Xreferat.com » Рефераты по истории » Терроризм в истории политической мысли России

Терроризм в истории политической мысли России

Чернов противопоставлял эсеровский терроризм народовольческому. Он предостерегал от ошибок «Народной воли», чьи лидеры, оторвавшись от массового движения, в конце концов «затерроризировались».

По представлениям же В.М. Чернова, терроризм был эффективен лишь при взаимодействии с другими формами борьбы. Он писал: «Отнюдь не заменить, а лишь дополнить и усилить хотим мы массовую борьбу смелыми ударами боевого авангарда, попадающими в самое сердце вражеского лагеря». На упреки социал-демократов об отказе эсеров от работы в массах В.М. Чернов отвечал: «Отнюдь не заменить, а лишь дополнить и усилить хотим мы массовую борьбу смелыми ударами боевого авангарда, попадающими в самое сердце вражеского лагеря».

Терроризм рассматривался В.М. Черновым, прежде всего, как средство самообороны общества от произвола властей. В статье прослеживалась динамика роста правительственных репрессий, что и предполагало организацию соответствующего отпора террористическими методами.

Другая функция революционного теракта, согласно В.М. Чернову, заключалась в оказании агитационного воздействия на массы. Убийство министра внутренних дел он оценивал как наиболее эффективный пропагандистский шаг. Резонанс от совершения теракта был на порядок выше, чем от длительной словесной агитации. «Если обвинительный акт Сипягину, -писал В.М. Чернов, - в обычное время был бы прочитан тысячами людей, то после террористического акта он будет прочитан десятками тысяч, а стоустая молва распространит его влияние на сотни тысяч, на миллионы».

Определенный скепсис В.М. Чернова в отношении дезорганизующей функции терроризма отмечал О.В. Будницкий. Черновский скептицизм проистекал, очевидно, из характера общественного восприятия последствий важнейших терактов для определения государственного курса страны. На место убитого народовольцами царя-реформатора Александра II пришел реакционер Александр III, а ликвидированного эсерами Д.С. Сипягина сменил В.К. Плеве, который, по всеобщему признанию оппозиции, был гораздо хуже. Впоследствии В.М. Чернов подчеркивал, что допускал дезор-ганиционное воздействие терактов на правительство только при совокупности благоприятных условий. Лишь при ситуации, когда самодержавный режим «окружает огненное кольцо волнений, демонстраций, сопротивлений властям, бунтов, - тогда метко направленные удары, неожиданно сваливающие с ног наиболее ревностных и энергичных столпов реакции, безусловно, способны внести в ряды правительственных слуг расстройство и смятение».

Дальнейшее осмысление В.М. Черновым истории российского терроризма предпринимается в статье «Террор и массовое движение», вызванной новым эсеровским терактом, на этот раз убийством в мае 1903 г. членом Боевой организации ПСР Е. Дулебовым уфимского губернатора Н.М. Богдановича. Автор был вынужден сосредоточиться на опровержении искровской критики терроризма. Он еще раз подтвердил эсеровскую позицию, «что террористические акты должны иметь возможно более тесную связь с массовым движением, опираться на нужды этого движения и дополнять его и, в свою очередь, давать толчок проявлениям массовой борьбы, возбуждая революционное настроение в массах». Именно в отсутствии поддержки в массовом рабочем движении видел В.М. Чернов историческую обреченность террористов «Народной воли». У социалистов-революционеров, полагал он, такая поддержка «теперь уже есть и растет с каждым днем». Террористическая организация, по оценке В.М. Чернова, есть не более чем один из отрядов общей революционной армии, отличающийся лишь определенным родом оружия и выполняющей такую же важную функцию, как и другие отряды, к примеру транспортная и типографская группы.

Главным аргументом В.М. Чернова в полемике с «искровцами» являлось указание на необходимость отпора произволу «царских опричников». Такой отпор применяется, например, при расстреле войсками рабочей демонстрации. Поэтому убийство Н.М. Богдановача, по приказу которого солдаты стреляли в Златоусте в бастовавших рабочих, выглядело в глазах В.М.

Чернова вполне оправданно. Террористический акт против уфимского губернатора, предсказывал эсеровский теоретик, «будет понят борющимся пролетариатом и, отвечая осознанной им психологической необходимости дать отпор врагу, он поднимет революционную энергию рабочей массы».

Среди эсеровских теоретиков В.М. Чернов одним из последних продолжал отстаивать принципы террористической тактики. На состоявшемся в мае 1909 г. V Совете партии он представил в защиту терроризма едва ли не все аргументы его сторонников, в том числе и ряд исторических доводов. Именно благодаря громким терактам, утверждал В.М. Чернов, партия социалистов-революционеров преобразовалась в массовую организацию. При вступлении эсеров в 1902 г. на террористическую стезю в стране наблюдалось общественное затишье. Но, организуя покушение на Д.С. Си-пягина, террористы верили в возможность преобразовать «потенциальную» революционную энергию масс в «кинетическую». «Партия вступила на террористический путь, и,- заключал В.М. Чернов, - в настоящее время мы вправе сказать, что эта вера, это убеждение - оправдались».

В качестве примера агитационного воздействия терактов В.М. Чернов приводил убийство в течение декабря 1906 г. во время избирательной компании по выборам в Государственную Думу военного прокурора В.П. Павлова, петербургского градоначальника В.Ф. Лауница, графа А.П. Игнатьева и руководителя одной из локальных карательных экспедиций Литвинова. По его оценке, эти деяния пробудили политическую активность избирателей, предопределив соответствующие результаты голосования. Если эсеры, как следовало из выступления В.М. Чернова, сознательно организовывали убийства «под выборы», то такой способ ведения избирательной кампании следует признать беспрецедентным в мировой исторической практике.

Судя по всему, определенное влияние на формирование представлений В.М. Чернова о терроризме оказал основоположник Боевой организации эсеров Г.А. Гершуни. Статья «Террористический элемент в нашей программе» создавалась им при активном участии последнего. По свидетельству В.М. Чернова, часто цитировавшаяся фраза социал-демократии «мы протягивали свою левую руку, потому что правая держит меч» принадлежала именно Г.А. Гершуни.

Значительное место вопросам отношения эсеров к террору было уделено в одной из первых работ, непосредственно посвященных истории ПСР, - «Из прошлого партии социалистов-революционеров», опубликованной в 1907 г. в историко-революционном журнале «Былое». Ее автор А.А. Аргунов подчеркивал, что лейтмотивом формирования партии являлись жаркие споры о террористической тактике и о преемстве ПСР по отношению к «Народной воле».

По проблемам истории революционного террора счел нужным высказаться и один из организаторов ПСР М.Р. Гоц. Не случайно в заглавие его работы были вынесены лишь даты 1881-1901 гг. «Титаническая борьба конца 70-х годов, достигшая кульминационной почки 1-го марта, - писал М.Р. Гоц, - может до сих пор дать нам полезные указания, которые, в связи с уроками нашего современного революционного опыта, помогут, наконец, русским социалистам выйти на широкую дорогу решительной борьбы с самодержавием во имя интересов трудящегося большинства».

В отличие от большинства других адептов террористической тактики, он указывал, что наследие «Народной воли» не исчерпывается терроризмом. Наряду с терактами народовольцы с успехом осуществляли и другую революционную работу. Поэтому М.Р. Гоц предостерегал против абсолютизации какого-либо одного из направлений деятельности народовольцев.

В дискуссию с В.М. Черновым по принципиальным вопросам революционного терроризма вступил на V Совете партии некий делегат, настоящая фамилия которого оказалась сокрыта за псевдонимом Северский. Оппонент даже ссылался на авторитет психиатра В.М. Бехтерева, исследовавшего эффект привыкания к сильным ощущениям и связанное с этим притупление страха перед смертью. Пребывая много лет под дамокловым мечом террора, представители высшей власти стали постепенно привыкать к опасности. Ввиду этого, полагал Северский, запугать терактами их не удастся. Ссылку В.М. Чернова на успешный в агитационном отношении опыт террористической кампании 1902-1905 гг. он подверг критике с методологических позиций. Главный его аргумент заключался в утверждении о неповторяемости истории. То, что удалось осуществить однажды, не повторится второй раз. Впрочем, Северский вовсе не отвергал терроризм как метод ведения борьбы. Он лишь считал необходимым объявлять «антракты». Террору «несдержанного рефлекса», каким ему представлялась предшествующая деятельность эсеровской БО, Северский противопоставлял «террор расчетливый, холодно-расчетливый, начинающий органические движения и тесно связанный с ними, террор сосредоточенно-вдумчивый».

