Xreferat.com » Рефераты по истории » Принятие христианства на Руси и его социально-культурные последствия

Принятие христианства на Руси и его социально-культурные последствия

остававшиеся чем-то чужеродным для наших предков. «Двоеверие» сначала явное, затем скрытое, впоследствии было преодолено русским православием, но преодоление это оказалось в значительной степени формальным, и достигла его церковь ценой компромисса, посредством приспособленчества. Византийское христианство не устранило славянское язычество из сознания и повседневного обихода народов нашей страны, а приспособило его к своему вероисповедно-культовому комплексу.

Другой пример. Наши предки в случае заболевания обращались за помощью к своим божествам и духам. Став христианами, они искали такого же исцеления у христианских святых. Считалось, например, что Иоанн Креститель помогает от головной боли, мученик Лонгин-сотник (I в.) – от глазных болезней, священномученик Антипа (I в.) – от зубной боли, великомученик Артемий (IV в.) – от грыжи и болезней желудка, мученик Конон (I в.) – от оспы, святитель Иулнан (I в.) – от детских болезней, преподобный Марон (IV в.) – от лихорадки и т. п.

Принявшим новую веру иконы заменили их прежних языческих идолов; и относились к иконам в общем-то по-язычески, как к фетишам; их помещали не только в храмах и домах, но и на улице, на площади, на развилке дорог, во дворе (поближе к тем, кого икона должна была защищать), их старались умилостивить, как и древнеславянского истукана. Уже в наше время в Новосиле я видела, как икона одной из Богородиц была помещена над входом в сарай, в котором размещалась хозяйская корова. А сто лет назад великий русский писатель Антон Павлович Чехов так описывал верования простой русской семьи: «Старик не верил в бога, потому что почти никогда не думал о нем… Баба верила, но как-то тускло… Мария и Фекла крестились, говели каждый год, но ничего не понимали… В прочих семьях было почти то же: мало кто верил, мало кто понимал».

Языческо-христианский синкретизм русского православия обнаруживается в том, что наиболее живучие славянские дохристианские праздники и ритуалы были включены (либо непосредственно, либо в несколько переосмысленном виде) в состав православной обрядности, а языческие символы переплелись с христианской символикой.

Ограничимся всего лишь несколькими примерами.

Древние славянские новогодние святки с ряженьем, колядками и прочей языческой атрибутикой вошли в православный рождественско-новогодний праздничный цикл, но их языческое содержание сохранилось. Явно языческим элементом в православном церковно-праздничном ритуале является масленица – неделя, предшествующая предпасхальному великому посту. По своему происхождению в сущности это совокупность сельскохозяйственных и семейно-бытовых обрядов магического характера, отражавших радость расставания с уходящей зимой и психологическую подготовку древних славян к приближающейся весне. Основные компоненты этого праздника (блины, катанье на лошадях, ряженье, поминовение покойников, сожжение чучела «масленицы» и т. п..) не имеют никакого отношения к христианской символике.

Древнеславянский цикл весенне-летних обрядов, связанных с культом предков и земледельческой магией (русальная, или зеленая, неделя – зеленые святки), был включен церковью в православный праздник троицу. Между тем основной элемент празднеств этого цикла – поклонение березе – не имеет никакого отношения к главному сюжету христианской Троицы или Пятидесятницы: схождению на учеников Иисуса Христа (апостолов) Святого Духа, благодаря чему они узнали о троичности Бога: Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух Святой.

«И суеверие, самое грубое суеверие во всех возможных видах, господствовало в массах русского духовенства и народа и потемняло, подавляло в сознании как пастырей, так и пасомых те немногие, истинные и здравые, понятия, какие они могли иметь о догматах своей православной веры» (Цит. Макарий. «История русской церкви», т.VIII, кн. III, с. 309-310, 314.)

Плохое знание христианской догматики и повсеместное торжество обрядоверия породили еще одну особенность религиозной жизни дореволюционной России – «внешнее благочестие», под которым подразумевается игнорирование приверженцами русского православия внутреннего состояния религиозности и преувеличение наружных форм ее проявления… Вот как описывает архиепископ Макарий (Булгаков) религиозность князей – преемников «крестителя Руси» Владимира: «Некоторые даже из князей ограничивали свое благочестие соблюдением только благочестивых обычаев и внешними добрыми делами, а когда дело шло об удовлетворении страстей, открыто нарушали христианские заповеди». В качестве примера он ссылается на образ жизни великого князя Святополка, который строил храмы и монастыри, часто посещал Киево-Печерский монастырь. Но одновременно имел наложниц, был «сребролюбив» и потому спекулировал солью. А его сын Мстислав замучил монаха, скрывавшего сокровища в своей пещере (т. II, с.306, 307).

