случае войны они могут больших делов наделать. Это будут первые головорезы и вешатели от фашизма». В обстановке взаимного недоверия, подхалимства подчинённые иногда с облегчением принимали весть об аресте зарвавшихся начальников, привыкших руководить путём разносов и хамства. Вот и Градусов отмечает в дневнике: «Свершилось! Хозяин взят… Как я рад, как я доволен. Много попортил ты мне, гад, крови, много неприятностей доставил…»
Переоценка происходящего, как правило, начиналась тогда, когда критике подвергался сам человек. В сентябре 1937 г. В. М. Градусов был исключён из партии. Потрясённый, он пишет в дневнике: «Это что-то невероятное. И я твёрдо уверен, что это недоразумение будет урегулировано». Однако теперь уже вокруг него всеобщее отчуждение. Ещё несколько месяцев назад непримиримый к оступившимся В. М. Градусов пишет: «Как мне тяжело. Какие люди звери. Встретишь на улице – не здороваются. Избегают как прокажённого. Отчуждённость людская – сильнее смерти».1 Впереди были бесплодные попытки устроиться на работу, безденежье, а затем и ночной арест.
Реакции и поведение арестованных можно разбить на несколько этапов. Вначале, как правило, люди испытывали шок, не могли поверить в случившееся, казалось, что происходящее не имеет к ним никакого отношения. Н. Г. Осиненко, например, рассказывала, что сразу же после ареста её доставили на допрос, где предъявили обвинения в принадлежности к контрреволюционной группе и подготовке отравления продуктов. Арестованная немедленно заявила протест, назвала обвинения необоснованными и объявила голодовку. Однако допрос продолжался. Кончился этот этап сильнейшей психологической травмой. Человек как бы подводил черту под всей своей прежней жизнью. При длительном пребывании в тюрьме паника сменялась безразличием, всё происходящее достигало сознания человека как бы в приглушённом виде. Казалось, все помыслы человека сосредотачивались на том, как пережить сегодняшний день.
На допросах применялись жестокие пытки. Арестованный работник Каробкома ВКП (б) Я. Миляйс в чудом переправленной незадолго до гибели записке в ЦКК сообщал о длившемся беспрерывно с 1 по 28 июля 1937г. допросе: «За всё время спать мне давали три раза, тут же, на полу. Один раз шесть часов, второй – четыре и третий раз два часа.
Это когда я уже не мог сидеть на стуле, валился на пол, отливали водой, заставляли стоять у стены. Но я всё равно падал. Тогда мне давали поспать».2
Результатом таких допросов часто становились галлюцинации, расстройства психики. Никто не знал, как долго он будет находиться под арестом, когда со стоится суд. Эта неопределённость была одним из наиболее тягостных психологических факторов. Иногда люди были готовы подписать любые показания, рассчитывая, что тем самым приблизят суд, на котором удастся всё объяснить. Бывший главный врач Пудожской райбольницы Ф. Ф. Шаблеев писал жене: «Как ни возмущался мой разум, но, просидев 136 часов на следственном стуле безвыходно, без сна, почти без приёма пищи, я в полубессознательном состоянии вынужден был признать себя виновным. Иначе, сказали, что следствие даст заключение об абсолютной виновности, меня будут судить заочно. Теперь, когда следствие заканчивается, они меня успокаивают, что большого наказания не будет».1 Ф. Ф. Шаблеев был расстрелян 5 октября 1937 г.
Методы работы НКВД были одинаковыми во всей стране. В результате безвинными жертвами политических репрессий 30 – х гг. только в Карелии стали десятки тысяч людей.
Карельским историко – просветительским обществом «Мемориал» подготовлена «Книга памяти» жертв репрессий – наших земляков. Но точное их число неизвестно, тем более, что результаьы переписи населения 1937 года уничтожены.
Жестокая статистика показывает, что, хотя количество финнов и их доля в структуре населения Карелии были незначительны, наибольшее число репрессированных в республике составили именно финны. Это прямой результат проведения в Карелии «операции по финнам». Главными очагами национальных репрессий стали крупные поселения финнов – выходцев из Америки, Канады, Швеции, и Финляндии.
И. Чухин приводит фрагмент из проекта приказа НКВД СССР о проведении финской операции. В нём было предложено не ограничиваться репрессиями против финнов, но и провести их « среди карельского и вообще финно – угорского населения».2 Именно этим определяется второе место карелов среди репрессированных. В десяти районах традиционного проживания южных и северных карелов именно они составили основную массу пострадавших. В районах компактного проживания русских в структуре репрессированных также преобладает эта национальность.
Масштабы репрессий зависели не только от числа жителей. В качестве других важных факторов И. Чухин называет следующие:
Близость к главным силам НКВД (Петрозаводск, Прионежье, Кондопога);
Активность чекистов в проведении репрессий (Заонежье, Петровский район, где четыре оперуполномоченных НКВД сфальсифицировали столько же дел, сколько десятки работников центрального аппарата НКВД);
Наличие в районе крупных колоний финских переселенцев (Петрозаводск, Кондопога, Прионежье, Калевала) и спецпоселенцев (Кандалакша, Пудожский район, о. Гольцы);
Пограничное положение района (Петровский, Пряжинский, Олонецкий, Ведлозерский, Ругозерский, Калевальский, Кестеньгский).
Социальный состав репрессированных, партийность и религиозная принадлежность, половозрастные особенности зависят от особенностей района.
Столица республики г. Петрозаводск являлся самым крупным населённым пунктом, административным, промышленным и культурным центром Карелии. По замыслу следователей НКВД здесь располагались и центры контрреволюционных организаций. В городе находились и главные оперативные силы чекистов, поэтому число репрессированных в 1937 – 38 гг. оказалось здесь самым большим – 1164 человека. Из этого числа лишь 20% составляли уроженцы Карелии. Среди арестованных 593 финских переселенца,330 русских, по 20 человек поляков и евреев, по16 человек латышей и украинцев, 10 белорусов. Подвергся кардинальной «чистке» целый ряд республиканских ведомств: обком и горком ВКП (б), КарЦИК, радиокомитет, издательства республиканских газет, Союз писателей и другие творческие организации, Кареллес, Управление связи, Карелпотребсоюз, Карелпушнина, Карелпродторг, Госбанк, наркомздрав, комвуз, пединститут. Основная масса арестованных – мужчины 25 – 40 лет, однако в городе в эти годы было арестовано 105 женщин.1
Вторым крупным промышленным центром республики был Кондопожский район. В районе проживала крупная колония финских граждан. Эти обстоятельства определили и особенности репрессий. Среди репрессированных работники бумкомбината, служащие городских кондопожских организаций, работники Ленлеспрома, кирпичного завода, ГЭС, «Сунстроя». Репрессии затронули практически всё руководство района. Кондопожские чекисты были инициаторами борьбы с финским национализмом, и именно отсюда началась операция по финнам.
Пограничные Ведлозерский, Пряжинский и Олонецкий районы были плотно заселены сельскими жителями, поэтому основные репрессии были проведены среди колхозников. Оперативный удар был направлен на коренное население районов – карелов.
В пограничном Калевальском районе «оперативный удар» был направлен не на местных жителей, а на переселенцев. Из 460 человек, подвергшихся репрессиям в районе, 264 человека, или 58 процентов, составили финны. В самом северном Кандалакшском районе республики было репрессировано 417 человек, или 1,1 процента населения. Особенностью этого района было строительство крупной гидроэлектростанции на реке Нива, где работали тысячи крестьян, выселенных в начале тридцатых годов из Ленинградской области. Именно на них и был направлен главный удар.
Кемский район был одним из наиболее крупных и промышленно развитых. Здесь находились мощный железнодорожный узел, морской порт, леспромхоз, сплавная контора, лесо- и шпалозаводы, воинские части, наконец, собственная тюрьма. Однако за время операции репрессировано 311 человек, или 2,5 процента населения. Основную часть репрессированных (50 процентов) составили русские, примерно по 25 процентов – карелы и финны.
«Трудно утверждать, что такая «слабая» работа явилась следствием нравственной позиции местных чекистов, но справедливость требует сказать, что в районе был репрессирован по политическим мотивам пом. оперуполномоченного РО НКВД В. Десятков»1.
В пограничном Кестеньгском районе более 40 процентов репрессированных были обвинены в проведении шпионской деятельности. Две трети арестованных составляли местные жители – карелы.
Репрессии в Лоухском районе не отличались какими-то особенностями. То же бессмысленное уничтожение колхозников, рыбаков, лесорубов, рабочих слюдяных рудников.
По численности населения Медвежегорский район находился на третьем месте в республике. В те годы это была фактически вотчина огромного Беломоро-Балтийского комбината НКВД СССР. Всего же из 322 человек, репрессированных в районе, уроженцы Карелии составили 53 процента. Остальные - приезжие, в том числе 38 финнов, 14 украинцев, 10 поляков, 6 латышей, 4 еврея, белорус, татарин, немец, чех, венгр, норвежец.
По социальному составу примерно одинаковую долю составили работники сельского хозяйства, лесозаготовители, рабочие и служащие. Особенностью района стало значительное число арестованных работников НКВД.
Чекисты Петровского района были инициаторами и главными застрельщиками в деле разгрома «повстанческого движения в Карелии». В придуманных схемах повстанческих групп (есть такие и в следственных делах) нашлось место и 17-летнему колхознику В. Фепонову из Тюппелы и 69-летнему пенсионеру В. Васильеву из Гомсельги, единоличнице М. Аникиевой из Спасской Губы и домохозяйке А. Осиповой из Липчеги.
Причем чекисты Петровского района не разбрасывались по мелким деревням. Но уж где поставили на карте «крестик», то изымали максимум контрреволюционеров. В административном центре с. Спасская Губа было арестовано 67 человек, практически все местное руководство. Подавляющее большинство репрессированных – местные карелы: колхозники, лесорубы, рыбаки, охотники, конюхи, сапожники…
Репрессии в Пудожском районе по своим масштабам были одними из самых «незначительных»: пострадало 1,3 процента населения. Еще одной особенностью репрессий в Пудожском районе стала большая группа арестованных граждан пожилого возраста. Старше 40 лет оказались 149 человек, или 37 процентов репрессированных. Среди них Ф. Епишин (74 года), Г. Петушков, М. Пантелеев, П. Рясянен, Е. Савин (все старше 65 лет) и др.
Огромную территорию в средней части Карелии – от Финляндии до Сегежи – занимали Ребольский и Ругозерский районы.
В Ругозерском районе социальный состав подвергшихся репрессиям более равномерный: по 25 процентов составили колхозники, лесозаготовители и рабочие. По национальному составу основная доля принадлежит карелам.
Сегозерский район по числу населения занимал одно из последних мест в республике. Однако масштабы репрессий здесь значительные (3,1 процента населения). Социальный состав репресированных в районе распределяется равномерно между колхозниками, рабочими, лесозаготовителями и служащими. Как и во всех национальных районах, главный удар приелся по карелам, арестовано также 53 переселенца и 14 русских.
Аналогичная ситуация отмечалась и в соседнем Тунгудском районе. Основной удар традиционно пришелся на коренное население – карелов, тогда как русских было репрессировано 3 человека, финских переселенцев – 41. По социальному составу 44 процента составили колхозники.
Сорокский район также испытал на себе влияние ББК НКВД СССР в плане демографической ситуации. Из 351 репрессированного в районе около 40 процентов составили уроженцы других мест: финны, украинцы, поляки, евреи, литовцы, латыши, эстонцы, белорусы и даже по одному китайцу и корейцу. В социальном составе преобладают рабочие (43 процента) лесорубы и рыбаки.
Шелтозерский район являлся одним из самых маленьких по территории и численности населения (его граница на севере проходила в районе Шокши). Следовательно и масштабы репрессий здесь были меньше. Коренным населением района были вепсы, но не они стали главным объектом репрессий. Вепсов было арестовано 16 человек, тогда как финнов 27 человек и около 40 русских.1
Из 8605 репрессированных в республике в 1937-1938 гг. граждан лишь 15 человек, или 14, 1 процента получили в виде наказания лишение свободы. Этот показатель резко отличается от среднего по стране (примерно 50 процентов) и практически не имеет аналогов среди других регионов СССР. Выделенный республике «лимит» на репрессии – 3700 человек (1-я кат. – 2800, 2-я кат. – 900 человек) был нарушен не только по количеству, но и по соотношению 1-й и 2-й категорий. Не 3, как установило Политбюро и НКВД для Карелии, а 9 расстрелянных и 1 - к лишению свободы из каждых 10 человек. Таков злодейский результат.
Наиболее агрессивно действовали чекист Карелии против финнов и карелов, расстреляно соответственно 90,7 и 88,1 процента репрессированных.2
«Причины подобной кровожадности, - пишет И. Чухин, - кроются в особенностях тех людей, которые осуществляли и направляли репрессии в Карелии3.
Говоря о жертвах, нельзя забывать и о палачах.
Главным орудием репрессий стали внесудебные органы, прежде всего так называемые «тройки», состоявшие из начальника НКВД, секретаря областного комитета партии и прокурора.
«Вряд ли кто из репрессируемых присутствовал на заседаниях Тройки. Во-первых, это было физически невозможно, поскольку за день нужно решить судьбу, например, 456 человек. Во-вторых, во всех протоколах местом проведения заседания указан г. Петрозаводск, а расстрелы производились в 15 населённых пунктах республики. Осуждённые в Петрозаводск не этапировались, а зачастую даже и не были арестованы».4
Специфика работы Особой тройки НКВД КАССР, которая пришла на смену Тройке НКВД КАССР, заключалась в том, что её заседания были посвящены исключительно борьбе с финским, а затем и немецким, польским, английским, латвийским, эстонским, шведским, японским, турецким, французским шпионажем.
Наряду с внесудебными органами в репрессиях участвовали и народные судьи. И