Тоталитаризм в полный рост - германский национал-социализм
10. Важнейшим "приводным ремнем" нацистского государства стала сфера просвещения и культуры. Вся она подчинялась невиданной ранее в Европе системе тотальной пропаганды, осуществлявшей важнейшую функцию тоталитарного государства - ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ТЕРРОР, который наряду с террором физическим является одним из якорей нового режима. Систему эту возглавляло министерство пропаганды и народного просвещения (!) во главе с Йозефом Геббельсом. Пропаганда, изначально приоритетная сфера интересов NSDAP, была ориентирована на массовую ментальность и имела целью после прихода массы поддержать таковую неизменной. То есть пропаганда стала еще одним, причем из основных, "приводных ремней". Она была навязчива, безоглядно лжива, направлена на инстинкты массы, а не на разум каждого человека. И, конечно, она дополнялась принуждением, которое меняло всю стилистику жизни немцев: в каждом доме обязательно должен был быть портрет фюрера, "Mein Kampf" и нацистский флаг, вместо приветствия немцы прославляли Гитлера, немец не мог не посещать пропагандистские митинги и собрания. Впрочем, это принуждение было вторичным, ибо система давала плоды: масса проявляла искренний энтузиазм в любви к великому фюреру и NSDAP.
Важной частью интеллектуального террора был террор информационный. Министерство Геббельса установило полный контроль над средствами массовой информации, наукой и искусством. Уже к апрелю 1933 года были закрыты все оппозиционные и независимые газеты, и главным органом печати стал "Фелькишер Беобахтер". Была проведена чистка библиотек от вражеских писателей - еврейских, коммунистических, пацифистских, космополитических. Газетам было запрещено писать о нищенстве (его в Германии нет), нельзя было давать объявления о найме прислуге в бездетные семьи (их тоже нет). Был запрещен репортаж о футбольном матче, проигранном сборной Германии (арийцы не могут проигрывать) и т.д.
О ситуации в системе просвещения лучше всего выразился сам Гитлер: "Моя педагогика тверда. Слабость должна быть изничтожена. В моих замках подрастет молодежь, которая ужаснет мир. Мне нужна молодежь, жаждущая насилия, власти, никого не боящаяся [кроме фюрера], страшная. Свободный прекрасный хищный зверь должен сверкать в ее глазах. Мне не нужен интеллект. Знания погубили бы мою молодежь". В умелых руках школа может стать страшным (быть может, самым страшным) оружием.
Политизация коснулась и науки. Причем, как и в СССР, этой политизации подверглись все стороны знания, а не только гуманитарные, что вполне естественно для идеократического режима. Ученые в любой области не столько занимались теперь наукой, сколько выполняли важную политическую задачу на научном фронте. Главным образом, задача эта сводилась к борьбе с врагами, а для этого - к разграничению "нашей" и "ненашей" науки. "Аризация" этой стороны человеческой жизни выразилась в появлении не только нацистской истории или философии, но и германской физики, арийской математики, нордической биологии. В борьбе на научном (а он являлся частью идеологического) фронте ученый должен был тщательно следить за тем, чтобы в его концепции и формулы не попали результаты вражеского влияния. Известен случай медика, который был репрессирован за то, что озаглавил свой труд так: "Моя борьба (!) с желудочным недугом".
И, разумеется, особой заботой ведомства Геббельса пользовалось искусство. За ним следили особенно строго уже потому, что сам Гитлер считал искусство своей вотчиной, будучи общепризнанным корифеем в архитектуре, живописи и литературе. Что, как и зачем писать, ваять, строить - определялось государством, и без его санкции не могло появиться ни одно произведение искусства. Искусство, особенно - массовое искусство, было, безусловно, одним из мощнейших средств политизации населения ("Из всех искусств для нас важнейшим является кино". Ленин). Поэтому литература, живопись, архитектура, скульптура, музыка и т.д. имели прежде всего цель пропагандистскую, перестав быть собственно искусством. Темы исчерпывались стандартным набором: Гитлер в разных видах, героическое прошлое и настоящее NSDAP, нордический человек (как родной брат-близнец похожий на советского рабочего с плакатов агитпропа), исторические (чаще всего, батальные) сцены из прусско-германской и древнеримской истории. Строго определена была и форма, каноны не допускали никаких отклонений. Все "вырождающееся" искусство подлежало искоренению. Банальностью стало уже цитирование великой фразы председателя имперской палаты по делам литературы Ганса Йоста: "Когда я слышу слово "культура", моя рука тянется к пистолету". Культурный фронт занял таким образом достойное место среди других фронтов великой Германии. ("Германское искусство будет героическим, проникнутым стальной романтикой, чуждым всякой сентиментальности, национальным и патетическим." Геббельс).
11. Огромное значение для любого тоталитарного государства имеет ФИЗИЧЕСКИЙ ТЕРРОР, система массовых репрессий, которая наряду с террором интеллектуальным является якорем нового режима. Энтузиастическое преклонение перед вождем и его партией и любовь к ним дополняется страхом, который еще более прочными узами связывает население и власть. Террор, кроме того, является одним из средств политизации, ибо для поддержания в активном состоянии массовой ментальности следует этой массе постоянно указывать на злобного и опасного врага, с которым борется вождь, рассчитывая при этом на поддержку и помощь каждого. Таким врагом мог быть кто угодно: евреи, коммунисты, демократы, цыгане, наконец, враги, обманом пробравшиеся в руководство партии (те же Рем или Штрассер).
Система террора в Германии сложилась довольно быстро, ибо планировалась заранее с учетом положительного советского и не слишком положительного итальянского опыта. Вначале, основу репрессивных органов составляли SA ("Внутренние политические оппоненты исчезли не по каким-то никому не известным тайным причинам. Нет, они исчезли потому, что наше движение располагало самым сильным оружием в стране... - отрядами SA." Геббельс).
Но после Ночи длинных ножей, когда SA потеряли вместе со своим руководством и значительную роль в государстве, став рядовым "приводным ремнем", основная роль в репрессивной деятельности перешла к SS.
Этот костяк системы террора был хорошо отлаженным, надежным и работающим без перебоев аппаратом, разветвленным и строго централизованном, подчиненным рейхсфюреру SS и начальнику полиции Генриху Гиммлеру. Этот аппарат включал в себя, во-первых, войска SS, личную гвардию Гитлера, призванную охранять его и других фюреров, а также заключенных в концентрационных лагерях. Но главным орудием террора было Главное имперское ведомство безопасности (RSHA), секретная и весьма разветвленная организация, включавшая службу безопасности SD, уголовную полицию, организационно-хозяйственный отдел (курирующий концлагеря), идеологический отдел, разведку и государственную тайную полицию, более известную под аббревиатурой GeStaPo.
Символом нацистского режима стало словосочетание "концентрационный лагерь". В отличие от советских лагерей, многие германские совершенно официально были и назывались лагерями уничтожения. Евреям, цыганам, коммунистам, либералам, католикам (Церковь оказалось невозможно превратить в "приводной ремень", а как независимая от партии организация, руководящая душами людей, она была опасна) нечего было делать в трудовых лагерях, "выродки" не подлежали перевоспитанию, их следовало безжалостно уничтожать.
Что же касается обычной системы судопроизводства, то она фактически умерла, включившись в карательный аппарат рейха. Судебные процессы проходили при закрытых дверях, если вообще проходили. Суды перестали быть независимыми, исчез институт присяжных. Забыта была и презумпция невиновности, место принципа "ни одного наказания без закона" занял принцип "ни одного проступка без наказания".
Террор не исчерпывал круг деятельности SS. Видимо, помня об опыте Феликса Эдмундовича Дзержинского, SS занималось детьми, правда не беспризорными, а прижитыми эсэсовцами на стороне: такие сексуальные связи всячески поощрялись, ибо повышали чистоту арийской крови в стране.
12. Важнейшее место в пропаганде и практике нацизма занял милитаризм. Успешная борьба с внутренним врагом не могла быть бесконечной. На очереди был враг внешний в лице коммунистического СССР и плутократического Запада. Расовая теория предполагала последовательно: вооружение и максимальное усиление Германии перед внешними врагами, разрыв Версальского договора и восстановление Германии как великой державы, завоевание жизненного пространства для немцев за счет окружающих неполноценных народов и, наконец, полное подчинение (или уничтожение) этих народов. Тогда арийцы смогут занять то место, на которое имеют право как единственные носители цивилизации, место мирового гегемона. Конечно, такие грандиозные планы мирового господства могут быть осуществлены только войной. Но эта война, последняя в непрерывной череде расовых битв (которые и движут вперед историю), положит начало истинному пацифизму, ибо воевать уже будет некому ("Тот, кто искренне добивается победы пацифизма, должен всеми силами содействовать завоеванию мира немцами." Гитлер). План этой последней и решительной битвы был готов заранее: вначале предполагалось уничтожить Францию, вечного врага отечества, затем - покорить СССР и завоевать жизненное пространство на востоке, и, наконец, разгромить Англию, захватив попутно ее колонии. Тогда мировое господство будет обеспечено.
Уже в октябре 1933 года Германия вышла из Лиги Наций.
Сразу в обход договоров началось перевооружение армии. Танки, самолеты, пушки, корабли строились не только за рубежом (кстати, частично - в СССР), но все более нагло - в самой Германии.
В марте 1935 года специальным законом вместо ограниченного Версалем рейхсвера была создана новая, массовая армия на основе всеобщей воинской повинности - вермахт. Это было уже прямое нарушение Версальских деклараций.
А 7 марта 1936 года Версальский договор был окончательно втоптан в весеннюю грязь сапогом германского солдата, марширующего по демилитаризованной Рейнской зоне.
Мир неудержимо катился к потрясению, в очередной раз изменившему его лицо - ко Второй мировой войне.
Сходства между советским и нацистским режимами, замеченные еще в годы Второй мировой войны, представляются очевидными, несмотря на враждебность Гитлера и Сталина в войне. Эти сходства позволяют сделать вывод об общем характере обществ СССР и Германии этого времени. Такой характер и определяется соловом "тоталитаризм", сущности которого и будет посвящена следующая лекция.
P.S. Гитлер - гаулейтеру Раушнингу:
"Мои противники смотрели на меня с презрением. Они с завистью задавали себе вопрос: как этому человеку удается добиться успеха у толпы? Социалисты, коммунисты считали, что массы являются их монополией. Они владели залами собраний? были хозяевами улиц. И вдруг приходит человек, и сразу зарождается большое народное движение. Что это - дело случая или ошибка масс? Да простят меня эти господа, но они заблуждаются. Мы тоже чего-то стоили, мы и наши усилия и методы.
Отсутствие критического мышления у массы, без сомнения, - одно из объяснений, но не в том смысле, как его понимают наши марксисты и наши отупевшие реакционеры. У массы свои органы критики. Только они функционируют не так, как у отдельного индивидуума. Масса, как животное, подчиняется своим инстинктам. Для нее логика и рассуждения не имеют значения. Если мне удалось создать самое крупное национальное движение всех времен, то это потому, что я никогда не действовал в противоречии с психологией толпы, никогда не дразнил чувствительность масс. Может, эта чувствительность и примитивна, но она имеет постоянный, неизменный характер природной силы. Если масса пережила что-нибудь неприятное, вроде хлебных карточек или инфляции, она не может это забыть. У массы весьма упрощенный мыслительный и чувственный аппарат. Все, чего она не может понять, пугает ее. Лишь учитывая естественные законы, я смог овладеть ею. Меня обвинили в том, что я довожу массу до фанатизма, возбуждаю ее. Знатоки-психологи советуют нам успокаивать массу, держать ее в состоянии сонного равнодушия. Нет, господа, нужно именно обратное. Я могу руководить массой, только когда она находится в состоянии фанатизма. Апатичная масса - самая большая опасность для любой политики. Апатия - это защитное средство массы, ее временное убежище, это дремлющие силы, которые взорвутся внезапно неожиданной реакцией. Тот государственный деятель, который не принимает быстрых мер, видя, что масса становится равнодушной, заслуживает государственного суда...
Я доводил массу до фанатизма, чтобы сделать из нее инструмент своей политики. Я разбудил массу. Я заставил ее подняться над собой, дал смысл ее активности. Меня осуждают, говорят, что я поощряю самые низменные страсти массы. Это не совсем так. Когда я обращаюсь к массе с разумными аргументами, она не понимает меня, стоит только затронуть ее чувства - она сразу начинает воспринимать лозунги, которые я выдвигаю. На массовом собрании нет места мысли. А так как мне нужна именно такая среда, ибо только на нее мои речи имеют прочное воздействие, я собираю как можно больше разных слушателей и заставляю их, хотят они того или не хотят, смешаться в единую массу: интеллигенты, мещане, а также рабочие. Я размешиваю народ и не общаюсь с ним, пока он не превратится в массу.
У меня есть внутреннее убеждение, что в искусстве влиять на массы никто не может соперничать со мной, даже Геббельс. То, чего можно добиться расчетом и хитростью, сфера Геббельса. Но подлинная власть над толпой есть нечто, чему нельзя научиться. И заметьте, чем многочисленнее масса, тем легче ею владеть. Чем богаче смесь человеческих элементов - крестьян, рабочих, чиновников, тем более безличный характер приобретает получаемое тесто. И ничего не получается из ограниченных собраний культурных людей, представителей профессиональных организаций и т.п.: то, в чем вы сегодня их убедите путем логических объяснений, завтра будет разрушено с помощью диаметрально противоположных доказательств. А то, что вы скажете народу, когда он представляет собой массу, когда пребывает в состоянии восприимчивости и фанатичной преданности, запечатлевается и остается как гипнотическое внушение; оно устоит перед любыми разумными доводами. Но будьте внимательны: точно так же, как есть индивидуальные неврозы, к которым врач не смеет подступиться, есть и у массы свои больные места, их нельзя раздражать. К числу этих табу нужно отнести все, что связано с инфляцией и хлебными карточками. Я могу потребовать от массы гораздо более тяжких жертв, но должен в то же время внушить эмоции, которые позволяют ей перенести эти лишения."