Индийский фактор в британо-российском противостоянии на Востоке во 2-ой половине XIX - начале XX вв
Справедливости ради стоит отметить, что проект военного похода на Индию из России однажды все-таки был подготовлен и даже начал осуществляться. Император Павел Первый отправил для захвата Индии отряды казаков во главе с атаманом Платовым. Произошло это в 1801 году, когда император посчитал себя обманутым англичанами и заключил союз с Наполеоном. Однако шаг этот, скорее, свидетельствует о странности принимаемых Павлом I решений, чем о реально существовавшей угрозе захвата русскими Индии. Казаки успели дойти до северного берега Аральского моря, после чего срочно были отозваны уже вступившим на престол императором Александром. При этом приходится признать, что своим решением он не отвел от Англии смертельную угрозу, а предотвратил гарантированную финальную катастрофу этого безумного похода.
Тем не менее, в Англии, особенно в Британской Индии, постоянно появлялись политики и военные, считавшие, что Индия стоит перед угрозой неминуемого российского вторжения, и полагавшие необходимым предотвратить его любыми средствами. В том числе и максимальным военным и торговым продвижением Британии на север от Индийских владений в Центральную Азию. Можно перечислить несколько сочинений (как памфлетов, так и довольно серьезных исследований, посвященных этой теме): от «Описания военной и политической мощи России» генерала Вильсона, написанного в 1817 году, до «Англии и России на Востоке» Генри Роулинсона, опубликованного в 1875 году. Эти книги разделяет целая эпоха, за время которой сменился не один правитель в обеих империях, а сами империи изменили свои очертания и даже успели повоевать друг с другом. Значительно расширились за это время и географические представления о землях, лежащих между Индией и Россией. Неизменным осталось лишь одно: главное звено доказательств, приводимых в подобного рода исследованиях. Независимо от представленного в них фактического материала из истории или географии, от полноты приводимых данных военного характера сводятся они примерно к одному: Россия может напасть на Индию, потому что ее территория постоянно расширяется; добраться до Индии с севера армия вторжения теоретически может, хотя практически это чрезвычайно сложно; однако если Россия все время расширяется, значит подойдет черед и Индии.
Разумеется, это предельное упрощение, но все же в целом доказательная база выглядит именно так. Поэтому то, что принято называть «Большой Игрой», заключалось, прежде всего, в активности англичан на территориях вне границ британской Индии, где эта активность часто пересекалась с аналогичной деятельностью русских. Это считалось защитой интересов Индии. При этом до сих пор никто так и не смог доказать, что у России когда-либо существовали действительные намерения захватить британские владения в Индии или каким-то образом против них злоумышлять (авантюрные проекты или идеи некоторых военных – а таковые действительно время от времени появлялись – принимать за государственные политические планы все-таки не стоит).
Необходимо, наверное, отметить и то, что противостояние России и Великобритании в рамках «Большой Игры» никогда не ограничивалось исключительно военно-стратегическими вопросами. Идеологи проникновения Великобритании в Центральную Азию всегда подчеркивали важность выхода на местные рынки. Понимали это и в России, поскольку еще до начала военной экспансии России в Центральной Азии участники ряда английских экспедиций – в частности, Муркрофт и Александр Бернс – отмечали, что местные рынки уже наводнены русскими товарами, о качестве которых они отзывались весьма нелестно, и полагали, что, если бы Британия получила на рынок равный доступ, успех был бы обеспечен. Да и сама начавшаяся в 1860-х годах российская экспансия в регион, как считают многие исследователи, была изначально вызвана необходимостью поставить под контроль регионы, производящие хлопок – в каком-то смысле стратегическое сырье для молодого российского капитализма, поставки которого чрезвычайно осложнились после начавшейся в США Гражданской войны. [26 с. 182]
Впрочем, как бы то ни было, главный аргумент участия России в «Игре» в качестве сознательного игрока сводится к неоспоримому факту, что Российская империя действительно постоянно расширялась на протяжении почти двух столетий. А раз она расширялась, то расширялась не просто так, а КУДА-ТО. Например, к Индийскому океану, а значит, и к Индии. Впрочем, если признать подобный аргумент, то необходимо допустить, что у России могли существовать четкие планы, рассчитанные на пару веков, которые бы последовательно реализовывали все российские монархи вне зависимости от убеждений и проводимой политики. Для того чтобы поверить в это, надо быть фантастически высокого мнения о слаженности и управляемости российского государственного аппарата. Впрочем, представлять своего противника в виде отлаженной зловещей машины, последовательно выполняющей какую-то грозную программу - порок восприятия, свойственный слишком многим политикам и общественным деятелям в любой стране.
Как показывает практика, более верными обычно оказываются куда более простые объяснения. Разумеется, никто не претендует на универсальный ответ на вопрос, почему Россия 200 лет расширялась на юг и юго-восток. Однако усматривать здесь следование одному раз и навсегда утвержденному плану представляется весьма сомнительным. Пожалуй, на определенные размышления могут навести слова лорда Керзона, совершившего в молодости поездку по строившейся тогда Закаспийской железной дороге. Этот далеко не русофильски настроенный политик, будущий вице-король Индии и консервативный министр иностранных дел, высказался в своей книге по вопросу российской экспансии так: «При отсутствии каких-либо физических препятствий и во враждебном окружении… вся логика дипломатии сводится к пониманию альтернативы: победа или поражение. Россия было просто вынуждена продвигаться вперед, как Земля – вращаться вокруг Солнца».
Разумеется, не стоит считать эту фразу вершиной политической аналитики, раз и навсегда снимающей все исторические и политические вопросы. Но все же обратить на нее внимание стоит. Просто потому, что это попытка трезвого и беспристрастного взгляда на положение дел. Центральная Азия в век противостояния империй была прорехой на политической карте. И эту прореху рано или поздно кто-то должен был «залатать». Россия же, подчиняясь почти физическим законам инерции, продвигалась к Среднеазиатским ханствам просто протягивая линии своих крепостей все дальше на юг через казахские степи. Движение это можно сравнить с продвижением русских по Сибири или продвижением американских поселенцев на Запад. Несмотря на все различия, общее здесь одно: отсутствие твердого сопротивления подстегивает дальнейшее движение вперед. То, что Британцы не пришли в Центральную Азию первыми, может во многом быть объяснено не сложными дипломатическими играми или какими-то политическими просчетами, а суровой географической действительностью: чтобы утвердить свое влияние в Коканде, Хиве и Бухаре, англичанам надо было преодолеть горы, а русским – степь. При сложности обеих задач, вторая все же выглядела проще. Кроме того, англичанам надо было утвердиться в Афганистане, однако после двух прискорбных попыток они стали первым народом в новой истории, пришедшим к выводу, что покорить Афганистан невозможно.
Впрочем, каким бы ни был взгляд на «Большую Игру», самое скромное место в ней отводится роли самих центральноазиатских стран. Никто почему-то не хочет взглянуть на историю региона и существовавших в нем государств изнутри. Отмечается лишь то, как в регион пришли империи и начали там свои «игры», не задумываясь, как эти «игры» видятся самим жителям, чей вклад в историю региона насчитывает не одно столетие. Впрочем, это отражение общего европейского высокомерия, которое вряд ли может быть полностью преодолено, особенно при рассмотрении исторических сюжетов. В конце концов, главные участники этих процессов и в Британии, и в России придерживались именно такого взгляда на мир, при котором их страны находятся в центре мира, а Азия нужна лишь для обслуживания их интересов. Это реалии тех лет.
Все вышеперечисленное – наблюдения за историей позапрошлого века. Однако нам гораздо важнее посмотреть на реалии Центральной Азии века двадцать первого. И здесь можно усмотреть ряд важных аналогий. Прежде всего, вместе с крушением Советского Союза Центральная Азия вновь оказалась предоставлена сама себе. Она не находится ни под чьим внешним управлением или покровительством. А значит, в центре азиатского континента вновь «открылся» громадный регион с населением почти 50 миллионов человек, относительно развитый промышленно и обладающий в совокупности громадным сырьевым потенциалом. Кроме того, с появлением в наше время нового ресурса, из которого можно извлекать прибыль, а именно предоставления территории для транзита товаров и услуг, значение Центральной Азии как региона, лежащего между стремительно развивающимся Китаем, Россией и Европой, а также примыкающего к Индии и Пакистану, повышается многократно.