Ряд вопросов истории российского терроризма затрагивали во время дискуссии на V Совете партии и другие ораторы. Так, И.А. Рубанович указывал, что во «времена Плеве» теракты оправдывались двумя основными аргументами соответственно юридического и морального плана: во-первых, необходимостью дать отпор правительственному произволу, во-вторых, мотивом осуществления возмездия и правосудия. Однако в контексте наступления эпохи борьбы классов индивидуальный террор, полагал оратор, теряет свою актуальность. Вместе с тем И.А. Рубанович говорил о временном торжестве реакции, поражении народа. Он даже угрожал реакционным классам: «Есть одна затаенная мысль: накопить силу, чтобы одолеть реакцию и, кто знает, может быть, отплатить ей теми же жестокостями, но не индивидуальными, а массовыми». Оратор, очевидно, не замечал, что тезис о торжестве реакции вступает в противоречие с утверждением о наступлении принципиально новой эпохи по сравнению с «временами Плеве», когда вместо террористических групп в борьбу вступают целые классы.

Другой упрек И.А. Рубановича был направлен против кавалергардской психологии террористов. Она, по его мнению, стала следствием оторванности их от общепартийной работы, чрезмерной специализации.

Одним из первых в самой революционной среде на тенденцию перерождения терроризма в хулиганство обратил внимание Б.Г. Билит, публиковавшийся под псевдонимом Борисов. Его как бывшего члена народовольческого кружка «парижских бомбистов» и заведующего эсеровскими мастерскими по производству взрывчатых веществ во Франции и Швейцарии нельзя было заподозрить в трусости. Для иллюстрации своих идей он привлекает особенно яркий, в силу региональных особенностей, материал. Автор представил палитру перманентного насилия над местным населением различного рода революционных банд, выступавших под наименованиями анархистов-коммунистов, анархистов-индивидуалистов, интернациональных летучих боевых отрядов, армавирского комитета, комитета-бюро и т.п. Их социальную основу составляли люмпенизированные слои населения, маргинальные личности. Однако, как с прискорбием сообщал Б.Г. Билит, в эти хулиганские группировки входило немало бывших эсеров и социал-демократов, которые чаще всего и возглавляли псевдореволюционные предприятия. Под революционными лозунгами осуществлялись тривиальные вымогательства и грабежи. Оппонируя на V Совете партии В.М. Чернову, Б.Г. Билит утверждал, что революционный терроризм был скомпрометирован его массовостью, т.е. как раз тем, к чему призывал ведущий эсеровский теоретик. «Возбуждающий» эффект от совершения терактов, полагал он, ввиду их повседневности также сомнителен. «Громом -теперь никого не удивишь, - констатировал Б.Г. Билит». Да и романтический ореол революционного теракта при ситуации, когда он совершался ради 50 копеек, по его мнению, был существенно развенчан.

Для историографии революционного движения в России в целом была характерна этизация вопроса о политическом терроризме. Его историческая правомочность зачастую рассматривалась через призму проблемы нравственности. В.М. Чернов, к примеру, пытался разрешить ее, апеллируя к библейскому тезису «не человек для субботы, а суббота для человека». При осуществлении революций, указывал он, количество жертв гораздо больше, нежели при проведении терактов. Неужели, вопрошал он, жизнь тысяч крестьян и рабочих, переодетых в солдатские шинели и мобилизованных на защиту самодержавного режима «с нравственной точки зрения менее священна, чем жизнь таких зверей в образе человеческом, как Сипягины, Клейгельсы и Плеве?». Вообще, при всех различных вариациях нравственной реабилитации террористов так или иначе апробировался все тот же тривиальный тезис об оправдании высокой целью средств ее достижения.

Однако в историографии российского революционного движения имелось и направление эстетизации терроризма. Оно было, в частности, представлено рядом публикаций на страницах газеты крайнего левого течения в ПСР «Революционная мысль». Терроризм обосновывался не стремлением к социальной справедливости, а неким демиургическим порывом террористов. Так, редактор «Революционной мысли» В.К. Агафонов, выступавший под литературным псевдонимом Сиверский, в характерном для газеты афористическом стиле вещал: «В руках русских революционеров судьбы России... Только героические акты, только предсмертная песнь борцов за бессмертные идеалы может поднять передовые отряды масс и вдохновить их на бой. Эти грозные мстители - прообраз грядущего нового человека. Для них "я хочу" сливается с "я творю". Проявление "я" -есть творчество новой ценности. И в этом творчестве "я" сливается с миром. Во имя утверждения такой ценности герой жертвует своей жизнью». Даже если судить по процитированному фрагменту, будет очевидным влияние на воззрения автора философии Ницше и Шопенгауэра. Недоразумением можно считать негативную оценку В.К. Агафоновым творчества В. Ропшина. Редактор «Революционной мысли» даже сравнивал выведенного в «Коне бледном» савинковского персонажа Жоржа с Азефом. «К русскому терроризму, - негодовал он, - прикоснулись и пресмыкающийся Азеф, и гарцующий «Конь бледный». Удар копытом может быть иногда опаснее змеиного жала. Азев - шпион, он вожделенец по натуре и по профессии. Жорж - террорист. И у террориста оказалась почти та же психика, что и у вожделенца-шпиона!.. Если среди русских террористов действительно находятся Жоржи, то погиб террор и погибла русская революция» Между тем эстетствующий террорист Б.В. Савинков в мировоззренческом плане был наиболее близок именно к «Революционной мысли».

Историографический по существу характер имели дискуссия вокруг литературных произведений В. Ропшина (одного из лидеров Боевой организации эсеров Б.В. Савинкова). Многочисленные рецензенты и оппоненты дискутировали не об особенностях художественного стиля автора, а о соотношении литературных персонажей с реальным историческим обликом революционного террориста.

Среди авторов, представлявших революционную семиосферу, утвердился взгляд на Б.В. Савинкова как на «оплевывателя революции». Так, A.M. Горький называл автора «Коня бледного» «палачом, не чуждым лиризма и зараженным карамазовской болезнью». В письме к А.В. Амфитеатрову он предрекал, что начавшаяся в эсеровских «Заветах» публикация романа В. Ропшина «То, чего не было» «даст очень солидный материал гасителям духа и тем, кто любит плясать на могилах». Однако респондент отказывался поверить в диссидентскую сущность авангарда революционного движения. Он предпочитал трактовать произведение В. Ропшина как антинигилистический роман. В его понимании Б.В. Савинков выступал наследником литературной традиции Н.С. Лескова, В.В. Крестовского и В.П. Клюшникова.


Максималисты


Теоретики максимализма не были склонны отделять, а тем более противопоставлять, индивидуальный террор и прочие насильственные формы революционной борьбы. Именно максималисты теоретически и практически обосновали возможность массовых террористических операций. Все виды террора - «центральный», местный массовый «экономический», аграрный годились, с их точки зрения, для дезорганизации правительственного аппарата самодержавия. Террор перестал быть исключительно индивидуальным. «Революционная тактика, - декларировалось со страниц максималистского издания «Воля труда», - чтобы при всяких условиях, во всякие времена развивать максимум боевой энергии... и считать целесообразным всякое действие, ведущее к дезорганизации современного строя». Правда, при этом максималисты ни под каким видом не принимали парламентские формы. Одна из задач террора виделась ими в «выталкивании» революции из «думского тупика». Идеи развития терроризма соотносились у максималистов с народническим пониманием факторов исторического процесса. В качестве локомотива истории они, в отличие от марксистов, определяли не классовую борьбу, а деятельность творческого меньшинства. «История, - рассуждал легендарный лидер максималистов М.И. Соколов («Каин», «Медведь»), - идет по равнодействующей: чем левее отклонимся мы, тем левее направится и равнодействующая сложного параллелограмма сил истории. Мы хотим дать колесу истории максимальный размах.... Пусть немедленная социализация фабрик и заводов неосуществима как прочное завоевание, пусть это будет лишь минутный захват -один миг реальной власти пролетариата приблизит его будущую власть на многие годы. Идея должна воплотиться хоть на мгновение - она даст росток, из которого разовьется дерево социализма». Комментируя противоречия соколовских воззрений, исследователь истории максималистских организаций Д.Б. Павлов писал: «Как видим, в угоду немедленному «боевиз-му» лидер максималистов был готов попрать даже основополагающие идеи максималистской теории».

Максималистам принадлежит видное место в истории мирового терроризма. Традиционную дихотомию «индивидуальный террор» - «массовая работа» они разрешали посредством апологетики «массового терроризма».

Палитра максималистских террористических акций восстанавливалась, по сути, в первом историческом труде, посвященном максимализму, мемуарах одного из лидеров движения Г.А. Нестроева. Вот, к примеру, характеристика деятельности максималисткой боевой дружины под командованием Н.Е. Любомудрова, данная им уже в другой брошюре: «Любомудров, -... прибегал к экспроприации..., потому что это была вся его тактика... Николай (Любомудров) был за все виды экспроприации капиталов как средства классовой борьбы». Наряду с прочими сведениями ГА. Нестроев сообщал, в частности, об источниках финансирования максималистского терроризма. Помимо экспроприированных средств, деньги на теракты предоставляла либеральная оппозиция.

Анархисты


Российский политический анархизм представлял собой модернизированное развитие нигилистического направления общественной мысли XIX века. Смысл анархистской идеологии, согласно А. Гейфман, сводился к следующему: «Полностью уничтожить существующий порядок вещей, все законы и суды, религию и церковь, частную собственность и владельцев этой собственности, все традиции и обычаи и их сторонников - таковы были цели российских анархистов. Свою главную задачу они видели в полном освобождении человека от всех искусственных ограничений до полной независимости и от Бога, и от дьявола. Средством достижения этого должна была быть социальная революция, понимаемая анархистами как любое революционное выступление - будь то террор, экспроприация или уничтожение государственных учреждений, - направленное на расшатывание самих основ современного общественного устройства».

Индикатором определения истинного анархиста служило его отношение к терроризму. «Только враги народа могут быть врагами террора!» -декларировалось в анархистском издании «Хлеб и воля». «В демократический парламент, как и в Зимний дворец и во всякое полицейско-государственное учреждение, - учили наиболее радикальные из анархистов, - революционер-рабочий может явиться только... с бомбой!». И это не было лишь литературным эпатажем. Значительно уступая в численном отношении эсерам и социал-демократам, анархисты совершили значительно больше террористических актов. А. Гейфман полагает, что «на совести анархистов находилось подавляющее большинство жертв террористической кампании 1901-1916 гг.».

По мнению У. Лакера, с которым солидаризировалась в его оценках А. Гейфман, анархисты, несмотря на широкий резонанс организуемых ими терактов, не внесли ничего принципиально нового в арсенал террористической идеологии. Примат действия нивелировал саму теорию. Ввиду презрения анархистов к любому идеологическому схематизму глубокого исторического осмысления революционного терроризма с их стороны не предпринималось. Даже П.А. Кропоткин не посвятил ни одной из своих статей анализу терроризма. М.И. Гольдсмит объясняла этот факт кропоткинскими симпатиями к людям, совершающим опасное дело, пусть даже не соответствующее его теоретическим воззрениям". Оценка П.А. Кропоткина У. Лакером в качестве основателя одного из течений в современном терроризме является сильным преувеличением.

Один из первых исследователей российского анархистского движения Д. Галеви дифференцировал фанатический анархизм М.А. Бакунина и лирический анархизм П.А Кропоткина. «Террористы, - по мнению историка, - придерживаются бакунистской традиции, теоретики следуют по большей части за Кропоткиным».

Несмотря на отсутствие специальных статей, у П.А. Кропоткина имеется множество высказываний в работах общего порядка, воспоминаниях и письмах, позволяющих утверждать, что терроризм им никогда не отрицался. Он лишь критиковал социальную ограниченность народовольческого и эсеровского террора, его оторванность от массового движения. Теракты, по его мнению, должны были быть дополнены агитацией в народе. Не устраивала П.А. Кропоткина и исключительно политическая направленность народовольческого терроризма, тогда как, полагал он, низвергнуть существующий строй возможно, ведя социально-экономическую борьбу. Таким образом, речь велась не о свертывании террора, а о расширении его рамок, корреляции с восстаниями крестьян против помещиков. При этом П.А. Кропоткину были более симпатичны террористы-одиночки, чем террористические организации. Неприязнь его к Боевой организации эсеров, вспоминает М.И. Гольдсмит, проистекала из того обстоятельства, что в ней имелись вожди, которые сами не шли на теракты, а подбирали для них исполнителей.

«Эксцитативную» функцию терактов П.А. Кропоткин признавал. Особенно им подчеркивалось, что террористическая эпопея способствовала расшатыванию в народе царистского культа. «Конечно, - писал он по поводу цареубийства 1 марта 1881 г., - нечего надеяться, что Александр III изменит политику своего отца... Значение события 1 марта важно не с этой точки зрения. Событие на Екатерининском канале имеет для нас большое значение прежде всего потому, что это событие нанесло смертельный удар самодержавию. Престиж «помазанника Божия» потускнел перед простой жестянкой с нитроглицерином. Теперь цари будут знать, что нельзя безнаказанно попирать народные права. С другой стороны, сами угнетаемые научатся теперь защищаться... Как бы то ни было, первый удар, и удар сокрушительный, нанесен русскому самодержавию. Разрушение царизма началось, и никто не сможет сказать, когда и где это разрушение остановится...». Ряд успешных терактов подорвал, по его мнению, и авторитет жандармской системы. Покушением СМ. Кравчинского, писал П.А. Кропоткин, «объявлялась война одной из главных опор государственной политики в России - всемогущей тайной государственной полиции, стоявшей выше всех законных властей и бесконтрольно державшей в своих руках судьбы интеллигенции в России... удавшееся покушение на шефа жандармов имело, в свое время, такое же решительное влияние на ход событий в России в революционном направлении - какое имело недавнее нападение на министра внутренних дел Плеве. Оно подрезало на несколько лет силу государственной полиции и подсекло, на время, опиравшийся на него государственный строй». Впрочем, воспоминания людей, близко знавших революционного князя, свидетельствуют об его избирательном, а иногда и противоречивом отношении и террористическим актом. Он мог защищать террористическую деятельность Л.Л. Равашоля во Франции и осуждать аналогичные акции в России. Им категорически осуждались экспроприации, которые, по его оценке, подрывали нравственное обаяние революции.

Кропоткинские симпатии к терроризму превратились в апологетику при изложении истории революционного движения его учеником, лидером движения «хлебовольцев» Г.И. Гогелия. Революционные террористические акты имели, по его мнению, троякий смысл: «как мщение, как пропаганда и как "изъятие из обращения" особенно жестоких и «талантливых» представителей реакции». Правда, Г.И. Гогелия апеллировал в большей степени не к российскому, а западноевропейскому опыту террористической борьбы. Но и применительно к истории России терроризм преподносился в качестве столбовой дороги освободительного движения. С точки зрения Г.И. Гогелия, именно теракты лежали в основе всех прогрессивных достижений. Даже отмена крепостного права в России являлась, согласно его интерпретации, следствием «аграрного террора». «Без выстрелов, без ударов ножа, без помощи традиционной крестьянской косы мы и теперь еще гнули бы наши спины под игом средневекового рабства», - резюмировал Г.И. Гогеелия свои рассуждения.

Показательно, что большинство теоретиков применения террористической тактики в революционной историографии не были склонны абсолютизировать терроризм в качестве универсального метода борьбы в истории. Его применение оправдывалось специфическими условиями самодержавной России. В цивилизованных странах Запада террористическая тактика, по их представлениям, теряла свою актуальность. Таким образом, адепты терроризма несколько отходили от доминировавшей в левой историографии монистической интерпретации исторического процесса. Да и сама вера в успех деятельности террористических групп противоречила представлениям об объективном характере истории.

Социал-демократы


Мысль о том, что обращение революционеров к терроризму было связано с провалом их пропагандистской деятельности высказывалась еще в дореволюционный период. В. Веножинский писал о терроризме как о единственном остававшемся способе радикалов революционизировать общество после безуспешных попыток добиться этого путем агитации.

В историографии социал-демократического направления проявления революционного терроризма оценивались не столь однозначно негативно.

Антитеррористические воззрения были приписаны вождям социал-демократического лагеря их эпигонами.

Известно, что социал-демократия, принимавшая активное участие в подготовке и осуществлении в России актов революционного террора, имела собственные боевые отряды. А. Гейфман усматривала в этих фактах расхождение теории и практической политики партийного руководства, а соответственно и его лицемерие. Согласно ее мнению, социал-демократы осуждали терроризм главным образом для компрометации эсеров, но сами прибегали к нему при всяком удобном случае. Более взвешенной представляется позиция О.В. Будницкого, рассматривавшего формирование социал-демократической позиции в отношении к терроризму как сложный исторический процесс развития общественной мысли. Действительно, оперируя фактами совершения терактов представителями социал-демократических групп, либо, вслед за А. Гейфман, следует признать лицемерие марксистских теоретиков, либо констатировать, что терроризм вовсе не казался им абсолютно неприемлемой тактикой.

Сам по себе терроризм не противоречит марксистской интерпретации истории. Пацифизация марксистской историографии велась с позиций европейского социал-демократизма XX в., когда возникла потребность обосновать ее несовместимость с деятельностью ультралевых террористических организаций. В действительности основоположники марксизма рассматривали терроризм в качестве составной части объективного исторического процесса борьбы классов. Они отзывались, в частности, о народовольческом терроре как о «исторически неизбежном способе действия, по поводу которого так же мало следует морализировать - за и против, как по поводу землетрясения на Хиосе». Парадокс заключался в том, что первоначально классики марксизма среди революционных организаций в России отдавали явное предпочтение народовольцам перед их же собственными последователями «чернопередельцами». Ф. Энгельс писал В.И. Засулич в 1885 г., т.е. уже после разгрома «Народной воли», о специфических российских условиях, предполагающих возможность осуществления революции «горсточкой людей». Суждения о революционном терроризме у классиков марксизма были вполне определенными: «Политическое убийство в России - единственное средство, которым располагают умные, смелые и уважающие себя люди для защиты против агентов неслыханно деспотического режима».

На настоящее время имеется достаточное количество работ, в которых предпринимаются попытки реконструировать отношение к терроризму Г.В. Плеханова. В результате утвердилось два основных подхода в интерпретации плехановских воззрений. Одна группа исследователей оценивала Г.В. Плеханова как принципиального противника терроризма в любом его проявлении. По утверждению Л. Хаймсона, теоретик русского марксизма был скорее готов оставить революционную деятельность, нежели пойти на компромисс с адептами терроризма.

В западной историографии категоричность этого мнения попытался смягчить плехановский биограф С. Бэрон, писавший, что «даже Плеханов не мог закрывать глаза на достижения террористов. Сколь бы ни были неправильны, с точки зрения Плеханова, их теории, они оставались единственной силой, энергично и смело сражавшейся против русского деспотиз-ма».

Другие исследователи (О.В. Будницкий, СВ. Тютюкин) связывали отношение Г.В. Плеханова к терроризму с изменением политической ситуации в целом по стране. Данная интерпретация восходила к тезису советской историографии о внутренней противоречивой сущности мелкобуржуазных партий, амплитуда идеологических колебаний которых возрастает по мере роста революционной активности. По мнению СВ. Тютюки-на, в условиях революции 1905 г. Г.В. Плеханов вновь, как и в период своей народовольческой юности, выступает революционером-якобинцем, призывая к разрешению великих исторических вопросов огнем и мечом, критикой посредством оружия. Действительно, плехановская статья «Врозь идти, вместе бить!», к которой апеллировал исследователь, стала своеобразным манифестом терроризма. Но анализ творчества Г.В. Плеханова различных периодов жизни позволяет заключить, что тот никогда и не отрицал террористической тактики абсолютно. Согласно его концепции терроризм являлся методом классовой борьбы, присущим интеллигенции, а потому соответствовал народовольческому периоду в истории революционного движения. Г.В. Плеханов вел речь не о наложении табу на террористические акты, а о неприемлемости его в качестве доминирующей тактики для рабочего класса. Но помимо рабочих, оговаривался он, «есть другие слои населения, которые с гораздо большим удобством могут взять на себя террористическую борьбу с правительством». Теракты в исполнении революционных интеллигентских организаций должны, по его мнению, лишь оказывать содействие массовому движению рабочих. «Берясь за оружие, -писал Г.В. Плеханов, - мы изменим свое отношение к террору по той простой причине, что тогда коренным образом изменится его значение как приема революционной борьбы. Если бы мы вздумали практиковать его в обыкновенное время, то мы совершенно отклонились бы от своей прямой и самой важной задачи: от агитации в массе. Поэтому мы обыкновенно отвергали его как нецелесообразный прием борьбы. А в момент восстания он облегчит успешный исход нашей революционной массовой агитации...».

Наиболее последовательным противником терроризма среди видных мыслителей социал-демократического лагеря зарекомендовал себя Ю.О. Мартов. Генезис социал-демократического течения в России он относил к полемике со сторонниками террористической тактики. Русская социал-демократия, писал он, «выросла и развилась в борьбе с тем направлением русской социально-революционной мысли, для которой всякая политическая борьба в России сводилась к террору».

Эта идея была положена, в частности, в основу мартовской брошюры «Красное знамя в России», представлявшей собой популярный очерк истории российского рабочего движения. Он опровергал эсеровский тезис о том, что именно террористы подвергались наиболее сильным репрессиям со стороны царизма. Террористы, указывал Ю.О. Мартов, вели замкнутый образ жизни, и полиции стоило значительного труда выйти на их след, тогда как пропагандисты, общавшиеся с широкими народными массами, оказывались легко уязвимы для властей. Пересматривался, таким образом, один из важнейших в революционной этике критериев о моральном превосходстве террористов над пропагандистами. Но даже Ю.О. Мартов признавал успехи «Народной воли» на ниве террористической деятельности. Вопреки плехановскому тезису об исключительно интеллигентской составляющей революционного терроризма, он констатировал вовлечение в террористические организации значительного числа рабочих. «Лучшие революционные силы, наиболее энергичные рабочие агитаторы участвовали в партии «Народная воля», а главной работой этой партии был политический террор», - писал Ю. Мартов. Таким образом, и в мартовском изложении истории революционного движения в России политическому терроризму отводилось весьма почетное место.

Особенно язвительной для террористического подполья воспринималась критика его истории одной из первых российских террористок В.И. Засулич. Само название ее работы «Революционеры из буржуазной среды» указывало на характер интерпретации социальной основы террористической тактики. По мнению В.И. Засулич, причины поражения «Народной

воли» заключались в оторванности народовольцев от рабочего класса. «Террор и все вызванное им настроение, - писала бывшая террористка, -были сильной бурей, но в закрытом пространстве. Волны поднимались высоко, но волнение не могло распространиться. Оно только исчерпывало, истощало нравственные силы интеллигенции». Гораздо более негативно, чем о народовольческой генерации террористов, она отзывалась о поколении адептов террористической тактики, группировавшихся вокруг «Свободной России». В.И. Засулич отказывала последним в праве именоваться революционной организацией. Терроризм в бурцевско-драгомановской интерпретации был направлен не на низвержение самодержавия, а на достижение правительственных уступок. Такой террор, в понимании В.И. Засулич, принципиально не отличался от всеподданнейших земских адресов и прошении.

Антиподом Ю.О. Мартова в интерпретации истории российских террористических организаций выступил П.Б. Аксельрод. С точки зрения Д. Ньюэлла, его симпатии к терроризму объяснимы жизненными условиями. Выросшему среди еврейской бедности П.Б. Аксельроду террористическая тактика была психологически ближе, чем, скажем, Г.В. Плеханову. Сын корчмаря, он принадлежал к иной социальной страте и в сравнении с потомком служащего Российского общества пороходства и торговли, потомственного почетного гражданина Ю.О. Мартовым обнаруживал преемство бунтарско-террористического направления в революционном движении не с социалистами-революционерами, как это было принято считать, а с социал-демократами. Пафос его выступлений был направлен против «экономизма», которому противопоставлялся революционный терроризм.

Явные или

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: