Iners otium
Философия всегда оставалась в Риме явлением чужеродным и вызывавшим подозрения. Это создавало обширное поле для всевозможных спекуляций в целях травли политических противников. Оказывается, в рассматриваемое время существовал некий лагерь непримиримых врагов и хулителей философии (qui philosophiam latrant). Они выискивали недостатки того или иного ее поклонника, чтобы опорочить философию как таковую и связанный с ней образ жизни – "философский досуг", поскольку "чужая добродетель служит укором их собственным прегрешениям" (De vita, XIX,2–3, XVII–XX; Тас. Ann., XVI,32).
Обличения Сенеки – не проявление мизантропии25. Их явный социально-политический подтекст, очевидно, был вполне понятен современникам. Исключительная популярность писателя засвидетельствована даже его литературным противником – Квинтилианом (Inst. orat., X,1,125–131). Осуждение delicatus, antipodes имело, конечно, вполне конкретный социальный адрес.
Дальнейшее рассмотрение нашего сюжета вновь возвращает к мысли о том, что досуг как таковой и его типы были не просто формами бытового поведения, а воплощением и обозначением определенных жизненных и политических позиций. Для того, чтобы морализирующий язык инвектив и апологий Сенеки стал понятен в их конкретно-историческом содержании, попытаемся совместить кажущиеся нам абстрактными рассуждения и оценки с канвой событий времени принципата Нерона, которая прослеживается в первую очередь по "Анналам" Тацита. При таком сопоставлении информация, предоставляемая этими двумя авторами, удивительно удачным образом взаимодополняется. Кажущиеся абстрактными морально-философские рассуждения Сенеки – ценнейший комментарий к конкретным событиям, описываемым Тацитом, у которого, как правило, отсутствуют развернутые оценки интересующих нас фактов.
Особая актуальность темы досуга в идеологических коллизиях середины I в. и ускользающий от современного читателя исторический подтекст "дела Тразеи" начинают проясняться в свете некоторых особенностей и тенденций развития принципата Нерона26.
Тразея Пет в качестве влиятельного члена сената выступил против указа, разрешавшего Сиракузам допускать к играм большее, чем обычно, число гладиаторов. Недоброжелатели Тразеи обвиняли его в том, что он занимался "столь незначительными вопросами", "пустяками" и отмалчивался, "когда речь шла о главнейшем". Тацит, в целом благоприятно оценивающий Тразею, не пытается оспорить это обвинение, цитируемое несколько раз и в различных вариантах. Похоже, что историк то ли оказался не в состоянии разобраться в сущности дела, то ли по каким-то соображениям предпочел обойтись без комментариев. Странно и то, что Тацит, в других местах вполне определенно высказывавшийся об истинной сущности принципата (1,2; 4,1), здесь не пытается опровергнуть явно абсурдное утверждение обвинителей Тразеи, что сенаторы якобы "могут беспрепятственно высказать все, что бы ни пожелали, а также потребовать обсуждения своих предложений" (XIII,49).
Впрочем, сомнение противников Тразеи в необходимости для государства сенатской "свободы" (...si rem publicam egere libertate senatoria...), борцом за которую он был, ясно указывает на провокационный характер подобных заявлений (XIII,49,2). Более того, если верить Тациту, даже друзья Тразеи были в недоумении и нуждались в разъяснениях по поводу его речи в сенате. Потребность в них могла действительно возникнуть в том случае, если бы Тразея впервые проявил себя таким образом. Но из объяснения Тразеи, выглядящего в изложении Тацита не то оправданием, не то угрозой, ясно, что он регулярно участвовал в обсуждении столь "ничтожнейших" вопросов для демонстрации своей готовности "взять на себя заботу о существенном" (XIII,49,4). Кроме того, выступление об устройстве гладиаторских игр в провинциальном городе затрагивало проблему излишеств в общественной жизни и, следовательно, бросало тень на характер досуга самого императора. Не случайно Тацит далее описывает переход Нерона к "открытым бесчинствам" (XIII,49).
Проблема otii оказывается в центре идеологической и политической жизни Рима с самого начала принципата Нерона. Отсутствие интереса к государственной деятельности (которая, как отмечалось, была сердцевиной традиционной системы ценностей) и приверженность к тому, что относилось к сфере "досуга", не могли не обратить на себя внимание поборников "старинных нравов" (mores maiorum). "Старейшие" (seniores) сразу же отметили, что Нерон был первым из принцепсов, нуждавшимся в чужом красноречии (речи сочинял для него Сенека), поскольку с раннего детства обратил свой деятельный ум на иные занятия: искусство чеканки, пение, умение править конными упряжками (XIII,3).
Эти необычные и чуждые староримскому идеалу viri boni интересы невозможно объяснить лишь индивидуальными наклонностями юного принцепса или особыми условиями окружения, воспитания и исключительными материальными возможностями – вне тенденций морального перерождения общества, связанных с кризисом полисных ценностей. Нерон оказался "свободным"" от традиций и ориентированным на модель культуры, в центре которой находился индивидуалистический потребительский идеал otium. "Золотая молодежь", чьим кумиром был Нерон, с иронией относилась к преданиям о мозолистых ладонях консула Цинцинната, который, победив противника, возвращался к своему плугу. Родители и деды ровесников Нерона лишь понаслышке знали, что такое "истинная республика". Старые идеалы были чужды его поколению, которое невозможно было вдохновить примером предков. Через несколько лет выяснилось, что потребности подобных подданных (не граждан!) предполагают и такого правителя-прагматика, как Веспасиан.
Таким образом, столкновение между ориентациями на res publica и на otium было принципиальным политическим конфликтом между противостоящими друг другу социальными силами. Разворачиваясь в первую очередь в сферах общественной психологии и идеологии, размежевывая политические группировки, философские ориентации, эстетические симпатии, сталкивая поколения, этот конфликт был провозвестником заговоров и последовавших за ними репрессий, сыграв определенную роль в подготовке гражданской войны 68–69 гг.
На первых порах приверженность императора ко всему, что относилось к сфере "досуга", современники расценивали как легкомыслие, свойственное возрасту. Поскольку важнейшие вопросы государственного управления решались такими искушенными и в то же время добросовестными политиками, как Сенека и Бурр, это не вызывало особой тревоги. Надо думать, Сенека вполне сознательно стремился дать выход дурным наклонностям Нерона в сфере otium, дабы избежать опасности их проявления в области res publica (XIII,2); на этом собственно и строилось зыбкое политическое равновесие. Однако Сенека переоценил свои возможности и недооценил на сей раз опасности монархического режима, о которых сам неоднократно напоминал. Поскольку "досуг" стал средоточием интересов не частного лица, а монарха, да еще воспитанного в духе "милосердия", он неизбежно должен был как-то соотнестись с res publica.
Конфликт нарастал исподволь, но неуклонно. Чуть более чем через год после прихода к власти молодого принцепса (начало 56 г.) город Рим почувствовал "отвратительную разнузданность" (XIII,25). В начале 57 г. на Марсовом поле начинает сооружаться огромный амфитеатр, о чем с неудовольствием сообщает Тацит (XIII,31), а в 58 г., как упоминалось, Нерон перестает скрывать свои "бесчинства" (XIII,47). Не исключено, что это и имел в виду Тразея, говоря о "существенном" (XIII,49).
Поскольку активность принцепса была направлена на сферу "досуга", к ней же было обращено и общественное мнение. Центральным событием 59 г. было убийство Агриппины, после чего "досуг" Нерона решительно вторгается в область политики, и это проявляется в учреждении "ювеналий". Говоря о развращающем влиянии этих "притонов", которые стали "рассадниками разнузданности и непотребства", Тацит, безусловно, приводит мнения противников таких увеселений (XIV,15). Главным событием 60 г. становится учреждение "пятилетних игр", или "нероний". То, что Тацит считает необходимым довольно подробно изложить взгляды противников и сторонников развлечений принцепса, показывает, что эти эстетические по природе воззрения выступают здесь как выражение политических позиций двух группировок – поборников старых идеалов res publica и неронианцев.
Консерваторы, рассказывает Тацит, вспоминали, что на их памяти "старики" (seniores, фигурировавшие в цитировавшемся пассаже XIII,3) порицали даже Гнея Помпея за возведение постоянного театра. А в старину, рассуждали они, народ и вовсе смотрел представления стоя, ибо опасались, что в противном случае он будет проводить в театре "целые дни в полном безделье" (dies totos ignavia continuaret). Дальнейшая аргументация поборников старины также сводилась к тому, что "вследствие заимствованной извне разнузданности" молодежь проводит время в "праздности", вместо того чтобы служить в войске и совершенствоваться в военном деле. Но более всего поборников старины и negotium возмущает то, что всем этим "извращениям" отданы даже ночи, скрывающие "мраком" все непотребства (XIV,20), что, как мы видели, полностью соответствует рассуждениям Сенеки.
Показательно, что сторонники развлечений – неронианцы прежде всего защищались от последнего обвинения, утверждая, что всего лишь несколько ночей за целое пятилетие было отдано веселью, но не разгулу, и празднества озаряло такое количество огней, когда ничто предосудительное не могло скрыться (XIV,21). Эстетизированные категории "солнца" и "мрака", "дня" и "ночи"27 : стали идеологическим оружием в борьбе неронианцев и сторонников традиций. Это была борьба двух культур. Одна, традиционная, была культурой, порожденной civitas, и предполагала идеал служения rei publicae, другая, отрицая традиционные полисные ценности, отстаивала индивидуалистический идеал otium. При Нероне это противостояние ощущалось совершенно явственно, но уже во времена Тацита его смысл был не вполне понятен, и, приводя аргументы сторонников нероний, писатель не особенно категоричен в их осуждении. Явно путаясь в оценках, он констатирует, что эти "игры прошли без явного ущерба для благонравия" и даже греческая одежда, в которую в те дни многие облачились, по прошествии игр вышла из употребления (XIV,21).
Официальная идеология нового режима эволюционировала, показав изнанку пропагандистской фразеологии Августа, провозгласившего наступление "золотого века". Появился император, который не пожелал довольствоваться домотканой одеждой. Нерон решил осуществить "золотой век" для себя и своих фаворитов, без стеснения распоряжаясь в личных целях ресурсами империи (XV,42). Это поставило "досуг" в центр идеологической борьбы.
Тацит видит в отношении к деятельности и досугу важнейший критерий для оценки социальной позиции человека. Приведем несколько характерных примеров. Тацита удивляет участие в известном заговоре Пизона Сцевина и Квинциана. О первом из них сообщается, что у него "от распутства ослабел разум, и он прозябал в бездеятельности и сонливом существовании" (XV,49). Эта характеристика соответствует по существу "бездеятельному досугу" (iners или segne otium) у авторов конца республики и начала империи (Sall. В. J. IV,3; Sen. Ben., IV,13,1; VII,2,2; Ep. LXXI,15; LXXVII,15; LXXVIII,26; LXXXI,2; Tac. Ann., XII,49,1; Suet. D. Claud., 5).
Тацит ищет компромисса между излишней дерзостью и безобразной угодливостью (Ann., IV,20) и требует общественной активности. Так, историк не одобряет полководца Петрония Турпилиана, пребывавшего "в ленивом бездействии, которому присвоил наименование мира" (XIV,39). Тацит с явным неодобрением отзывается о "бездеятельной благонамеренности" префекта претория Фения Руфа (XIV,51), презрительно говорит о "вялости" императора Клавдия (XI,19), проконсула Азии Юния Силана (XIII,1) и др. Впрочем, замечает Тацит, "не отличался ни строгостью нравов, ни воздержанностью в наслаждениях" и сам Гней Пизон, однако это нравилось большинству, которое "не желает подчиняться суровой верховной власти" (XV,49). Не случайно в Риме циркулировал слух, что среди заговорщиков были люди, которые планировали после умерщвления Нерона убить и Пизона, вручив бразды правления Сенеке (XV,65).
Каким предстает на этом фоне образ Тразеи Пета? Насколько справедливы были предъявленные к нему претензии? Среди множества обвинений можно выделить два совершенно не согласующихся между собой варианта. Первый принадлежал самому принцепсу, который, не называя имен, обвинял сенаторов, "достигших в свое время консульства и жреческих должностей" (что было справедливо и для Тразеи), в уклонении от обязанностей в отношении государства, т.е. в iners otium (XVI,27). Вторая группа обвинений, продолжавшая якобы мысль Нерона, в сущности совершенно ей противоречила. Коссуциан Капитон и Эприй Марцелл обвиняли Тразею во враждебности "режиму, республиканизме и пр., приписывая ему политическую программу и продуманную линию поведения, проявлявшуюся в демонстративном удалении от государственной деятельности и молчаливом осуждении существующего строя (XVI,21,28). Отметим, что этот комплекс обвинений очень напоминает те нападки на философов, от которых считал необходимым защищаться Сенека в XIV и LXXIII письмах.
Итак, в чем же виновен Тразея?
После упоминавшегося выступления Тразеи по поводу гладиаторских игр в 58 г. мы видим его в курии во время обсуждения мероприятий в связи с убийством Агриппины (59 г.). "Обычно хранивший молчание, когда вносились льстивые предложения, или немногословно выражавший свое согласие с большинством", Тразея на сей раз не вынес зрелища соревнующейся в раболепии римской знати и покинул сенат (XIV,12). Был ли его уход демонстрацией, разрывом с правительством, переходом к otium? Нет, поскольку и после этого случая Тразея участвовал в работе сената.
Примечателен эпизод в начале 62 г., когда шел первый при Нероне процесс "об оскорблении величия". Вначале слышались лишь голоса льстецов, желавших смертным приговором претору Антистию угодить Нерону – якобы для того, чтобы предоставить принцепсу случай в очередной раз проявить "милосердие". Тразея воспрепятствовал такому ходу событий. Он заявил, что "при столь выдающемся принцепсе" сенат не должен выносить сурового решения. "Свободомыслие Тразеи сломило раболепие остальных", и за ним в ходе дицессии "последовал весь сенат, кроме немногих льстецов". Несмотря на явно выраженное неудовольствие Нерона, был утвержден приговор об изгнании обвиняемого с конфискацией имущества (XIV,48-49).
Другой случай, с одобрением рассказанный Тацитом (XV,20–22), с еще большей очевидностью обнаруживает политическую позицию Тразеи. В конце 62 г., выступая на суде над богатым критянином Клавдием Тимархом, он предлагает ограничить зависимость римских администраторов от провинциалов, запретив последним оценивать деятельность наместников. По замыслу Тразеи, пропреторы и проконсулы получат возможность проявлять "непреклонную строгость", "несгибаемый дух", "справедливость", "прямоту" и "твердость" – добродетели, имевшие в то время явно "республиканский" характер, что вполне соответствовало просенатскому духу предлагаемой реформы. Мнение Тразеи опять встретило всеобщее сочувствие сенаторов, и в дальнейшем было принято соответствующее постановление28. Видимо, влияние Тразеи в сенате было значительным. Однако в начале 63 г., когда сенат в полном составе отправился в Анций поздравлять царственную чету с рождением дочери, Тразее сделать это воспретили. Тем самым было нанесено оскорбление, предвещавшее гибель (XV,23). Видимо, Нерон уже был в ссоре с Тразеей, поскольку вскоре с издевкой похвалился Сенеке, будто примирился с ним.
После этого пассажа мы на протяжении целой книги не находим упоминаний о Тразее. Лишь рассказав о расправе с участниками заговора Пизона, Тацит сообщает, что Нерон в лице Тразеи Пета и Бареи Сорана "возымел желание истребить саму добродетель" (XVI,21). Далее следует изложение известных обвинений, из которых, в частности, становится ясно, что Тразея, оказывается, уже в течение трех лет не появлялся в курии, на чем, собственно, как считают29, и построено все дело. Однако был ли здесь свободный выбор, а следовательно, otium как форма политического протеста?
Таким образом, трехлетнее бездействие, вмененное Тразее в вину, началось с того момента, когда запретом Нерона ему не разрешено было отправиться в Анций. С конституционной точки зрения Нерон, как отец семейства (pater familias), отказывал Тразее лишь в возможности принять участие в семейном празднестве по случаю рождения его дочери, т.е. действовал как частное лицо. Фактически же, особенно учитывая характер этих празднеств, запрет следовало расценить минимум как конец политической карьеры и устранение из сферы res publica, а можно было понять и как приказание умереть. Тацит говорит об "оскорблении, предвещавшем скорую гибель" (XV,23). Сопоставление с другими аналогичными случаями подтверждает нашу мысль.
В 20 г. н.э. Гней Кальпурний Пизон, обвинявшийся в смерти Германика, был так устрашен видом замкнувшегося в себе Тиберия, что решился на самоубийство (III,15). Децим Силан понял отсутствие благосклонности Августа как приказание отправиться