Однако при всем при этом нельзя не замечать и другого: государства Центральной Азии в настоящее время почти окружены гораздо более сильными в экономическом плане соседями (это Россия, Китай, Индия, а в каком-то смысле, Иран и Пакистан). Если же сравнить военный потенциал стран региона и государств-соседей, то здесь будет заметен еще более драматичный разрыв. Центральная Азия в настоящее время является единственным регионом мира, который с трех сторон окружен ядерными державами. Если же через какое-то время ядерная бомба окажется также и у Ирана, то круг замкнется полностью, и в отношении ядерной безопасности положение региона сравнится разве что с зажатой между Россией и Китаем Монголией. По принципиальным характеристикам оно мало чем отличается от положения среднеазиатских ханств в девятнадцатом веке, то есть соответствует начальным условиям «Большой Игры». Поэтому процессы, происходящие в Центральной Азии, будет удобно и правомерно рассматривать в этих категориях.[7 c. 192]
Конечно, если взять за основу такой взгляд на вещи, то стоит признать, что условия этой игры изменились. Прежде всего, в ней существенно прибавилось игроков. Таковым – причем на первых ролях – уже является Китай, в прежнее время лишь пассивно наблюдавший за разворачивающимися событиями. Кроме них в игре участвуют и второстепенные игроки, также имеющие свои интересы, например Турция и Пакистан. Кроме того, в ряду игроков первостепенных есть и такие, которые вовсе не граничат с регионом, но также стремятся утвердить в нем свое влияние: это, прежде всего, Соединенные Штаты Америки.
«Выигрыш» в этой «Игре» также несколько изменился. Точнее, изменились инструменты его достижения. Осталось желание контролировать ситуацию в регионе, а также перемещение имеющихся в регионе ресурсов в нужном для себя направлении. Однако сейчас это достигается не военной оккупацией и установлением протекторатов, а межгосударственными договорами, инвестициями, строительством трубопроводов, железнодорожных и автомобильных трасс. То есть в любом случае происходит это с гораздо большим учетом интересов местных элит, чем в предыдущих раундах «Игры». Впрочем, голый военный фактор, как показывают события вокруг Афганистана, и наличие Организации договора о коллективной безопасности тоже не исключается полностью. Условно можно считать, что новый период «Игры» начался вместе с распадом Советского Союза.
Также необходимо отметить, что события сейчас развиваются гораздо быстрее, чем в девятнадцатом веке, а значит, и фиксируемые результаты, на которые в позапрошлом веке требовались десятилетия, теперь достигаются за несколько лет. В этом случае можно признать, что на данном этапе Россия добилась весьма значимых для себя результатов. Прежде всего, почти уйдя из Центральной Азии в начале 1990-х, Россия вновь сумела туда вернуться. Одно из объяснений этого мало отличается от закономерностей, сработавших еще в девятнадцатом веке: ей вновь оказалось проще «добраться» до региона. Правда, теперь сыграла свою роль не физическая, а экономическая география, то есть не разница между степными и горными путями, а давно проложенные коммуникации из центральноазиатских стран, так или иначе завязанные на Россию. Поэтому усиление экономических позиций России почти автоматически привело к распространению ее влияния на Центральную Азию. Произошло это благодаря естественному ходу событий и работе простых экономических факторов.
При этом стоит заметить, что реакция западных игроков новой «Большой Игры» на усиление влияния России в Центральной Азии не слишком отличается от английских заявлений времен классического российско-британского противостояния. Россия в Центральной Азии вновь объявляется угрозой. Теперь, правда, угроза эта, если не считать непременных рассуждений о «поддержке недемократических режимов», видится в основном в том, что «Русский медведь» (а этот термин, как и в девятнадцатом, и двадцатом веке, вполне распространен на страницах западной прессы) подмял под себя все поставки энергоносителей из региона и теперь угрожает свободолюбивым народам Европы, эти энергоносители закупающим.[30 c. 291]
Глава 3. Реакция британской колониальной администрации и индийцев на российские проекты завоевания Индии
Политические процессы в Британской Индии, в том числе эволюция системы буржуазно-политических институтов, были результатом противоборства и взаимодействия двух сил: британского колониального режима и индийского национального движения. При этом колониальная администрация играла направляющую роль, в значительной степени определяя характер, темпы и границы политического процесса. Дабы укрепить свои позиции в Индии и не допустить опасной радикализации настроений в местном обществе, британские власти стремились направить политическую активность индийцев в конституционное русло. С этой целью был взят курс на постепенное инкорпорирование представителей индийской политической элиты в структуры колониального государственного механизма. Отражением этого курса явилась серия конституционных реформ, проводившихся в колонии со второй половины XIX века, в результате которых к моменту получения Индией независимости здесь сложились основы политических институтов, основанных на принципах западного парламентаризма.
В свою очередь, успех политической модернизации в Индии, начавшийся в колониальный период, напрямую зависел от понимания индийской политической элитой сути происходящих процессов, готовности осваивать нормы и институты политической демократии и сохранять их преемственность. Движение за независимость не сводилось только к борьбе за политический суверенитет, но и предполагало процесс политической трансформации индийского общества на путях освоения и адаптации западных политико-правовых и социально-экономических ценностей. С момента своего возникновения в 1885 году Индийский национальный конгресс являлся ведущей политической силой страны, действующей в этом направлении. Конституционные реформы, сопровождающиеся постепенным расширением представительства индийцев в управленческих структурах, рассматривались основателями ИНК как основной путь продвижения Индии к самоуправлению. Со временем арсенал тактических методов Конгресса расширялся, но парламентские формы борьбы сохраняли свою первостепенную значимость.[28 c. 319]
3.1 Индийские посольства в Россию как реакция на российские проекты военного вторжения в Индию
Нельзя не заметить, что перемены в российской восточной политике в начале XIX века, мотивы ее продвижения на юг Центральной Азии рассматриваются в публикациях достаточно обстоятельно. Только с той лишь разницей, что если одни авторы подходят к освещению проблемы с некоторой долей объективизма, то другие – начисто отвергают его и подменяют субъективизмом, а порой типичной замшелой фальсификацией. Уже при беглом знакомстве с публикациями бросается в глаза тот факт, что во многих из них упускается из виду весь более чем столетний период развития отношений России с государствами Центральной Азии после Петра I. А ведь для них, как уже говорилось, были характерны прежде всего динамизм и эволюционность, в чем сказался решительный отход от стереотипов прошлого. Особенно примечательно то, что вплоть до 40-х годов XIX века и несколько позднее Россия избегала вооруженной конфронтации и даже мелких конфликтов с сопредельными государствами, чего никак нельзя сказать о Хиве, Бухаре и Коканде, оказывавших давление друг на друга из-за территориальных споров. Кроме того, с начала XIX века Россия разморозила дипломатические отношения с Хивинским ханством, прерванные после трагических событий 1717 г. Сюда осенью 1819 г. прибыло посольство капитана Н.Н.Муравьева, обсудившее с хивинскими властями широкий круг проблем, связанных с совершенствованием двусторонних торговых связей и усилением безопасности торговых путей. Приблизительно через год, в октябре 1820 г., из Оренбурга в Бухару выехало посольство А.Ф.Негри, в задачу которого так же входили разработка и принятие нового совместного российско-бухарского торгового соглашения. Что касается дипломатических усилий Хивы и Бухары, то и они не раз снаряжали различные миссии в российскую столицу. Так, еще в 1801 г. Санкт-Петербург посетило бухарское посольство во главе с Хаит-Мухаммедом, заверившее Российское правительство о готовности эмира Хайдар-хана к расширению двустороннего сотрудничества. Это подтвердило в 1802 г. и новое бухарское посольство Ишмухаммеда Байкишиева, посетившее российскую столицу с официальным визитом. Набиравшие обороты дипломатические обмены продолжались и в последующие годы, постепенно расширяя и обогащая, хотя и не так легко и просто, как может показаться на первый взгляд, правовое поле сотрудничества между Россией и государствами Центральной Азии. Словом, позитивные факторы, ясно указывавшие на эволюционный характер развития отношений, были налицо.
Так что же послужило решающим толчком к радикальному пересмотру политического курса России в регионе Центральной Азии, на Востоке в целом в начале XIX века, отзвуки которого дают о себе знать и сегодня по прошествии почти двух столетий? Однозначно ответить на этот вопрос сложно, ибо любая серьезная государственная политика всегда аккумулирует в себе множество мелких и мельчайших слагаемых, обволакивающих одну единственную – стержневую, определяющую всю стратегию и тактику действий. Распознать ее удается не всегда и не всем, тем более, если такая цель тем или иным автором перед собой и не ставится вовсе. Поэтому удивляться тому довольно широкому разнообразию мнений, порой диаметрально противоположных, о мотивах продвижения России на юг Центральной Азии, кочующих по страницам западных изданий, не приходится. Например, Т.М.Мастюгина и Л.С.Перепелкин, кстати, российские ученые, работающие в институтах Российской Академии наук, в книге, посвященной этнической истории России, изданной под редакцией историка-востоковеда и политолога проф. В.В.Наумкина, российскую политику на всем протяжении XVIII – XIX веков называют «аннексионистской» и к тому же еще и «имперской». «…Территориальное расширение России в XVIII и XIX веках, – утверждают они, – направленное на аннексию других государств, расположенных в центрах древних цивилизаций (Центральная Азия, Кавказ…), имело отчетливо имперский характер». Столь категоричное, причем в корне ошибочное суждение оказалось в унисон «изысканиям» многих западных ученых, в частности, доктора философии и политологии, профессора Ширен Т.Хантер, специалиста по проблемам реформистского ислама, автора крайне тенденциозной работы «Ислам в России: политика идентичности и безопасности». Не обременяя себя осмотрительным обращением с терминологией и определениями, она продвижение России к южным рубежам Центральной Азии квалифицируется как «русское завоевание», называет и его временные рамки – с 1820-х до 1900-х годов, не разъясняя суть этой в общем-то довольно странной периодизации. Далее, не останавливаясь на целях российской политики, в книге указывается, что «Россия, расширяя свои границы на юг, все более и более приобретала признаки классической колониальной империи. Преемники Екатерины вообще не предпочитали вести ее просвещенную политику и к 1860-м годам российские власти перешли на путь в большей степени империалистический и прибегали к явно ассимиляторской политике в отношении мусульман…». Но тут же, чтобы как-то смягчить чрезмерную жесткость утверждения, делается оговорка, что «эта политика применялась с различной степенью интенсивности в разное время и в различных частях империи». Из этого сам собой напрашивается вывод, что аннексионистская суть вытекала из самой «имперской» природы Российского государства, следовательно, в ней и нужно искать главный мотив расширения России в направлении как на север, так и на юг и запад. Приходится только удивляться тому, откуда такая неоправданная и ничем не обоснованная категоричность в рассуждениях бывшего дипломата – в прошлом члена иранской дипломатической миссии в Лондоне и Женеве, работавшей одно время даже при ООН, а впоследствии – сотрудника Гарвардского и Джорджтаунского университетов, Фонда Карнеги, Центра стратегических и международных исследований в Вашингтоне, европейских политических исследований (CEPS) в Брюсселе и т.д., и т.п. Забегая вперед, заметим, что именно в период правления Екатерины II и ее преемников в России были осуществлены практические шаги по гармонизации отношений с мусульманами, сняты ограничения на исповедование ислама, заключение смешанных браков, были открыты конфессиональные школы и медресе, строились мечети и т.д. О какой ассимиляции в таких условиях может идти речь? Что же касается взаимовлияния и трансформации самых различных культур, в том числе православной и мусульманской, то это – процесс вполне естественный, объективный и закономерный, регулируемый в целом не государством, а самими людьми, их духовным настроем и интеллектом.[8 c. 493]
Сара Дж.Ллойд в той самой своей статье, к которой мы уже обращались, избегает резких суждений и употребления понятий типа «имперская политика», «аннексия» и т.п. Одним из решающих факторов поступательного расширения России на юг она считает стремление решить наболевший пограничный вопрос, который, как показывала практика, действительно служил главной причиной нередких конфликтов в зонах соприкосновения сопредельных стран. В тот период, указывает она, границы государств Центральной Азии окончательно еще не сложились, они «были неустойчивы и представляли наживу для других». Об этом же пишет и Сарфраз Хан, указывая на то, что на западе, т.е. в районе Казахских степей естественная граница с Хивинским ханством отсутствовала и поэтому ее условной линией считали 80-ю или 81-ю восточную долготу. Кстати, хивинские власти с этим не были согласны и предлагали провести пограничную линию намного севернее, по реке Урал.
Российское продвижение на юг Центральной Азии С.Сусеку представляется всего лишь как очередное звено в цепи череды «колониальных захватов», берущих начало еще со времен Ивана Грозного. Бросая ретроспективный взгляд на становление и укрепление Российского государства, он проводит параллель между направлениями его развития на различных этапах истории и не обнаруживает в них никаких существенных различий. Остановимся на приводимых им аргументах более подробно, учитывая, что они изложены одним из авторитетных на Западе исследователей истории России и Центральной Азии. «Завоевание Россией новой, нерусской, неславянской, нехристианской мусульманской территории, – подчеркивает С.Сусек, – конечно, имело прецеденты и в прошлом: Иван (Грозный) уничтожил в 1552 году Казанское ханство, в 1556 году – Астраханское, а Екатерина аннексировала в 1783 году крупное Крымское ханство. Эти завоевания носили на себе все признаки колонизации современного типа, имели элементы, родственные с испанскими». А ведь даже неискушенному читателю из школьных учебников по истории известно, что Казанское и Астраханское ханства образовались после распада Золотой Орды на территориях, некогда входивших в состав Русского государства и захваченных монголо-татарскими завоевателями под предводительством Батыя в середине XIII века. Более двухсот лет (до конца XV века) народы Поволжья находились под кровавым и тяжелым игом татарских ханов и вернулись под защиту Руси после их сокрушительного разгрома войсками Ивана Грозного. Что касается присоединения Крыма, то и здесь есть над чем поразмыслить. Как известно, в 1768 году войска крымского хана – турецкого вассала – вторглись в южные русские земли, спровоцировав затяжную русско-турецкую войну. Она закончилась в 1774 году полным разгромом захватчиков. В соответствии с мирным договором, подписанным в небольшом селении Кючук-Кайнарджи, к России перешла значительная часть побережья Черного моря и крымский хан де-факто лишился самостоятельности. В 1783 году он отрекся от власти и Крым полностью присоединился к России. Так что же тут общего между освобождением Россией от монголо-татарского ига народов Поволжья и Крыма и «современного типа испанскими» колонизациями? Разве можно сравнивать с по сути мирным (за исключением небольших вооруженных стычек) продвижением России на юг Центральной Азии с геноцидом, развязанным испанскими конкистадорами в XV-XVI веках в Центральной Америке против местных индейцев, захваты их земель, порабощение и эксплуатацию, разрушение и уничтожение целых городов и селений на полуострове Флорида в Северной Америке, в Центральной Мексике, уничтожение древней культуры ацтеков и полное разрушение их столицы Теночтитлана, завоевание в Южной Америке Перу и уничтожение цивилизации инков, кровавую расправу с безоружными индейцами в городе Кахамарка, колонизацию Чили, Ла-Плато и многих других древних государств?! Продолжалось подобное и на протяжении XVII-XVIII веков, обрекая народы покоренных стран на рабство, нищету и прозябание. Думается, какие-либо сравнения или параллели здесь просто неуместны. [21 c. 307]
Считая, видимо, сравнение российской восточной политики с испанской колонизацией недостаточной, С.Сусек далее указывает на ее схожесть и с колониальной экспансией в XIX веке европейских держав, которая была продиктована главным образом борьбой за передел сфер влияния, овладение новыми рынками сбыта и дешевыми источниками сырья. «Российское проникновение в Сибирь, захват Центральной Азии, – разъясняет он, – …имели все признаки, схожие с европейской колониальной экспансией XIX века». При этом ее побудительными мотивами автор считает возможность получения «богатых и дешевых источников сырья, таких, например, как хлопок для русской текстильной промышленности, обеспечение привилегированной позиции для российской торговли, легкость и быстроту военных операций, в которых масса дисциплинированного и хорошо вооруженного войска, обладавшего современной европейской мощью, могла победить значительно превосходящие (по численности. – М.Н.) местные силы». С.Сусек и здесь путает две несравнимые величины. Во-первых, Сибирское ханство, расположенное в Западной Сибири, было образовано монголо-татарскими захватчиками на землях, которые осваивались еще новгородцами. В конце XVI века, в канун освободительного похода Ермака, им правил татарский ставленник Кучум-хан, известный своей жестокостью и получавший дань в пользу Золотой Орды. В 1582 году отряд Ермака, в котором насчитывалось всего 800 вольных казаков, разгромил татар и Сибирь добровольно вошла в состав Русского государства, следовательно, не могла служить такой же колонией, какие имели в XIX веке многие развитые европейские державы, например, Великобритания, Соединенные Штаты или Франция. Во-вторых, продвижение России в глубь Центральной Азии, сопровождавшееся использованием вооруженных сил, бесспорно, напоминало по внешним признакам «захват» территории. Однако по своей объективной сути оно было нацелено собственно не на расширение территории Российской империи, а установление контроля над рыночным пространством, где она осуществляла экономические контакты в условиях постоянных вооруженных столкновений между Хивой, Бухарой и Кокандом, а также систематической угрозы агрессии со стороны Ирана, Афганистана и некоторых других стран. Ситуация усугублялась тем, что Российское правительство, несмотря на напряженные дипломатические усилия, из-за бездействия местных правителей не могла реально обеспечить безопасность своих торговых караванов и граждан, которые часто оказывались жертвами неподконтрольных правительствам кочевых племен. Они, кстати, направлялись не только в Приаралье, но и транзитом через его территорию в Индию и Китай, страны Ближнего Востока. В результате российская экономика несла огромные убытки, и страна была вынуждена выплачивать крупные суммы неустойки из-за срывов коммерческих обязательств. Можно согласиться с С.Сусеком лишь в том, что среди мотивов продвижения России в глубь Центральной Азии присутствовали интересы и промышленного капитала – получение доступа к дешевым и надежным источникам сырья, создание привилегированных условий для российской торговли и т.п., что было характерно и для экспансии всех европейских стран, каждая из которых заботилась в первую очередь о национальных приоритетах. Вместе с тем автор оставляет вне поля зрения другие куда более существенные мотивы, игравшие определяющая роль при разработке стратегии продвижения России на юг Центральной Азии. Речь идет, прежде всего, о противодействии торгово-экономической и военной экспансии в регион Англии, использовавшей весь арсенал средств для осуществления новых колониальных захватов в Прикаспии и Приаралье, о чем будет сказано ниже.
Доктор Жерард Челианд, профессор политической социологии, именующийся не иначе как «независимым экспертом», руководивший еще недавно Европейским центром по изучению конфликтов, консультант Центра анализа и прогнозирования Министерства иностранных дел Франции, как и С.Сусек, не видит каких-либо принципиальных различий между колониалистскими устремлениями в прошлом развитых европейских держав и политикой России в Центральной Азии. Единственное, что их отличает, заявляет он в порыве откровения в монографии «Кочевые империи: от Монголии до Дуная»,