Xreferat.com » Рефераты по истории » Менталитет российского крестьянина

Менталитет российского крестьянина

царя кровопийцей, выражал уверенность, что у власти он не удержится, так как «весной будет революция» и тогда царь «узнает как мы будем его отстаивать»1.

Однако, в отличие от предыдущего примера в последнем случае запал «агитатора» в большей мере исчерпывается лишь отрицанием существующего положения. Позитивная же программа исчерпывается эмоциональной заостренной фразой, что по нему царь «пусть будет хоть собака, лишь бы мне хорошо жилось». Но все же и здесь точка зрения «агитатора» по наиболее деликатному для крестьянского политического сознания вопросу — об отношении к монархическому государственному устройству — ясна: главой государства (по инерции — царем) может быть каждый, кто в состоянии обеспечить людям хорошую жизнь.

Большая инициативная роль в деле политической агитации принадлежала рабочим, вернувшимся в свои родные деревни, крестьянам-отходникам, а также бывшим солдатам и матросам, участвовавшим в революции, или испытавшим ее воздействие. Так, высланные в свое родное с. Люшнево Слонимского у. Гродненской губ. крестьяне В. Пугач и А. Воробей, работавшие в 1908 г. на железных дорогах в Черниговской и Могилевской губ., устраивали политические собрания, где, в частности, разучивали с молодежью села «Вставай, поднимайся рабочий народ» и др. революционные песни. Возвратившийся на родину из Одессы крестьянин д. Петришки Бочинской вол. Дисненского у. Виленской губ. Л. Антонов агитировал односельчан к неповиновению властям. Также не повиноваться властям и отнимать у помещиков землю агитировал крестьянин д. Лихосельцы Пружанского у. Гродненской губ их односельчанин, вернувшийся из Тифлиса. Крестьянин д. Верхние Жары Речинского у Минской губ был в свое время матросом «Потемкина», участвовал в восстании. По возвращении после службы в деревню занимался революционной агитацией, устраивал политические собрания крестьянской молодежи.

Всего в результате предпринятых поисков в архивах, сборниках документов, литературе автором было выявлено 80 конкретно описанных случаев устной политической агитации в белорусской деревне 1907—1914 гг. Для определения набора тем в этой совокупности был применен изложенный методический подход.

Прежде всего отметим выявление пяти ведущих тем, которые в статистическом выражении являются как бы стержнем содержания агитации. На первом месте среди них находятся призывы к отказу от уплаты налогов и выполнения различных повинностей — прежде всего воинской. Эта тема отмечается в 26 случаях (32,5% от 80 случаев). Несколько уступают ей по частоте призывы к неповиновению властям и законам — 23 случая или 28,8% , — а также разного рода выражения уверенности в предстоящем свержении самодержавия, либо суждения о необходимости такого свержения — 22 случая или 27,5%. Лишь немногим уступали по встречаемости этим двум темам призывы к захвату помещичьей земли и имущества — 19 случае (23, 8%). 18 раз (22,5%) встречаются персональные обличения и оскорбления царя, оценки его как «кровопийцы», «собаки», «душегуба», «изверга», «живодера» и т. д., умеющего только «нашу кровь пить, да шкуру лупить»1. Некоторые агитаторы при этом не останавливались перед призывами физически уничтожить не только самого царя, но и «весь царствующий дом». Такую меру обосновывали перед своими односельчанами, например, крестьянин д. Костюки, Заболотской вол. Бобруйского у. Минской губ. Муравицкий и крестьянин д. Осовницы Кобринского у.Гродненской губ. Жарницкий (соответственно в апреле 1909 и в феврале 1908 г.).

По поводу последних примеров нелишне заметить, что «сценарий», весьма напоминающий зверскую расправу 1918 г. в Екатеринбурге, как видим, откровенно обсуждался еще за десять лет до ее осуществления. Причем не террористами-революционерами, а крестьянами самой что ни на есть «глубинки». Да еще и не в пору революционной вольности, а в условиях, мягко говоря, небезопасных для публичных излияний на эту тему. Но можно ли считать бытование подобных «тем» агитации чем-то «запредельным» для страны, где даже в эти «мирные» годы многие сотни людей гибли в результате социальных конфликтов или репрессий властей?! Приведенные факты, между прочим, лишний раз свидетельствуют и о том, насколько наша историческая публицистика мало настроена на реалистичное восприятие исторической «почвы».

Встречаемость остальных тем агитации была следующей. Выборность государственных чиновников — 10 (12,5%). Требование республики встречается 4 "раза (5%). Также в 4-х случаях говорится о выборах президента. Высказывания против духовенства — 4, суждения о ненужности правительства вообще — 2 (2,5%), высказывания о ненужности любых законов — 1 (1,3%), призыв к сельскохозяйственным забастовкам — 1, мнение о необходимости сокращения жалования сельским властям — 1. Таким образом, по удельному весу в совокупности случаев агитации все последние темы, за исключением выборности, эпизодичны2.

Приведенный расклад тем агитации много дает для понимания важнейших сущностных сторон политического сознания ее субъектов. В частности, достаточно выпукло проявляется его доминантная деструктивность. Немаловажно и то, что он (расклад тем) позволяет перевести из рефлексивной плоскости в эмпирическую рассмотрение одной весьма дискуссионной на протяжении последних десятилетий проблемы. Речь идет о том, насколько вообще борьба крестьянства на протяжении истории была борьбой «за» и насколько — «против». В самом деле, выделенная совокупность тем представляет собой политическую программу, обращенную к широким кругам крестьянства. Ее революционность очевидна и сама по себе не столь интересна. Гораздо более интересен ее рельефно проявившийся дисбаланс: агитаторы, призывая крестьян к борьбе против самодержавно-помещичьего строя, в несравненно меньшей степени говорили о борьбе «за». Ведь отмеченные пять ведущих тем — это все как раз «против», а «за» представлено лишь единственной неэпизодичной темой — выборностью госаппарата.

Слабая «эшелонированность» программы особенно хорошо просматривается, если выстроить «цепочку» соотношений тем типа «против» и тем типа «за». Так, например, призывы к демократическому переустройству страны выдвигались агитаторами либо в форме «против» — свержение самодержавия, либо в форме «за» — выборность госаппарата. Первая тема, как отмечалось, встречается 22 раза, тогда как вторая — только в 10 случаях. А если от лозунга выборности госаппарата перейти к конкретизирующему требованию о введении в будущей России республики, то последнее отмечено всего лишь в 4 случаях. Это свидетельствует о том, что и в рассматриваемый период идея республики продвигалась в сознание крестьян крайне тяжело. Та же картина получится, если в данной «цепочке» республику заменить на выборность главы государства: 22—10—4. Таким образом, статистические соотношения «за» и «против» определенно подтверждают сделанный выше вывод о доминантной деструктивности политического сознания участников агитации, равно как и предлагавшейся ими крестьянам «программы»1.

Итак, насколько мы могли убедиться, продемонстрированный на материале политической агитации подход позволяет получить конкретный ответ на вопрос, являвшийся одним из краеугольных в дискуссиях 60-х — 80-х годов о крестьянстве.

Будучи обреченными на состояние своеобразной «острой теоретико-методической недостаточности» проблемы ментальное и социального поведения крестьян так или иначе находились все же в поле исследовательского внимания. А вот с синхронным изучением той и другой «в связке» дело обстояло и до сих пор обстоит совсем из рук вон плохо. Между тем, имеющийся опыт свидетельствует, что при таком подходе наблюдается отнюдь не какое-то простое сложение эвристических потенциалов изучаемых аспектов, а их, как бы, умножение.

Материалы по социальным конфликтам в белорусской деревне, мобилизованные для данного исследования, свидетельствуют о том, что и после поражения революции 1905/07 гг., в условиях реакции и проведения новой аграрной политики крестьянство определенно сохранило способность действовать в борьбе за свои интересы как объединенная осознанием принадлежности к одному «мы» социально-психологическая общность. Понятно, что в последнюю естественным образом не могли включаться те, кто, если использовать образ Т. Шанина, «носил униформу, меховые шубы, золотые очки». Принципиально важно здесь, что, казалось бы вопреки «логике», линейно выводимой многими тогдашними и современными исследователями из 1905 года, в это «мы» определенно не включались и те, кто — отнюдь не обладал перечисленными аксессуарами — просто, к примеру, складно говорил2. Даже если при этом он говорил о необходимости увеличения крестьянских земельных наделов. Вот почему столь удивительно низким оказался выявленный коэффициент эффективности революционной пропаганды в деревне: реальное крестьянское движение подпитывалось собственными мотивами; мотивации же, предлагавшиеся агитаторами, как правило, не воспринимались крестьянами.


3. РЕФОРМАТОРСТВО XX ВЕКА И КРЕСТЬЯНСКИЙ МЕНТАЛИТЕТ


В поисках адекватного ответа на вызов истории мы постоянно обращаемся к урокам столыпинской реформы, новой экономической политики, перестройки, вновь и вновь применяя давний и совсем близкий исторический опыт к нынешней постсоциалистической и постсоветской России.

Очевидно, что ход и результаты этих главных реформ тесно связаны с крестьянским менталитетом, его господствующим типом и бинарностью, всей толщей социокультурных процессов, идущих в обществе.

Обратимся к столыпинской реформе — первой в XX веке попытке модернизации в духе догоняющего развития. Отказавшись от классового подхода в пользу интересов народного хозяйства, мы начинаем понимать ее глубокий стратегический замысел: создание новых форм социально-экономического быта, обстановки уважения к собственности вообще.

В борьбе с аграрным кризисом, с участившимися неурожаями, государственная власть ищет опору не в оскудевшем классе помещиков, не в натуральном общинном хозяйстве, а в создании широких средних слоев. «...Наше экономическое возрождение мы строим на наличии покупной способности у крепкого достаточного класса на низах...», — говорил премьер-министр П. А. Столыпин, выступая в Госсовете в 1910 г. и формулируя цель шедшей вовсю реформы1.

Выдвинув в качестве критерия не максимизацию, а оптимизацию хозяйственных процессов, не способность разом решить, а постепенно и последовательно решать проблемы национальной экономики, мы, возможно, придем к выводу о достаточной продуманности и взаимосвязанности мероприятий (выхода на хутора и отруба, переселенчества и землеустройства), об их почвенности в менталитете определенных (созревших) социальных слоев. Речь идет о тех, кому стало тесно в рамках общины с ее принудительным севооборотом и уравнительными земельными переделами. Они получали возможность продать укрепленные в частную собственность участки, переселиться в город или на колонизационные земли. Община же, выкупив землю, могла наделить ею нуждавшихся и тем самым несколько разрядить земельное утеснение и социальную напряженность в своей среде. Тогда же решались две задачи: всемерно поощрялись частная инициатива, хозяйственный индивидуализм и одновременно рассасывалось аграрное перенаселение — главный бич российской деревни.

Государство нашло приемлемую меру собственного участия деньгами и льготными кредитами. Это была сознательная ставка на дифференциацию, на разумных и сильных. Кредо Столыпина: «...нельзя ставить преграды обогащению сильного для того, чтобы слабые разделили с ним его нищету»1.

Мы не идеализируем и не упрощаем этот тяжелый и противоречивый процесс, проходивший под привычным знаком революции сверху. Причудливое сочетание экономических и административных рычагов, этапов и зигзагов, успеха или отката заставляли даже активных сторонников реформаторства признать «некоторую полицейскую грубость его приемов» (Б. Бруцкус), а противников констатировать «относительный успех столыпинского землеустройства» (А. Орлов), и «неискусственность продуктов правительственной политики» .(Н. Першин). О последних следует сказать, что они оставили реальный след в виде небольшой (тут возможны разные критерии численности) группы продвинутого крестьянства — фермеров, хуторян, отрубников, интенсивников, культурников..., которых даже октябрьская революция, явившаяся взрывом традиционалистских ценностей, не смогла до конца смести. Для этого потребовалась новая, уже окончательная прополка — коллективизация — «великий перелом хребта» всех экономически активных слоев.

Столыпинская реформа успела пробудить рыночный менталитет, инициировать прагматизм и профессионализм. Неоспорим небывалый подъем сельскохозяйственной кооперации, участковой агрономии, денежности и товарности крестьянских хозяйств (основы промышленного роста). Полным ходом шла свободная мобилизация земельного фонда: земля переходила к тем, кто лучше на ней хозяйствовал — от помещиков к крестьянам, от общин — к частным владельцам. К январю 1917 г. от 1/10 до 1/5 части (по районам) пахотной земли принадлежало дворянским поместьям и свыше 10 % крестьянских хозяйств стали капиталистическими. По данным П. Зырянова из общины вышло около 3 млн. домохозяев, а из общинного оборота было изъято 22% земель.

Много это или мало? Ответ может быть дан в духе нашей промежуточной цивилизации: и да и нет. Много — если иметь в виду масштабы сдвигов в ментальности за неполные десять лет под влиянием успехов российского капитализма: повышения производительности всего народного хозяйства, развития общественного разделения труда, изживания докапиталистических отношений (отменой выкупных платежей крестьян за помещичью землю, сокращение кабальной аренды земли и т. д.). Учтем также значение финансовой реформы С. Витте (золотой рубль работал и пользовался доверием у крестьянства до 1917 г.), благоприятную мировую конъюнктуру (рост цен на зерно) на фоне ряда урожайных лет.

Мало, так как продвинутые слои крестьянства не успели достичь этой самой критической массы и «колесо истории повернуло налево» (Н. Огановский). Этому более всего способствовала несчастная для России мировая война, истощившая экономику и начавшая ее распад, да еще непростительные затяжки Временного правительства с проектами земельной реформы, отлагаемой до Учредительного Собрания1.

Земельная революция 1917—1918 гг. возродила крестьянскую веру в спасительность пространства и надежду на расширение землепользования за счет других классов. Сдвинувшаяся было общинная толща сомкнулась, практически поглотив участково-подворную форму землепользования как конкурирующую и раздражающий пример. Община с ее передельным механизмом возродилась. Откат столыпинской реформы явился мерой крестьянской общинности. «Натурально-хозяйственная реакция» (П. Струве), шедшая от «малой хозяйственной культурности широких слоев» (С. Прокопович), отбросила назревавший процесс интенсификации, ликвидировала рационально организованные крупные товарные хозяйства. Восторжествовал экстенсивный тип потребительского полунатурального хозяйства.

Результаты новой земельной перетряски 1917—1922 гг. оказались малоутешительными как для крестьянства, так и для всего народного хозяйства. Количество хозяйств в деревне выросло в полтора раза: только в 1917— 1922 гг. сюда из города перебралось 8 млн. человек, а земельная прибавка на душу в среднем составило примерно 20%, увеличившись с 1,6 до 2,2 дес. Ясно, что это не могло снять проблемы аграрного перенаселения. Напротив, со всей очевидностью обнаружилось, что малоземелье производит не столько помещичье землевладение, сколько механизм общинных переделов.

Объективно перед народным хозяйством России стояли все те же исторические задачи прорыва в европейскую цивилизацию через перестройку крестьянских хозяйств в производящий рыночный тип, но теперь они встречали более сильные, чем до революции, институциональные и ментальные препятствия.

Центральным, базовым противоречием российской деревни оставалось противоречие между уравнительными установками общинного крестьянства, ориентированного на моральную экономику и этику выживания и шагами новизны, связанными с механизмами частной собственности и хозяйственной свободы. Л.Н. Литошенко выразил это противоречие в емкой формуле: «Крестьянин не только был беден, но и не хотел быть богатым»1.

Способы разрешения данного противоречия представители ведущих аграрных школ — организационно-производительной и либеральной — видели по-разному. Первые — в развитии кооперации как массового и приемлемого для общинного крестьянства, вторые — в создании фермерства, как точек экономического роста и трудовой напряженности. Но наши замечательные предшественники сходились в понимании роли личности крестьянина как творческого начала в повседневном хозяйствовании. Они хорошо понимали, что решающее слово принадлежит разуму и воле хозяйствующего субъекта, убеждению, а не принуждению, что полезно только то внешнее воздействие, которое идет в темп наличного хозяйственного движения. Это с большой убедительностью и силой прозвучало (и, увы, в последний раз!) на Третьем Агрономическом съезде в феврале 1922 г.

К сожалению, новая экономическая политика явилась вынужденным и временным отступлением от нетоварной модели социализма. Мера уступленного нэпу, крестьянству измерялась великим оскудением как совокупным результатом революции, гражданской войны, реквизиций и продразверстки. Масштабы голодной катастрофы 1920—1922 года оказались исключительно велики и были осознаны властями не сразу. Отмеренные дозы децентрализации и демонополизации определили фронт и тактику всего нэповского отступления.

Основы этой политики закладывались, во-первых, допущением частника и торговли, и, во-вторых, укреплением крестьянского землепользования, принятием Земельного Кодекса 1922 г. По этим двум направлениям нэп и оказался наиболее продвинутым и успешным: решая насущные хозяйственные задачи, он создавал для производителя известную психологическую уверенность и надежность. Сам факт восстановления рынка явился на первых порах действенным стимулом.

Некоторое время (этому способствовали урожайные годы) взаимодействие плана и рынка еще позволяло поддерживать состояние зыбкого и неустойчивого равновесия между разрушительными и созидательными процессами. Благодаря этому было обеспечено восстановление как бы «вчерне», поскольку качественная сторона отставала от уровня 1913 г. и тем более не соответствовала новым потребностям народного хозяйства. Разрушение крупных крестьянских хозяйств остро поставило проблему товарности, сельскохозяйственного, особенно хлебного экспорта, деревенской занятости и т. д1. Государство резко обеднело: национализация промышленности, транспорта и т. п. сделала убыточными многие отрасли народного хозяйства, а ликвидация капиталистического уклада резко сократила возможности накопления производительного капитала в стране.

Институциональная политика базировалась на фундаментальном признании переходности, временности товарно-денежных отношений, многоукладной экономики и допуска «эксплуататорских» классов. Отсюда — отсутствие полноценных рынков земли, капиталов, труда. На практике действовала мобилизационная модель развития — своеобразное самоограничение социализма с соединением экономической и политической власти в лице государства.

«Пролетарское государство» отказывало собственнику в главном — в стабильности, правовой защищенности, законных гарантиях. Ведомственные циркуляры и инструкции практически запрещали свободу выбора формы землепользования (выхода на хутора и отруба). «Правила игры» постоянно менялись: ежегодно пересматривались условия налогообложения или признаки подведения «под кулацкое звание». Это подрывало трудовую мотивацию к труду, препятствовало развитию новых хозяйственных потребностей, перечеркивало предпринимательский риск.

Кооперативное движение развивалось как стихийное, стимулируемое реальным экономическим интересом снизу, чутко отзываясь на всякие перемены. Документы свидетельствуют о росте с/х кооперации: к осени 1927 г. она охватила примерно одну треть или 3 млн. крестьянских хозяйств, далеко не дотянув до 12 млн. дореволюционных. Относительно благоприятные количественные показатели не означали реальных качественных перемен. Вопреки тому, о чем раньше писали мы — советские историки и экономисты, — подгоняя реальность под ленинскую схему развития «строя цивилизованных кооператоров», — внутренняя структура крестьянского хозяйства не менялась в связи с участием в той или иной форме кооперативного объединения. Она оставалась, как показывают массовые аграрно-статистические источники, потребительской и полунатуральной1. Такое кооперирование являлось лишь более мягким вариантом огосударствления, не сопровождалось заметным подъемом благосостояния крестьянских дворов и не могло оздоровить крестьянскую психологию.

Параллельное и превалирующее развитие госсистемы кредитования подрывало и дезорганизовывало институт кооперативного кредита. До революции в кредитную кооперацию было вовлечено 60% крестьянских хозяйств, а в 1926/27 г. — лишь 1—2%, причем сумма вкладных средств не превысила 10% довоенных. В 1925 г. личное потребление крестьянина достигло 90% от довоенного уровня, а доля вкладов в с/х кредит — лишь 3%. Во второй половине 20-х годов собственные вкладные средства с/х кооперации составляли не более 30% (до революции свыше 84%).

Факты говорят о том, что проведение строгой классовой линии отбрасывало не только кооперативный принцип равенства возможностей, но и нэповское по сути признание частного интереса. Вот типичное свидетельство вологодского крестьянина Д. А. Васюкова, писавшего в 1927 г. в «Крестьянскую газету»: «Но, к великому сожалению, всех передовых крестьян, стремящихся поднять свое хозяйство по-культурному, одергивают и создают такие условия, что какой бы то ни было передовик не захочет больше продвигать свое хозяйство вперед..., а без заинтересованности передовых крестьян увеличение доходности нашего хозяйства будет стоять на мертвой точке».

Борьба со стихийностью выливалась в запретительство частника, торговца, принимая разнообразные формы — от жесткого налогового намордника до отказа в железнодорожных вагонах для вывоза продукции и закрытия частных мельниц. Фактически государство боролось не с хозяйственной патологией и уродливыми формами эксплуатации (напротив, своей политикой оно их часто и порождало), а с реальной многоукладностью и разнообразием экономических отношений1.

Ни разу государству не удавалось удачно определить плановый завоз промтоваров и нормы заготовок с/х продукции по районам именно в силу сложности и громадности народного хозяйства, а потому не подвластного указаниям ведомств и детальному планированию из центра. Грустные признания «перепланировали» раздавались и в 1923, и в 1925, и в 1927 годах. То, что мы называем теперь кризисами нэпа и выражало по сути борьбу плана и рынка, административных и экономических методов и неуемное желание отнять обратно уступленное нэпу. Вместо того, чтобы приспосабливаться к стихийности рынка, используя его механизмы для повышения товарности и накопления, «пролетарское» государство укрепляло монополизм собственных учреждений.

Специалисты из Конъюнктурного института при Наркомфине СССР подсчитали, что в 1925 г. лишь половина хлебной цены доставалась производителю, а другая уходила на передаточный аппарат — громоздкий и бюрократический. Рационализируя его даже в тех условиях можно было увеличить доходность крестьян вдвое. Но власть стремилась не организовать, а овладеть, соблазняясь новыми проектами лучшего распределения, в то время как дело упиралось в производство.

«Все хлебозаготовительные и экспортные планы разбиваются о бестоварье», — писал Н. Д. Кондратьев. Нарастание инфляционных процессов и денежной эмиссии (финансовая реформа Сокольникова-Юровского полноценно функционировала всего два года) явились результатом стремления одновременно и значительно повысить уровень жизни городского населения и обеспечить реальные накопления. Так не получалось. Приходилось выбирать, а значит выделять приоритеты. Эксперты видели выход в поощрении зажиточного крестьянства через расширение найма рабочей силы и аренды земли. Для них была очевидна неизбежность и желательность дифференциации как почвы для подъема производства1.

Но нэповский либерализм не означал отказа от этатизма и государственного коллективизма, а лишь удлинение пути к нему. Система, принципиально основанная на дешевом хлебе, должна была зайти в тупик. Искусственно низкие цены в сочетании с товарным голодом и полной потерей хозяйственных стимулов — это была бомба, взорвавшая хрупкий, условный гражданский мир 20-х годов. Если треть крестьянских хозяйств (примерно 8 млн. с посевом 4—6 дес.) не имели товарного хлеба или продавали его меньше, чем покупали, а значит были заинтересованы в низких ценах на хлеб (не говоря уже о городском населении), то одно это, если даже не принимать во внимание общинную уравнительную ментальность, создавало базу глубоких социальных конфликтов. В этом главное объяснение того, почему экономический и политический нажим на кулачество, а позже и переход к раскулачиванию был поддержан не только люмпенами и выдвиженцами, но и широкими кругами деревенского населения.

Раскрестьянивание русской деревни осуществлялось во имя индустриализации и построения социализма в отдельно взятой стране. Административная система выжимала из крестьянского хозяйства по максимуму, используя выявленную учеными-аграрниками еще в начале века (в частности А. В. Чаяновым и его организационно-производственной школой) способность сокращать потребности до крайних пределов, сохраняя громадную силу сопротивления семейного хозяйства по отношению к разрушительным влияниям извне. Это замечательное свойство советская власть проэксплуатировала до конца. Случилось то, что философ И. Ильин назвал «настоящим бегством от труда, безмолвной всеобщей стачкой личных инстинктов». Одна лишь строчка из дневника вятского председателя В. Ситникова говорит об этом так: «Труд крестьянский начал для меня терять свою прелесть, потому что утратил хозяйскую возможность работать с заглядом»2.

Бесхозность и бесплатность довели нашу землю до ручки. Такова «ирония истории». На плечах и костях русской деревни состоялось превращение страны во вторую сверхдержаву мира. Запоздалое и неумелое возвращение долгов селу показало — «не в коня корм». На протяжении 80-х годов объемы инвестиций в аграрный сектор неуклонно и устойчиво росли: здесь сосредоточились самые молодые, т. е. наименее изношенные, основные фонды народного хозяйства, а диспропорции продолжали расти и множиться. Шло сокращение доли участия сельского хозяйства в народнохозяйственных накоплениях, а объем прибавочного продукта, произведенного в этой отрасли, оказался в два раза меньше оплаты труда.

Курс на обновление социализма (1985—1991 гг.) начался с попытки возрождения колхозов как подлинно кооперативных объединений в духе «ленинских заветов». Но советский колхоз никогда не был полноценным; кооперативом, сложенном на добровольной основе и по интересам. Он — плод отрицательного консенсуса, объединившего когда-то частных работников за право иметь личное подсобное хозяйство и кормиться с него. Поэтому мероприятия по внедрению коллективного хозрасчета, арендного подряда и т. п. быстро приняли привычно кампанейский характер. Все задумки рыночного социализма провалились.

Признаем, что прежнего крестьянина уже нет, что разница между общинником и колхозником огромна. Первый был фактическим хозяином надельной земли и сочетал дуализм, двойную социальность — тягу к уравнительному коллективизму и одновременно к личному, индивидуальному хозяйствованию. Второй же находился и до сих пор находится в перманентном психологическом состоянии поденщика, наемного рабочего.

Похоже за 60 Лет колхозы сумели «переварить» крестьянство. В отличие от Китая экономической реформе в советской деревне не на кого было опереться. Субъектом очередной революции сверху стал все тот же чиновник. Система упорно мимикрирует: в колхозах и совхозах «нового типа» идет разбазаривание (ключевое слово колхозного строя!), т. е. разворовывание основных фондов, общественного имущества по подворьям, часто под видом фермерства1.

Мы являемся свидетелями и участниками исторической драмы — агонии несущей конструкции госсоциализма, продлеваемой по необходимости кредитами, денежными вливаниями, завышением закупочных цен. Государство взяло на себя непосильную ношу — дотировать производителя и потребителя и надорвалось: для производителей дотации малы, а для потребителей все равно цены велики. Страдают все. Мобилизационная система не справляется с созданными ею противоречиями и диспропорциями: бешеная инфляция и растущий ценовой диспаритет в пользу промышленной продукции вызвали новое перетягивание каната, больно ударили по аграрному комплексу. Есть ли выход из экономики и психологии абсурда?

Главной преградой на пути реформ является отсутствие крестьянина как носителя земледельческих знаний, культуры, трудовой этики. «Сегодняшнее сельское население не в состоянии выдвинуть из своей среды необходимую критическую массу субъектов рыночной экономики, способную противостоять давлению местных властей, администрации и собственных односельчан», — к такому выводу пришли социологи, наблюдавшие трехлетнюю динамику. Грамотная и имеющая телевизоры деревня практически не читает книг и не имеет своей интеллигенции. Как известно, тип авторитетного крестьянина-интеллигента, деревенского умника и книжника, известный в послереформенной России, доживший до 20-х годов нашего века, совершенно истреблен в ходе коллективизации2.

Значит, создание и пропаганда культа напряженного труда имеет определенную, хотя недостаточную пока опору. Многое будет зависеть от новых сельских слоев: переселенцев, беженцев, военнослужащих и т. д. Их реальное социально-экономическое положение и ориентации не изучены в региональном, возрастном, половом и национальном разрезах. Мы, к сожалению, не имеем достаточных знаний о всей толще социокультурной жизни деревни, о чертах менталитета, влияющих как на повседневное поведение, так и на обозримую перспективу.

Несмотря на переходный и неопределенный характер ситуации можно говорить о ростках рыночного металитета, поведенческих и психологических сдвигах. Глубинное ментальное противоречие нашего общества точно сформулировано философом А. Ахиезером: крайне болезненное несоответствие между потребностями в получении благ и потребностью людей их производить'. «Эффект Жириновского» — последнее и самое яркое тому доказательство. Разрешив названное противоречие, мы совершим прорыв к национальному возрождению.

Многое теперь зависит от скорости стратегических реформ, их очередности и приоритетности. Необходимо включить все механизмы, обеспечивающие развитие и многообразие. Главное — найти продуктивные формы соединения отрефлексированного прагматизма с массовым утилитаризмом, растущим снизу. Важно, чтобы преимущества собственника перед пользователем, производства над распределением, эволюции перед революцией были наглядны и убедительны. Это оздоровило бы народную психологию в смысле «национальных начал и национального достоинства», укрепило бы «основную решающую связь между двумя понятиями — собственностью и отечеством» (П. Струве).

Стратегия и тактика нового витка реформ должна найти разумную меру между «дайте и гарантируйте» и «не мешайте работать и соблюдайте правила игры!». Следование на практике принципу юридического и экономического равенства для всех форм собственности — акционерной (коллективно-долевой), государственной, частной не может выливаться во всеобщий протекционизм. Та же избирательность в смысле целесообразного и адресного дотирования нужна и в отношении фермерских хозяйств. Создание точек прорыва достигается, как показывает мировой опыт, льготным кредитованием, освобождением от налогов, гарантированными поставками по твердым ценам топлива, удобрений, техники1.

Нашему обществу сегодня как и всегда более всего нужна xозяйственная инициатива и ее прочная правовая защита. Да еще трезвое понимание, что социально-экономические болезни, имеющие глубокие исторические корни, не вылечиваются в несколько лет и частичными реформами.

Заключение


В силу непосредственной привязанности традиционной аграрной экономики к естественному базису, ее погруженности в природу в крестьянской общине сохранялись мощные пласты первичной (доклассовой, догосударственной социальности: принципы коллективизма, демократизма, социальной справедливости. Но к стадии первичной социальности восходят также иерархичность и авторитаризм общины, проистекавшие из подчиненности человека природным силам, представляемых в виде богов и демонов, всемогущих духов первобытных религий.

Само собой разумеется, что противостояние локализма и государственности, догосударственного и государственного сознания не было однозначным в ходе исторического процесса. В менталитете крестьянских миров по мере нх втягивания в широкую общественную связь (с городом, церковью, крупным землевладением и т. д) возрастало значение государственного начала.

И тем не менее именно в сфере государственно-институциональных представлений крестьянская ментальность претерпела наиболее радикальные перемены в начале XX века. Уже в ходе первой русской революции крестьянство поднимается до уровня политических требований (наличие в Думе фракций, представляющих интересы крестьян, непосредственные выступления в Думе самих крестьян, крестьянские наказы и т. п.) и создания собственной политической организации — Союза трудового крестьянства, потенциально способного перерасти в политическую партию. Расправа с народной революцией и столыпинская аграрная реформа нанесли первые удары по

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: