Особенности формирования консерватизма в России и Карамзин
Итак, демонстрируя растлевающую роль духа торговли, Карамзин убеждал русских читателей, что стяжательство и жажда богатства губят добродетели, что буржуазные отношения уничтожают человеческую личность и вносят раздор и вражду в жизнь обществ и государств.
Не лишним будет, наверное, привести также точку зрения Карамзина на колониальную политику западноевропейских стран. В этом вопросе прослеживается очевидное желание писателя провести четкую границу в оценке действий русских и европейцев. Например, в статье «О российском посольстве в Японию» Карамзин с уверенностью писал, что в русских моряках, отправившихся в кругосветное плавание, коренные жители встреченных земель «увидят... не хищников, не тиранов, которые некогда спешили по следам Колумба злодействовать в Новом Мире, но друзей человечества» (79). В «Известии об островах Канарских» (80), в заметке «О несчастном состоянии Сен-Домингской колонии» (81) автор с негодованием рассказывал о жестокостях колонистов, уничтоживших население завоеванных островов — «народ добрый, крепкий» (82).
И еще одну проблему, которую поднимал на страницах «Вестника Европы» Карамзин, нельзя, на наш взгляд, обойти вниманием. Речь идет о пропаганде издателем журнала чувств патриотизма и «народной гордости». Стремление Карамзина отгородить Россию от духовного влияния революционного буржуазного Запада привело его к необходимости создания и осуществления программы, если так можно выразиться, патриотического воспитания граждан.
«Мы стоим на земле, и на земле Русской, — писал он, — смотрим на свет не в очки систематиков, а своими природными глазами» (83), и поэтому нам вовсе не нужно следовать советам «иностранных глубокомысленных политиков», которые, «говоря о России, знают все, кроме России» (84).
Заявив, что «россияне одарены от природы всем, что выводит народы на высочайшую степень гражданского величия» (85), Карамзин поставил перед литературой задачу нравственного воспитания русского народа, ибо «вернейшая опора... государственных прав есть государственная добродетель» (86), т. е. патриотизм. И литература, посредством чувств прекрасного и доброго вызывающая любовь к тишине и порядку в своем отечестве, должна в этом отношении стать главным проводником «народного самолюбия» и народной гордости у россиян.
При этом роль литературы и просвещения, по мнению Карамзина, тем более весома, что патриотизм является сознательной любовью к родине: (87) «Патриотизм есть любовь ко благу и славе отечества и желание способствовать им во всех отношениях. Он требует рассуждения...» (88).
Однако, признавал Карамзин, русские пока еще «излишно смиренны в мыслях о народном своем достоинстве — а смирение в политике вредно. Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут» (89). Причем в характеристике Карамзиным патриотизма нет «слепой страсти». Он был уверен, что истинная любовь к отечеству состоит не в том, чтобы «без разбора хвалить все, особенно то, что льстит вкусу дня, а в том, чтобы по совести сказать правду» (90). Карамзин предостерегал русское общество не только от национального самоуничижения, но и от патриотического ослепления в оценке достоинств своей собственной нации. «Народ ни мало не выигрывает, доказывая, что его совместник презрителен» (91), — утверждал он, обосновывая свою мысль, что национальная гордыня не является народным достоинством.
Заключая свои размышления о патриотизме, Карамзин в статье «О любви к отечеству и народной гордости» подчеркивал важность своевременного прекращения безоглядного заимствования европейского опыта: — «...есть всему предел и мера... Патриот спешит присвоить отечеству благодетельное и нужное, но отвергает рабские подражания в безделках... Хорошо и должно учиться: но горе... народу, который будет всегдашним учеником» (92).
Таким образом, мы видим уже сознательную и аргументированную позицию русского писателя, выразившуюся в признании необходимости особого для каждого народа пути развития. В свете этого становится понятным факт уединения, как писал Пушкин, «в ученый кабинет во время самых лестных успехов» (93) — факт обращения Карамзина к истории, и прежде всего к истории России, в которой он попытался отыскать главную традицию, главную «особенность нашей гражданской жизни», дававшую бы возможность говорить о том, в каком направлении движется Российское государство.
«Что есть история? — задает вопрос Карамзин и сам же отвечает: — Память прошедшего, идея настоящего, предсказание будущего» (94).
К занятию историей подталкивали писателя и принципы, заявленные им в рамках программы патриотического воспитания граждан: «Я не верю той любви к отечеству, которая презирает его летописи или не занимается ими: надобно знать, что любишь, а чтобы знать настоящее, должно иметь сведения о прошедшем» (95). Иначе говоря, убеждение в том, что «русский, по крайней мере, должен знать цену свою» (96), а также осознанная потребность в нахождении и обосновании особого пути развития России, отличного от наполненного революционным хаосом пути европейского, обусловили переход Карамзина от литературной деятельности к многолетним историческим изысканиям.
Подводя некоторые итоги, можно утверждать, что социально-политическая программа Карамзина оформилась под влиянием Французской буржуазной революции 1789–1794 гг. Отрицание «ужасов» террора и кровопролития общеевропейских войн имело своим последствием и отрицание просветительской идеологии, теоретически подготовившей наблюдавшийся тогда разрушительный ход событий. Очевидная политика европеизации России стимулировала процесс развития консервативной мысли Карамзина и заставила его, помимо критики европейских либеральных идей, заняться созданием собственной национальной концепции исторического пути России, противостоящей веяниям народившегося буржуазного мира и возможным политическим потрясениям.
Из трех основных тем европейского консерватизма той поры: 1) неприятие революции; 2) противостояние влиянию рационализма; 3) критика индивидуалистических ценностей развивающейся капиталистической цивилизации — Карамзин наиболее полно развил первую (97). Тем не менее и две другие были достаточно ярко освещены русским писателем. И что наиболее важно — русская консервативная мысль, представленная именем Карамзина, возникла в виде реакции не столько на либерально-буржуазную идеологию как таковую, сколько на осознанную тогда зависимость России от Европы, являющейся как раз носительницей этой идеологии. Данное обобщение позволяет говорить о двух главных — определивших все остальные — признаках русской консервативной традиции: антиреволюционности и антиевропеизме, или иначе антилиберализме и национализме.
Список литературы
1. Федотов Г.П. Певец империи и свободы //Мыслители русского зарубежья. Бердяев. Федотов. СПб., 1992. С. 390.
2. Пыпин А.Н. Общественное движение при Александре I. СПб., 1871. С. 1.
3. Пантин И.К., Плимак Е.Г., Хорос В.Г. Революционная традиция в России. М., 1986. С. 8.
4. См., напр.: Модернизация: зарубежный опыт и Россия. М., 1994; Модернизация в России и конфликт ценностей. М., 1994; Российская модернизация («круглый стол») // Вестник Моск. ун-та. Серия 12: Социально-политические исследования. 1993. № 4 и мн. др.
Здесь, по-видимому, следует сделать оговорку. Как показывает знакомство с научной литературой по данной теме, концепция модернизации не всегда оказывается корректной в применении к исследованию феноменов российской истории и политической жизни. Более того, «миф модернизации» (Панарин А.С. Философия политики. М., 1996. С. 31) имеет в своем «активе» в основном критические, а не положительные оценки. Однако для настоящего исследования эту концепцию, взятую в качестве «рабочей схемы», можно признать достаточно функциональной и вполне приемлемой.
5. Соловьев Э.Г. О некоторых особенностях формирования консервативного идейного комплекса в России. К постановке проблемы // Проблемы общественно-политической мысли в зеркале новой российской политологии. М., 1994.
6. См.: Там же. С. 6–9.
7. Пантин И.К., Плимак Е.Г., Хорос В.Г. Революционная традиция в России. М., 1986. С. 15.
8. См.: Пантин И.К., Плимак Е.Г., Хорос В.Г. Революционная традиция в России. М., 1986. С. 28–32.
9. Об этом, напр., см: Омельченко О.А. Кодификация права в России в период абсолютной монархии. М., 1989. С. 33–34.
10. Творчество этих «лучших» представил М.А. Маслин в книге: «Русская идея» (М., 1992).
11. Нужно отметить, что трактовка «официальной народности» в историографии неоднозначна. Вокруг этой формулы ведутся споры, существуют различные точки зрения на этот вопрос, мы лишь их обозначим: 1) «теория официальной народности — правительственная идеология 30–50-х годов XIX в.» (Пыпин и подавляющее большинство историков); 2) оттенок 1-й — уваровская формула не имеет ни мировоззренческой глубины, ни идеологической искренности и не является философской системой: это не что иное, как сумма бюрократических предписаний. По мнению, например, С.М. Соловьева, уваровская теория была не более чем ловкой канцелярской штучкой — лживой, лицемерной и потому лишенной созидательной силы. «Уваров, — писал Соловьев, — придумал эти начала, то есть слова: православие, самодержавие и народность; православие будучи безбожником, не веруя в Христа даже по-протестантски; самодержавие — будучи либералом; народность — не прочтя в свою жизнь ни одной русской книги, писавши постоянно по-французски и по-немецки» (Соловьев С.М. Избранные труды. Записки. М., 1983. С. 267–268).
И 3-я точка зрения — это точка зрения прежде всего Н.И. Казакова, который считает, что «официальная народность» как идеология николаевского режима не что иное, как миф, легенда, созданная спустя 40 лет после уваровского циркуляра. «Спустя 40 лет» потому, что именно в 70-е годы либеральный историк Пыпин ввел в научный оборот понятие «официальная народность» (Казаков Н.И. Об одной идеологической формуле николаевской эпохи // Контекст–1989. Лит.-теорет. исслед. М., 1989. С. 5–9).
12. См.: Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII –– начало XIX столетия. СПб., 1992. С. 20–24.
13. Там же. С. 372–375.
14. См.: Никитенко А.В. Дневник: В 3 т. Т. 1. М., 1955. С. 174.
15. Подробнее об этом см.: Ширинянц А.А. Очерки истории социально-политической мысли России XIX в. М., 1993. С. 48–54.
16. Лунин М.С. Письма из Сибири. М., 1987. В качестве замечания: Лунин, посвятивший этой проблеме несколько писем и работ («Взгляд на русское Тайное общество» и «Разбор Донесения тайной следственной комиссии»), критически оценивает теоретические основы николаевского абсолютизма. Он приходит к выводу, что «три начала, составляющие настоящую систему цивилизации, разнородны и противоречащие в своих взаимных отношениях. Их можно заменить одним началом; меньше слов, больше дела» (Там же. С. 14).
17. Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии // Шпет Г.Г. Сочинения. М., 1989. С. 250; JahnF.L. Deutsches Volkstum. Leipzig; Wien (o. J.). S. 21. Далее говорится: «Сюда относится то общее, что присуще народу, его внутренняя сущность, его помыслы и жизнь, его способность к воспроизводству и продолжению рода. В результате во всем фольклоре господствует народный дух, народные чувства, любовь и ненависть, радость и печаль, переживания и поступки, лишения и приобретения, надежды и стремления, предчувствия и вера. Это сплачивает всех представителей народа, не лишая их свободы и самостоятельности, наоборот, укрепляя их связь с другими, со всеми членами прекрасно спаянной общины» (Там же).
18. Пушкин А.С. О народности в литературе // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 7. Л., 1978. С. 28.
19. Лотман Ю.М. Идея исторического развития в русской литературе XVIII –– начала XIX столетия // XVIII век. Сб. 13. Л., 1981. С. 85.
20. Там же. С. 89.
21. Сокулин П.Н. Из истории русского идеализма. Т.1. Ч. 1. М., 1913. С. 102.
22. См. подр.: Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого. Реф. сб. Вып. 1. М., 1991.
23. См.: Пивоваров Ю.С. Политическая культура пореформенной России. М., 1994. С. 109–111.
24. Киреевский И.В. Отрывки // Киреевский И.В. Избранные статьи. М., 1984. С. 276.
25. Герцен А.И. Концы и начала // Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 12. М., 1957. С. 114.
26. См.: Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа. М., 1997. С. 13.
27. Там же. С. 13–14.
28. См.: Лотман Ю.М. Эволюция мировоззрения Карамзина (1789–1803) // Лотман Ю.М. Карамзин. СПб., 1997. С. 313–315.
29. По интересному замечанию итальянского слависта В. Страда, письма Мелодора и Филалета –– «свидетельства перехода от одной формы разумности к другой: от эйфорического и уверенного в себе Разума к Разуму осмотрительному и неуверенному» (Страда В. В свете конца, в предвестии начала // В раздумьях о России (XIX век). М., 1996. С. 35).
30. Карамзин Н.М. Мнлодор к Филалету // Карамзин Н.М. Сочинения: В 2 т. Т. 2. Л., 1984. С. 179–180.
31. Герцен А.И. С того берега // Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 6. М., 1955. С. 12.
32. Велиал, Велиар, — в библейской мифологии демоническое существо, дух небытия, лжи и разрушения. Выступает как обольститель человека, совращающий его к преступлению (Мифологический словарь / Гл. ред. Е.М. Мелетинский. М. 1991. С. 120).
33. Соловьев Э.Г. О некоторых особенностях формирования консервативного идейного комплекса в России. К постановке проблемы // Проблемы общественно-политической мысли в зеркале новой российской политологии. М., 1994. С. 19.
34. Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 254.
35. Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 338.
36. Леонтович В.В. История либерализма в России. 1762–1914. М., 1995. С. 107.
37. Там же. С. 99–101.
38. Там же. С. 108.
39. Железняк Н.Н. К истории либерализма в России // Вестник Моск. ун-та. Серия 12: Социально-политические исследования. 1994. № 5. С. 86.
40. Егоров Б.Ф. Эволюция русского либерализма в XIX веке: от Карамзина до Чичерина // Из истории русской культуры. Т. 5 (XIX век). М., 1996. С. 483.
41. Бестужев-Рюмин К.Н. Биографии и характеристики. СПб., 1882. С. 206–297.
42. Карамзин Н.М. Наталья, боярская дочь // Карамзин Н.М. Записки старого московского жителя. М., 1988. С. 55.
43. Примером проявления подобного рода «охоты» к русскому чтению может служить автобиографическое свидетельство Ф.Н. Глинки, вспоминавшего, что в Кадетском корпусе начала 1800-х годов «из 1200 кадет редкий не повторял наизусть какой-нибудь страницы» из романтической повести Карамзина «Остров Борнгольм» (См.: Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. М., 1985.С. 248).
44. Белинский В.Г. Статьи о Пушкине. Статья вторая // Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 7. М., 1957. С. 139.
45. Карамзин Н.М. О новых благородных училищах, заводимых в России // Вестник Европы. 1802. № 8. С. 364.
46. Карамзин Н.М. Мудрое предложение одного ученого немца, сделанного им России // Вестник Европы. 1803. № 11. С. 190.
47. Карамзин Н.М. Об известности литературы нашей в чужих землях // Вестник Европы. 1803. № 15. С. 197.
48. Карамзин Н.М. О любви к отечеству и народной гордости // Карамзин Н.М. Сочинения: В 2 т. Т. 2. Л., 1984. С. 229.
49. Позиция «шишковистов» сводилась к незамысловатой формуле: «Всякое славянское слово хорошо лишь потому, что оно славянское». Полагая, что русский язык есть новый слог церковнославянского, адмирал-филолог негодовал по поводу таких вполне невинных слов, как «влияние», «оттенок», «трогательность» и т. п. «Что такое „развивать характер“? — возмущался он. — Похож ли этот бред на русский язык?» (Шишков А.С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка. СПб., 1803. С. 129). Сообразно с законами «русского слога» гораздо правильнее употреблять, например, вместо слова «героизм» — «добледушие» (Там же. С. 357), вместо выражения «трогательная сцена» — «жалкое зрелище» (Там же. С. 41). «Шишковисты» даже научные термины пытались оформить по старорусской модели. К примеру, «развитие понятий» в их интерпретации звучало как «прозябение понятий», «параллельные линии»