Действительно, и духовенство, и миряне свою «православность» обычно доказывали действиями демонстрационного характера: отказом от скоромной пищи по средам, пятницам и в дни многонедельных постов, регулярным посещением храма и выстаиванием продолжительнейшей церковной службы, многочисленностью икон в доме, размером свечи, поставленной перед чтимой иконой, суммой вклада «на помин души» в храм или монастырь и т. д. Вот как характеризовал религиозность наших предков в части их благочестия архиепископ Макарий (Булгаков). Он отмечал у них «слепую привязанность к обряду» и в связи с этим писал: «Как веру свою полагали почти исключительно в обрядах, так и благочестие – в исполнении обрядов… Это было благочестие по преимуществу внешнее, обрядовое, фарисейское… Оно было распространено и глубоко чтилось во всех слоях нашего общества, между тем как там же господствовали самые тяжкие пороки и почти совершенная безнравственность» (т. VIII, кн. III, с. 331, 332, 333).

Так, например, в статье «О характере русского религиозного сознания», посвященной анализу сборника А. Н. Афанасьева «Народные русские легенды», В. Соколов писал: «Чем больше вчитываешься в эти произведения народного духа, тем яснее становится мучительная мысль, что народ наш только по именам знает христианство, но образ его мыслей – вне самого примитивного понимания элементарных истин евангелия» (Миссионерское обозрение, 1914, №4, с. 44).

А вот как характеризовался в дореволюционной литературе украинский фольклор: «Вообще украинские легенды при любом подходящем и неподходящем случае любят отклоняться от Библии и впадать в вульгарно-игривый тон» (Булашев Г. А. «Украинский народ в своих легендах и религиозных воззрениях и верованиях». Вып. I, Киев, 1909, с. 91). «Священников, - писал А.И. Герцен о русском крестьянине, - он презирает как тунеядцев, как людей алчных, живущих на его счет. Героем всех народных непристойностей, всех уличных песенок, предметом насмешки и презрения всегда являются поп и дьякон или их жены» (Собр. соч. в 30-ти томах, т. VI. М., 1955, с. 211). Многие церковные авторы сокрушаются по поводу неблагоговейного поведения в храме многих прихожан. «Бесстрашие до того вошло в людей, - говорится в том же Стоглаве, – что некоторые стояли в церкви в тафьях, в шапках и с посохами, и здесь, как на торжище или на пиру, вели между собою громкие беседы и своры, и произносили всякие праздные и срамные слова, заглушая богослужение» (гл. 5). Такие же признания содержатся и в «Истории русской церкви» архиепископа Макария: «Некоторые позволяли себе разговаривать и глумиться в церкви, по крайней мере во время чтений, когда они происходили невнятно и бестолково» (т. VIII, кн.III, с. 318).

Подобные проблемы постигли и русскую зарубежную православную церковь. Архиепископ Аверкий (Таушев) на вопрос, все ли его прихожане осознают, к чему обязывает их принадлежность к православию, ответил вполне определенно (это уже сегодняшние дни): «Увы! Очень немногие. Большинство, видимо, думает, что оно (православие) имеет чисто формальное значение, ни к чему в сущности не обязывающее. Кое-кто, правда, соглашается, что надо поговеть и причаститься раз в год и, ради приличия, «забежать» изредка в церковь, «лоб перекрестить». Как правило, учения православной церкви они не знают, да им и не интересуются, уходя целиком в свои чисто житейские интересы. Чем отличается православие от других исповеданий и религий, им неизвестно, а когда заводится с ими разговор на эту тему, то они обыкновенно любят утверждать, что все веры одинаковы и что все равно, к какой вере им принадлежать, лишь бы быть «хорошим человеком» (Православная Русь, 1976, №5, с. 3).

Приобщенные к православию усилиями господствующих сословий и классов княжеской Руси и царской России, наши предки не отличались ни стремлением к усвоению догматических основ этой религии, ни особым рвением в соблюдении религиозно-церковных предписаний. Преобладали такие примитивные формы проявления религиозности, как обрядоверие и чисто внешнее благочестие. Поэтому рассуждения о «святой Руси» и «русском народе-богоносце» следует отнести к богословским мифам, в которых желаемое выдается за действительность. Я совершенно согласна с таким мнением некоторых историков. Но даже очень критически настроенные исследователи, пусть и неохотно, признают (послушайте): «Действительно, «крещение Руси», понимаемое как официальное введение христианства в качестве государственной религии древнерусского общества, имело … определенные прогрессивные хозяйственно-экономические и социально-культурные последствия, и притом немалые…» (Н. Гордиенко). И какие аргументы он приводит? «В частности, введение христианского поста, предусматривающего многодневные запреты на потребление мясной и молочной пищи, стимулировало развитие огородничества, расширение ассортимента овощей в меню не только монахов и духовенства, но и остальной части населения Древней Руси». Необходимость украшать христианские храмы, изготовлять церковную утварь и одежду, обеспечивать духовенство разнообразными предметами богослужебного назначения – все это создавало дополнительные стимулы для развития ремесел на Руси.

С христианством пришли на Русь и получили здесь дальнейшее развитие искусство фрески и мозаики, иконопись, церковное пение без музыкального сопровождения. Потребность в грамотном духовенстве и епископате дала толчок развитию просвещения, привела к появлению церковных школ, а нужда в богослужебных книгах стимулировала развитие книжного искусства, сделала необходимым появление библиотек. До появления книгопечатания именно в монастырских кельях переписывались книги богослужебного назначения, сочинялась литература религиозно-церковного содержания, в частности «жития святых».

Другое доказательство успеха христианства нельзя не видеть в подлинных, не только номинальных побегах христианской государственности, воплощением которой остался в памяти русского народа сам креститель России – Владимир Святой. Летописец отчетливо проводит разницу между отношением его к своей власти до принятия христианства и после, он рисует его нам ласковым князем, покровителем слабых и бедных, заботящимся об устроении больниц и богаделен, о справедливости, просвещении, о благоустройстве государства. Владимир, согласно летописям, после крещения совершенно меняет и личный образ жизни, и свою внутреннюю политику. Имевший якобы 800 наложниц до крещения, Владимир становится единоженцем после крещения, обвенчавшись с сестрой византийского императора Василия, Анной. Он вводит систему социальной защиты беднейших слоев населения, приказав периодически развозить даровые пищу и одежду для бедных за счет великокняжеской казны. Он приступает к бурному строительству церквей, открывая при них школы и силой заставляя своих бояр посылать в школы сыновей. Наконец, он издает свой церковный устав, который предоставлял Церкви очень широкие гражданские права и полномочия. Десятина всех доходов государства отдавалась Церкви. Церковным судам были подчинены не только духовенство, но все миряне, служившие по церковному ведомству или жившие на землях, принадлежавших Церкви или монастырям. Все преступления нравственного характера – разводы, супружеская измена и пр. были подведомственны церковному суду. Устав запрещал языческое умыкание невест. Некоторые историки указывают, что семейное право России опиралось на основные положения этих уставов (Владимира и Ярослава Мудрого) вплоть до революции 1917 г.

Легко понять, какое влияние должна была оказать церковь, подчинив своему суду отношения семейные, оскорбления чистоты нравственной и преступления, совершавшиеся по языческим преданиям. Духовенство с своим судом вооружилось против всех прежних языческих обычаев, против похищения девиц, против многоженства, против браков в близких степенях родства. Церковь взяла женщину под свое покровительство и блюла особенно за ее нравственностью, возвысила ее значение, поднявши мать в уровень с отцом, что ясно видно из отношений женщины по имуществу. Духовенство блюло, чтоб родители не женили сыновей, не отдавали дочерей замуж насильно; преследовало преступления, которые унижают человека, приравнивают его зверю. Летописец жалуется, что у языческих славян позволялось срамословие в семейном кругу; духовенство начинает преследовать срамословие. Семья, до сих пор замкнутая и независимая, подчиняется надзору чужой власти, христианство отнимает у отцов семейств жреческий характер, который они имели во времена языческие; подле отцов природных являются отцы духовные; что прежде подлежало суду семейному, теперь подлежит суду церковному... . долго требования христианства имели силу только в верхних слоях общества и с трудом поникали вниз, в массу, где язычество жило еще на деле в своих обычаях… . не имея ничего противопоставить христианству, язычество легко должно было уступить ему общественное место; но, будучи религией рода, семьи, дома, оно надолго осталось здесь.

Сам Владимир, будучи неграмотным, строит школы, его сыновья являют пример уже вполне образованных людей – особенно Ярослав Мудрый, при котором Киев становится одним из мировых центров. При нем работает целая артель переводчиков, он отбирает детей в школы, сам, по преданию, читает день и ночь. Сын его, Святослав Черниговский, имеет у себя «полны клети книг», а писания его сына Владимира Мономаха свидетельствуют о несомненной и значительной начитанности автора в византийской литературе. «Поучение» Владимира Мономаха (внука Ярослава Мудрого) показывает, насколько глубоко в сознание образованного русского истинного христианина (потому что во все времена очень немало было тех, кто, называя себя христианином, по сути, им не являлся; у нас это всегда было запросто – мы не просто с Богом на «ты», мы Его и за бороду… К сожалению, именно эта более энергичная и агрессивная прослойка формировала и продвигала свою культуру. А нам теперь приходится эту «кашу» расхлебывать – каждому для себя…) уже к этому времени вошли основные христианские понятия. Оно проникнуто кротостью, христианской нравственностью, добротой, любовью. Мономах решительно выступает против мести, против стремления подчинить своих врагов и соперников любой ценой, против пролития крови. Единственный подлинный и надежный путь победы над противником, пишет он, это покаяние, слезы и милостыня. «Поучение», написанное в назидание своим детям, учит их не лениться и всегда помнить, что нужно прибегать к молитве, будь то в храме, дома или в походе, на коне. По крайней мере, если другие слова не приходят в голову, «мысленно повторяйте: Господи, помилуй; ибо эта молитва настолько лучше греховных мыслей».

Больше всех современных князей Мономах напоминал прадеда своего, ласкового князя Владимира. Большую часть жизни провел он вне дома, большую часть ночей проспал на сырой земле; одних дальних путешествий совершил он 83; дома и в дороге, на войне и на охоте делал все сам, не давал себе покою ни ночью, ни днем, ни в холод, ни в жар; до света поднимался он с постели, ходил к обедне, потом думал с дружиною, оправливал (судил) людей, ездил на охоту или так куда-нибудь, в полдень ложился спать и потом снова начинал ту же деятельность.

Дитя своего века, Мономах, сколько любил пробовать свою богатырскую силу на половцах, столько же любил пробовать ее и на диких зверях, был страстный охотник: диких коней в пущах вязал живых своими руками; тур не раз метал его на рога, олень бодал, лось топтал ногами, вепрь на боку меч оторвал, медведь кусал, волк сваливал вместе с лошадью. «Не бегал я для сохранения живота своего, не щадил головы своей, - говорит он сам. – Дети! Не бойтесь ни рати, ни зверя, делайте мужеское дело; ничто не может нам вредить, если бог не повелит; а от бога будет смерть, так ни отец, ни мать, ни братья не отнимут; божье блюдение лучше человеческого!»

Конечно, ни этого «успеха» киевского христианства, ни глубины самой «христианизации» не следует преувеличивать. Она остается уделом элиты, тонкого слоя нарождающейся церковной и государственной интеллигенции.

Славянское язычество не оказало фанатического сопротивления христианству (кроме расправ с миссионерами), не было организованно, не имело ни письменности, ни разработанного культа (хотя существует иное мнение – о поголовной грамотности славян-язычников. Сегодня эту точку зрения насаждают представители печально известного общества «Память») – но все это только сделало его особенно живучим и опасным. Это язычество «мягкое», природное, глубоко связанное с «естественной» жизнью, – христианство же долго было иностранной религией… Для своего принятия оно требовало просвещения, было книжным по самой своей природе. То, что было в нем внешним: богослужение, обряд – воспринималось легко, чаровало и покоряло. Но создавалась опасность (и Русь не избежала ее) за этим внешним не увидеть и не стараться увидеть смысла, того «логоса», без которого сам христианский обряд становится языческим, или самоцелью… А душа продолжала питаться старыми «природными» религиозными переживаниями и образами. «Язычество не умерло и не было обессилено сразу, - пишет о. Г. Флоровский. – В смутных глубинах народного подсознания, как в каком-то историческом подполье, продолжалась своя уже потаенная жизнь, теперь двусмысленная и двоеверная… Заимствованная византино-христианская культура не стала «общенародной» сразу, а долгое время была достоянием и стяжанием книжного или культурного меньшинства…».

Гораздо вернее в упорном сопротивлении «русской души» - Логосу видеть одну из самых глубоких причин многих роковых «обвалов» и кризисов на русском историческом пути. Сказалось так сильно и ясно недоверие к мысли и творчеству: спасение только в неукоснительном сохранении старины, и в этом беспомощном консерватизме открывается весь трагизм, вся глубина московского отрыва от живой православной культуры. «Спасением» стало соблюдение устава, исполнение обряда. Но обряд из-за непонимания его людьми стал уже самоцелью, так что даже явные ошибки в тексте, освященные древностью – оказывались неприкосновенностью, а их исправление – опасным для души. Наконец, развилась уже простая боязнь книги и знания. Заглянем снова в средние века. Сами учители, по словам Курбского, «прельщали юношей трудолюбивых, желавших навыкнуть Писания, говоря: не читайте книг многих, и указывали, кто ума изступил, и он – сица в книгах зашелся, а он - сица в ересь впал. Типография в Москве была закрыта - и русские «первопечатники» Иван Федоров и Петр Тимофеев обвинены в ереси… Сам царь вступился, наконец, за книгопечатание и снова открыл типографию в 1568 г.

Марксистские историки всячески старались использовать любые отрывочные сведения, чтобы доказать, что грамотность на Руси появилась независимо от крещения и до него. Однако кроме какого-то кувшина с кириллической надписью на славянском диалекте, скорее балканского происхождения, никаких иных памятников письменности дохристианской эпохи Руси найти не удалось. Да сам кувшин, скорее всего, был завезен из Болгарии или Македонии. А поскольку вся письменность той эпохи, за исключением греко-русских договоров, связана с Церковью, наиболее логичным казалось подтвердить наличие грамотности в дохристианской Руси тем, что для ведения государственной канцелярии князья-де нанимали грамотных христиан из местных жителей.

Несомненно, Православная Церковь, можно сказать, выпестовала русского человека, повлияла на формирование его характера, внедрила христианские понятия в повседневную жизнь. Даже в отношении языка: ни в одном западном языке нет такого словарного влияния Церкви, как у православных, особенно русских. У русских шестой и седьмой дни недели названы евангельскими терминами, в то время как у большинства западных народов названия дней недели языческие.

Представляет интерес высказывание П.Б. Струве. На заре прошлого века он утверждал: то, что мы называем церковно-славянским языком, никогда не было языком русского народа. Но этот, на самом деле староболгарский, язык на той стадии языкового развития, в которой находились тогда отдельные славянские народы, был еще достаточно близким к русскому, чтобы быть вполне понятным. И вот, считает Струве, этот язык, будучи языком письменности всех племен Руси, стал цементирующим веществом русской нации. По его выражению, у Руси был общенациональный язык до появления русской нации. Язык создал нацию.

И все же почему такая богатейшая культура Византии не посеяла семян достаточно глубоко в русскую почву, чтобы они могли пережить все невзгоды и дать долгосрочные всходы, не уступая средневековому развитию Западной Европы? На этот вопрос, как нам кажется, вполне удовлетворительный ответ дает о. Георгий Флоровский, с которым соглашается и о. Иоанн Мейендорф. Согласно этой гипотезе, тот пакет культуры, мысли, знаний, который получила Русь готовым и во всем своем колоссальном объеме, оказался ей не по зубам. Культура Рима, который постепенно питал свои наследием молодые варварские государства Западной Европы, стояла на гораздо более низкой ступени развития, чем культура Византии. То же относится и к богословию. На западе развитие было более гармоничным и постепенным. Русь же единым махом получила доступ к сложнейшей византийской государственно-административной системе, детально разработанной юридической структуре, системам социальной защиты, общественного обеспечения, сложной структуре образования, системам мышления, философии, богословия. Все это свалилось как гром среди ясного неба на детскую голову русичей. Это было как если бы отправить семилетнего ребенка не в первый класс школы, а сразу в университет. Этот пакет застрял в горле Руси на многие столетия. Он очаровывал и зачаровывал. Но не осмыслялся. Отсюда и наше обрядоверие: все обряды, каждая нота богослужения, полученная от греков, воспринимались как абсолют и нерушимая догма…. Отсюда и характерная статичность нашего православия, да и раскол XVII века, в котором обе стороны абсолютизировали обрядность в качестве нерушимой божественной истины. Отсюда и длящаяся по сей день подозрительность ко всякому новшеству в православии вообще, но особенно в его русской разновидности, даже когда это «новшество» является на самом деле возвращением к святоотеческому учению. Русский литературный неофит не был знаком с критериями, определяющими качество литературной работы, надежность и авторитетность того или иного автора. Для него каждая книга была книгой с большой буквы. Но кроме письменного памятника («Слово о законе и благодати») мы хотим обратить внимание на изустно сохранившиеся произведения народной фантазии - таковы наши песни и сказки, в которых упоминается о Владимире, о подвигах его богатырей. По характеру своему эти песни и сказки разделяются на такие, в которых преобладает древний, языческий элемент, и на такие, в которых уже видны следы христианского влияния.

Это влияние заметно отразилось в песне об Алеше Поповиче; противником Алеши является Тугарин Змеевич, богатырь с чудовищной материальной силою и чародей: отечество Змеевич , способность палить огнем и склонность к сладострастию указывают на его нечистое происхождение. Алеша Попович не отличается чудовищной материальной силою, но ловко владеет оружием. За столом княжеским Тугарин Змеевич ест и пьет по-богатырски: по целой ковриге за щеку мечет, глотает целиком по лебедю, по целой чаше охлестывает, которая чаша в полтретья ведра, бесстыдно ведет себя с женщинами; все это не нравится Алеше, он сравнивает Тугарина с прожорливым животным: здесь уже природа человеческая вооружается против животненной. Приготовляясь к битве с Тугарином, Алеша не спит всю ночь, молится со слезами, чтобы бог послал ему в помощь тучу грозную с дождем и градом; Алешины молитвы доходны ко Христу: бог посылает тучу с дождем и градом, крылья у Тугарина обмокли, и он свалился на землю, принужден бороться обыкновенным способом; Алеша побеждает его, но побеждает не материальною силою, а хитростью: сошедшись с Тугарином, Алеша говорит ему: «Ты хочешь драться со мною один на один, а между тем ведешь за собою силу несметную»; Тугарин оглянулся назад; этим мгновением воспользовался Алеша, подскочил и отрубил ему голову. Любопытно видеть, как под влиянием христианства переделывались предания о любимом народном богатыре – Илье Муромце: мы встретили уже раз Илью в борьбе с кочевою ордою, когда он вместо оружия человеком бил людей; но вот слышится об нем же другое предание, составившееся под новым влиянием: тридцать лет сидит Илья сиднем, не владеет ни руками, ни ногами и получает богатырскую силу чудом, как дар божий за христианский подвиг, за желание утолить жажду двух странников; дальнейшие подвиги его отмечены также смирением, благодушием. Против языческого поклонения материальной силе христианство выставило –поклонение силе духовной, небесной, пред которой материальная, земная сила ничто, против которой не устоит никакой богатырь. Мы видели, как это понятие отразилось в преданиях об Алеше Поповиче и Илье Муромце; но всего резче высказалось оно в предании о том, как богатыри, победив несметную басурманскую силу, обезумели от гордости и вызвали на бой силу небесную, которая росла все более и более под ударами богатырей и наконец заставило их окаменеть от ужаса. Так под влиянием христианства начало упраздняться поклонение материальной силе. (Соловьев ссылается на проф. Шевырева).

Но есть еще целый ряд произведений народной фантазии, которые отзываются также глубокой древностью и которые своим существованием обязаны уже почти исключительно новой религии: мы говорим о духовных наших песнях или стихах, которые обыкновенно поются слепыми нищими. Мы видели в предании о принятии Владимиром христианства, что князя всего более поразил рассказ греческого проповедника о начале и конце мира; мы видели также, что эти вопросы занимали сильно языческие народы севера; и вот народная фантазия овладевает этими вопросами и решает их по-своему, под непосредственным, однако, влиянием христианства. Так произошли важнейшие стихи – о Голубиной книге и о Страшном суде. В первой песне говорится, как из грозной тучи вышла исполинская книга, как из многочисленного собора всякого рода людей никто не мог разогнуть ее, как мог это сделать один царь Давид, совопросником которого о тайнах творения является наш Владимир. Здесь можно видеть связь песни с преданием о том, как Владимир спрашивал у греческого проповедника о содержании Ветхого и Нового завета.

Принятие христианства отдельными людьми, народами, странами отражалось не только на духовной, но и на материальной стороне их жизни. Альфред Маршал, экономист XIX века, изучая исторический материал, пришел к выводу, что современная фирма, где хозяин и работник не являются родственниками, возникла только после широкого распространения христианства, на рубеже IV-V веков. По мнению Маршала, после прихода в мир Спасителя и коренного преображения отношений между людьми доверие, ранее распространявшееся только на членов семьи, стало возможным и по отношению к чужакам. И с этого момента начинает развиваться то, что мы называем экономикой… Кстати, до начала XIX века развитие России шло параллельно остальному христианскому миру – доля нашей страны возросла до почти

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: