Xreferat.com » Рефераты по краеведению и этнографии » Подражательные танцы народов Севера

Подражательные танцы народов Севера

животного или птицы, они становятся в общий круг. Тогда выходит новая пара или танец заканчивается.

Тесный контакт юкагиров с чукчами и эвенами привел к тому, что в исполнении движения танца и его характере ясно прослеживаются чукотские элементы, и только у некоторых юкагиров сохранилась память о существовании собственного танца с наличием в центре пары. Но каковы были его движения, они не знают и не могут воспроизвести, заявляя: «Сейчас мы танцуем по-чукотски».

В Нижнеколымском районе все знают о существовании танца «ПИЧГЭЙН'ЭН», что в переводе с чукотского языка на русский означает «горлом кричать». Танцуют его чукчи вместе с юкагирами, но чукчи считают его своим. Движения этого танца исполняются на расслабленных ногах, с расслабленным корпусом. По выражению чукчи Н.И. Таврата, «у танцующих нет костей».

При исполнении танца «Пичгэйн'эн» для начала собирается небольшое количество людей, образуется круг. Положив руки друг другу на плечи, танцующие наклоняют корпус чуть вперед, голова полуопущена книзу, в коленях ноги чуть согнуты. Движение начинается влево по кругу. Небольшой шаг влево левой ногой, ступня повернута вправо внутрь, левое плечо повернуто вправо по направлению в центр круга, правая нога приставляется к левой на невысокие полупальцы с небольшим ударом о землю, пятка ноги чуть приподнята, в колене нога расслаблена. Затем небольшой шаг вправо правой ногой, ступня правой ноги повернута влево, левую ногу приставляют к правой на невысокие полупальцы, чуть ударяя носком о землю, в колене нога расслаблена, правое плечо повернуто налево по направлению к центру круга. Одновременно поворачивают голову направо и налево. Запев чукотского танца состоит из хорканья (подражания храпу оленей на разные голоса).

При сравнении юкагирского танца «Лондол» с чукотским танцем «Пичгэйн'эн» отчетливо прослеживаются различия и в самих движениях, и в манере исполнения, и в сопровождении. Юкагиры восприняли, по-видимому, чукотский танец, сохранив память о существовании юкагирского. Такую же картину мы наблюдали в других районах, где юкагиры с давних времен ассимилировались эвенами. Они танцуют эвенский танец «Хэдьэ», забыв о существовании своего национального танца, который в разных районах имеет свой вариант, и ни один из них не похож на юкагирский танец.

Лишь небольшая локальная группа юкагиров, живущая в Верхнеколымском районе по рекам Нелемной, Ясачной и Коркодону, сохранила движения, присущие юкагирскому танцу. Здесь и сегодня можно увидеть в основном парные или индивидуальные имитационно-подражательные танцы, которые пластически передают повадки оленя, волка, лебедя, ворона и др. [В.Н. Нилов, Северный танец: традиции и современность, М. - 2005, 82-86с.].


1.3 Танцевальная культура эскимосов


Эскимосы – самые северные обитатели Земли. Их редкие и малочисленные ныне поселения узкой полосой растянулись от берингоморского побережья Чукотского полуострова вдоль прибрежной полосы Аляски и прилегающих к ней островов, по побережью и островам Канадского арктического архипелага до покрытой вечными ледниками Гренландии.

Полученные за последние три-четыре десятилетия научные данные в области археологии, антропологии, этнографии и строя языков коренного населения субарктической зоны Азии и Америки свидетельствует о том, что центром прародины эскимосской культуры явилась область древней Берингии, а точнее – район азиатского и американского побережья Берингова пролива. Пришедшие в эту область Берингоморья из Северо-Восточной Азии предки протоэскалеутов первоначально заселили прибрежные земли.

Жизнь в суровых условиях арктического и субарктического климата, в краю горных хребтов и тундры, примыкающих к берегам Ледовитого и Тихого океанов, обусловила развитие своеобразного хозяйственного уклада эскимосов.

До освоения шлифованных орудий в комплекс хозяйственной деятельности протоэскалеутов входили охота на оленя и мускусного быка, рыболовство и добыча мелкого тюленя примитивными каменными и костяными орудиями, а в период позднего неолита, когда такие орудия появились, комплекс их занятий обогащается охотой на крупного морского зверя, особенно моржа и кита, что повлекло за собой зарождение коллективного труда (особенно при добыче китов, их транспортировке к берегу и разделке).

В эпоху позднего неолита предметы быта и охоты из камня, кости, китового уса, шкур морских животных и птиц, украшения из моржового клыка (художественная резьба, миниатюрные скульптурные изделия) стали более совершенными; искусство обработки камня и кости достигло высокого расцвета. Без всякого преувеличения великим достижением эскимосов можно назвать изобретение поворотного гарпуна, применение которого при добыче крупного морского зверя – кита, моржа, белухи – во много раз увеличило продуктивность труда морских охотников и, в конечном счете, повлияло на изменение социальной организации: локально изолированные и малочисленные семейные общины, а также одиночные семьи стали концентрироваться в относительно крупных приморских поселениях, образуя в них по одной или несколько родственных и территориальных общин, что диктовалось необходимостью коллективных условий при добыче крупного морского зверя, объединения родственников и соседей при постройке постоянных полуземляных жилищ и защите от возможных врагов.

Общая численность эскимосского населения определяется ныне примерно в 100 тыс. человек, из них в России проживает около 1300 человек.

Несмотря на тяжелые условия существования, эскимосы, заселив и освоив самые северные земли, создали самобытную, высокоорганизованную культуру, истоки которой лежат в глубокой древности. Археологические находки последнего времени свидетельствуют о том, что традиционная культура эскимосов находилась на высоком уровне

Эскимосский фольклор и культура, как и фольклор аборигенов населения северо-восточных районов Дальнего Востока и Северной Америки, представляет важный источник для изучения и понимания древней и современной культуры эскимосов.

Хореографическое искусство эскимосов, несомненно, очень древнее. Об этом говорят орнаментированные пластины из моржового клыка на женских черепах – находки из древнеэскимосских погребений. Аналогичны им сохранившиеся до наших дней кожаные головные повязки у науканских эскимосов, которые они надевали во время танцев на празднике, посвященном проводам кита.

Специальные исследования хореографического искусства эскимосов были начаты М.Я. Жорницкой в 1971 г. в местах их современного компактного расселения на побережье Берингова и Чукотского морей в с. Новочашшно, Сиреники, Нунямо, Лорино, Лаврентия и Уэлен. Здесь живут семьи эскимосов, переселившихся из существовавшего прежде отдаленного с. Наукан.

Перед исполнением своих танцев эскимосы надевают специальные перчатки, которые придают особую выразительность танцу, вся пластика которого построена на движениях рук.

Каждый эскимосский танец, кроме импровизированного, исполняется на определенную, закрепленную за ним мелодию. Движения чередуются в строго установленном порядке. Большинство состоит из короткого вступления, середины (двух частей) и лаконичной концовки.

Вступление — дробные удары в бубен, сопровождающиеся протяжными возгласами «аэ-ой-яй-ой». Исполнитель становится во вторую позицию, чуть согнув ноги в коленях. Первая часть проходит в медленном темпе — движения замедленные, вялые, описательного характера. Исполнитель как бы постепенно вспоминает танец, входит в его ритм. Затем он меняет позу и во второй части те же движения повторяет в более быстром темпе, танец становится темпераментным, работает верхняя часть тела (корпус, голова и особенно руки). Каждое движение он проделывает четко, выразительно, время от времени выкрикивая «она! ок! ая!», продвигаясь скользящими прыжками то в одну, то в другую сторону. Женщины танцуют более лаконично и менее темпераментно.

Танцы эскимосов можно условно разделить на обрядово-ритуальные, имитационно-подражательные, танцы-инсценировки (пантомимы), игровые и импровизационные.

Обрядово-ритуальные танцы составляли неотъемлемую часть традиционных праздников, уходящих в глубокую древность и связанных с культом особо' почитаемых промысловых животных: кита, моржа, нерпы. Добыча зверя не считалась его убийством. По представлениям эскимосов, зверь сам жаловал в гости к людям. «Гостя» старались всячески ублажить, чтобы он остался доволен приемом и вновь пришел к охотникам. Смысл обрядовых праздников эскимосы ли, с одной стороны, в благодарении за удачную охоту, с другой – в испрашивании богатой добычи в будущем.

«Праздник кита» был самым большим праздником эскимосов. Важными также считались «Праздник моржовых голов», «Спуск первой байдары», «Добыча первой нерпы, лахтака», а также окончания сезона охоты и проводов душ убитых зверей. Многие ритуальные действия на праздниках сопровождались танцами, которыми старались задобрить, «развеселить» духов тех или иных животных.

Некоторые сведения об обрядовых танцах эскимосов содержатся в трудах В.Г. Тан-Богораза, И.К. Воблова и др. Все литературные источники представляют большой интерес для понимания традиционной культуры эскимосов, но, к сожалению, ни пластики движения, ни ритмического рисунка танца по этим материалам восстановить невозможно.

В начале XIX в. у эскимосов, как и у алеутов, существовали большие землянки, в которых жили несколько семей. Здесь же проводились различные обрядовые и ритуальные представления, обязательной частью их являлись пляски. У эскимосов, населяющих восточную часть арктического архипелага, главным образом Баффинову Землю, праздники проходили в общественных зданиях, сооруженных специально для этой цели. У эскимосов Кадьяка, Аляски и Гудзонова залива до середины XIX в. были распространены общинные полуподземные жилища — кажим. Женщины допускались туда только на время некоторых обрядов и праздников.

Особенно торжественно отмечался в прошлом «ПРАЗДНИК КИТА». Активное участие в нем принимали все жители селения, так как охота на кита проводилась коллективно: только общими усилиями охотников кита удавалось загарпунить и доставить к берегу. Охота на кита была сопряжена с риском для жизни, от промысловиков требовалось большое мужество. Успех зависел, прежде всего, от умения правильно направить байдару и четко бросить гарпун. Маневрирование возле раненого кита, подтягивание туши к берегу требовали особых навыков и сноровки. В разделке туши принимало участие все население — и старшее и младшее.

«Праздник кита» устраивали после добычи этого животного. Все охотники, участвовавшие в промысле, сначала объезжали кита по ходу, солнца. Когда тушу подтягивали к берегу, «гостя» встречали все жители поселка песнями и танцами. В танцах воспроизводили процессы охоты и разделки животного. Танцоры прыгали, поворачивая голову направо и налево, радуясь удачной охоте и благополучному возвращению.

«Угощала» кита жена охотника, который его загарпунил. Она предлагала ему кусочки мяса, коренья, «поила» пресной водой. Затем женщины преподносили участникам охоты традиционное кушанье паюхтак'ут (вареная оленина с кореньями). Охотники, в свою очередь, одаривали женщин китовым мясом и жиром. При разделе туши лучшие куски получали мужчины, загарпунившие кита, и те, кто первым пришел на помощь. Затем мясо раздавали остальным промысловикам. Свою долю получали все жители селения и гости; оставшееся мясо закладывали в ямы.

У эскимосов, так же как и у алеутов, «Праздник кита» был праздником всего селения. К нему тщательно готовились, для него специально создавали и разучивали песни и танцы. Он длился до тех пор, пока были съестные припасы, и заканчивался церемонией проводов кита.

А движения эскимосов в имитационно-подражательных танцах и танцах-инсценировках по сравнению с обрядовыми более разнообразны.

Танцы-инсценировки (пантомимы) имели определенный сюжет и структуру с установленным порядком чередования тех или иных движений под определенную мелодию .

Вывод. Проанализировав материалы исследователей изучавших и изучающих традиционную культуру коренных народов Севера отметим, что сохранились отдельные обряды, традиции и в целом традиционная танцевальная культура сохранила своеобразие, ощущается темперамент, дух танцев, пантомимные моменты, характерная лексика и, конечно же, своеобразная пластика каждого народа.

Также нами в традиционной танцевальной культуре народов Севера выделяются такие круговые танцы как: «ХЭДЬЭ», «ЛОНГДОЛ». Перенесших на себе столетия, также выдержавших переселения на их земли других народов, которые во многом повлияли на самобытность народа, но эти вышеперечисленные танцы, сохранились в своеобразной и первоначальной форме.

Хотелось бы отметить, что большое значение в танцах коренных народов Севера имеют подражательные танцы. Так как танцевальная культура народов Севера исходит из глубины существования конкретного, северного этноса, ее обрядов, мифов, сказок и религиозных верований. Имея языческую веру, коренные народы имели свой определенный тотем, который они почитали и приклонялись перед ним как первопредком.


ГЛАВА II. ПОДРАЖАТЕЛЬНЫЕ ТАНЦЫ КОРЕННЫХ НАРОДОВ СЕВЕРА


В прошлом, и в настоящее время у коренных народов Севера были распространены подражательные танцы, существовавшие как часть тех или иных обрядовых действий в прошлом. Большинство подражательных танцев тотемического характера, они были связаны с почитанием тотемных зверей и птиц у различных родов и племен. Подражательные танцы исполнялись и в охотничьих обрядах, связанных с умилостивлением убитых людьми зверей.

Уважительное отношение к природе и ее обитателям, их почтение, очеловечивание было свойственно коренным народам Севера [А.Г. Лукина, Традиционная танцевальная культура якутов, Н. – 1998, 87с.].

Подражательный танец – своего рода «перевоплощение» в того или иного животного или птицу.


2.1 Взаимосвязь сюжетов подражательных танцев с фольклором и обрядовой культурой


Исследуя проблемы взаимосвязи подражательных танцев с фольклором и обрядовой культурой, нельзя не обратить внимания на их тесную связь с тотемическим культом. Прежде всего, бросается в глаза связь между почитанием зверя или птицы и отношением к нему как предку людей, их культ. Если обратиться к обрядово-ритуальным танцам, то в их составе значительное место принадлежит имитационно - подражательным танцам и танцам-инсценировкам.

Эту же связь мы обнаружим и в мифах, повествующих о рождении медвежьего героя, популярном герое в культурной и фольклорной традиции. В этом отношении существенный интерес представляет предание аянских эвенков, повествующее о начале времени, о том, «как вначале делалась средняя земля» из трех частей вселенной – верхняя (небо- место обитания верхних божеств), средняя (тайга- место обитания эвенков) и нижняя (подземный мир- место обитания умерших), где Средняя земля вначале была очень маленькой. На ней, говорит предание, не было ни деревьев, ни гор, ни рек, ни травы. Потом земля стала расти, и со временем превратилась в большую землю. На ней появились горы, реки, лес и травы. Наконец, на земле появился медведь, а за ним и все остальные животные. Таким образом, в мифах о первотворении у эвенков первопредком является медведь.

К многочисленным и разнообразным вариантам мифов о медведе, изображающим его то, как первого обитателя земли, то, как предка людей, то, как бывшего человека, принявшего звериный облик, следует присоединить существующие у эвенков представления о медведе как духе — помощнике шамана, так называемом манги. В комплексе представлений о манги важно в данном случае то, что этот дух рисуется существом двойной природы: полузвериной - получеловеческой природы и осмысляется как дух-предок, хозяин нижнего мира и душ предков, что находит свое отражение и в семантике слова манги, означающего одновременно и «медведь», и «дух предков». В шаманских мифах звериным двойником шамана, тождественным по своим истокам духу-тотему, выступает у эвенков также медведь-предок манги.

Предания о медведе как о звере — прародителе той или иной группы людей были широко распространены по всему Северу и Сибири. В преданиях эвенов медведь изображается младшим братом матери. Удэ полагали, что они произошли от брака женщины с медведем, и потому почитали медведя своим родоначальником. Орочи считали медведя не только священным животным, но и предком-родоначальником. Относительно айнов имеется указание о том, что медведь в их родовых преданиях фигурировал в числе тотемов-прародителей. Близкие по значению представления зафиксированы и у многих других народов Сибири, даже такой миф существует у корейцев.

К этому циклу мифов о медведе примыкает другой - предания о зверином муже-медведе, существующие в разнообразных и многочисленных вариантах. У эвенков Подкаменной Тунгуски этот мотив трактуется иначе, что медведь крадет из стойбища девушку (по одним вариантам — первую женщину на земле, по другим — одну из девушек-подруг, копавших на берегу реки сарану) и делает ее своей женой, затем встречается с ее братом в лесу у костра, падает от его стрелы и, умирая, в предсмертной песне признается в том, что он ему зять и хоронить его (т.е. снимать с него шкуру) должен не охотник, а кто-нибудь из рода зятей охотника, т.е. из рода медведя.

В нанайской легенде медведь приходит к женщине в юрту и становится ее мужем. У них рождаются дети — нани хала (род нанаев). Когда дети вырастают, женщина уходит в лес и становится медведицей. Конец этого мифа также приводит к трагической развязке: медведь становится добычей охотника, нарушившего запрет матери-медведицы, просившей детей не убивать встречаемых в тайге медведей. Аналогично трактуется этот мотив и в поэтической легенде орочей, рассказывающей о том, как женщина их рода состояла некогда в сожительстве с медведем и у них родились дети-люди.

Не менее отчетливо тотемические истоки проступают также в обрядах, связанных с поеданием мяса медведя и погребением останков его — костей и головы. Существенно в этих обрядах то, что поедание мяса медведя имело значение родовой причастной трапезы, напоминающей тотемические обряды вкушения тела тотема, а захоронение костей медведя носило характер погребения, аналогичного погребению человека.

Понятным становится после этого и другая черта медвежьих церемоний — их резко выраженный родовой характер. Если медведь не обычный зверь, а зверь-предок, то и совершаемые над ним обряды являлись, по существу, родовым чествованием зверя, характерным для тотемических культов, то эти обряды не могли не носить характера общеродовых религиозных церемоний. Общеродовой характер обрядов, совершаемых над убитым медведем, у эвенков подчеркивался рядом моментов. Во-первых, тем, что каждый раз убийство медведя являлось поводом для массовых религиозных церемоний и общественного празднества; во-вторых, тем, что убитый медведь принадлежал, по существу, не охотнику, убившему медведя, а всему роду, справлявшему над ним соответствующие религиозные обряды; в-третьих, тем, что религиозные обряды, совершавшиеся над убитым медведем и носившие явно выраженные тотемические черты, охотник не мог осуществить один, без участия других членов рода; в-четвертых, тем, что эти обряды являлись обязательными для каждого члена рода, проживающего на данном стойбище или поблизости от него; в-пятых, тем, что поедание мяса убитого медведя носило характер священной родовой причастной трапезы; в-шестых, тем, что право рода на убитого медведя представляло общественно признанное явление, а совершение сородичами указанных церемоний было священным обычаем.

Образ медведя — одна из центральных фигур в пантеоне шаманских духов. Изображения медведя, существующие в разнообразных и многочисленных вариантах, встречаются не только в числе святынь родового и семейного культа, но также и на шаманских вещах. Обряды, совершавшиеся над убитым медведем, ярко и выразительно подчеркивают отношение к нему как к тотему-зверю.

Исходя из этого, можно сделать вывод, что у многих народов Крайнего Севера, Сибири и Дальнего Востока, существовал единый тотем, следовательно, культ его, и из уважения к нему совершались обряды, связанные с почитанием, преклонением к нему. Нам представляется, что во время обрядов могли зародиться такие подражательные танцы, где мотив прощения, мотив преклонения, мотив разделки туши медведя и другие являлись основой подражательных танцев. Следовательно, большая часть исполнения подражательных танцев исполнялась самими охотниками- мужчинами, так как они занимались охотой на крупного зверя.

Сюжет танцев у многих коренных народов Севера исходит из содержания обряда. После охоты на какого-то зверя или птицу, обязательно исполнялся обряд, например, обряд «разделки туши убитого медведя», который имеется у многих народов Севера: у коряков, эвенов, эвенков и т.д. Если приводить конкретный пример, то у эвенков подражательные танцы находятся в структуре таких обрядов, основой которых служат сказки или мифы.


2.2 Лексика подражательных танцев народов Севера


У эвенков повсеместно существовал обычай совершать над убитым медведем особый обряд, носивший характер массовой родовой религиозной церемонии, обязательной для каждого члена рода. Обряд этот представляет для исследователя традиционной танцевальной культуры интерес в том отношении, что дает возможность проследить ряд важных моментов, относящихся к разработке лексики танцевальной культуры этого народа, данная нами на примере одного, наиболее крупного, распространенного и разработанного исследователями материала по «медвежьему празднику». Описание всего обряда, его содержательная часть даны по материалам известного исследователя А.Ф. Анисимова (« Культ медведя у эвенков), но вся характеристика танцевальных мотивов и моментов, пантомим, инсценировок поэтапно сделаны нами, включая лексику основных и второстепенных персонажей.

У эвенков охотятся на медведя в течение всего года, но чаще всего поздней осенью и ранней весной, когда зверь находится в берлоге. Обряд над убитым медведем превращался в целое торжество (отсюда установившееся за ним в литературе название — «медвежий праздник»). В структуре обряда основными танцевальными моментами были следующие: а) охотник, которому удавалось обнаружить берлогу, примечал ее местонахождение и возвращался на стойбище, делая по пути заметки на деревьях, чтобы потом ориентироваться по ним, как по вехам, если след занесет снегом. Как только становились видимыми чумы стойбища, охотник начинал первые обрядовые действия пантомимы. Он расправлял руки — «крылья», вытягивал, словно птица, вперед шею и начинал оглашать тайгу криком, подражая ворону. Здесь ворон исполнял функцию вестника, оповещающего радостную для всего рода весть. Пожилые и опытные охотники вылезали из чумов и отвечали аналогичным криком охотнику, изображавшему прилетевшего к родному гнездовью ворона-сородича. Тот, приподняв плечи и растопырив руки, прыгал подобно ворону от чума к чуму, издавая отрывистый, резкий клекот, поразительно похожий на крик этой птицы. Эти подражательные движения, имитирующие ворона, были очень выразительными. Начиналась общая красочная пантомима, в которой прилетевший ворон звал своих братьев-воронов клевать найденную им в тайге добычу-берлогу медведя; б) по окончании пантомимы участники обряда расходились по своим чумам, а затем собирались на большой охотничий совет, обычно в чум охотника, нашедшего берлогу. Последний рассказывал собравшимся, где находится берлога, при каких обстоятельствах он ее нашел, велик ли, по его мнению, медведь, как удобнее добыть его. Весь разговор велся в условной, иносказательной форме. Этот момент рассказа представлял собой имитационно-подражательный характер; в) далее охотники обсуждали обстоятельства предстоящей охоты на медведя и распределяли в ней роли, составляющие основную сюжетную канву подражательного танца; г) наутро охотники чуть свет выходили из чумов и «улетали в тайгу клевать добычу», т.е. охотиться. Обычай требовал, чтобы они при этом не наступали на порог чума и не оглядывались назад, а оставшиеся на стойбище люди не выглядывали из чумов до тех пор, пока охотники не скроются в тайге; от оставшихся требовалось также, чтобы они не чесали волосы, не мыли руки, не брали острые предметы и не ранили ими себя, — словом, требовалось соблюдать целый ряд магических запретов. Исполнение этих табу представлял собой характерный хореографический диалог между охотниками и домочадцами.

Далее развитие сюжета подражательного танца можно обогатить событиями охоты на медведя в лесу. Например, охотники осторожно подходили к берлоге и втыкали крест-накрест колья, закрывая ее отверстие, чтобы встревоженный медведь не мог быстро выскочить. Затем они становились в порядке старшинства возле берлоги, и самый старший начинал длинным шестом тревожить медведя. Из берлоги слышалось глухое урчание. В отверстии показывалась голова медведя. Раздавались несколько выстрелов, и зверь грузно оседал назад. Иногда медведь ломал крестовину и выскакивал наружу. Тогда его закалывали с помощью кото — ножом на длинном древке. Когда медведь был убит, охотники начинали «пытать», нет ли еще зверя в берлоге. Затем один из охотников, обычно старший по возрасту, залезал в берлогу и накидывал на убитого медведя ременный аркан. Остальные дружно тянули за противоположный конец ремня и вытаскивали зверя из берлоги. Этот раздел сюжета по выманиванию медведя из берлоги также имел имитационно-подражательный характер.

После того, как медведь был убит и вынут из берлоги начинался обрядово-магическое действо. Оно носило умилостивительный характер, обращенный к медведю, как к живому. Влезавший в берлогу охотник то обращался к медведю с различными просьбами, уговаривая его послать сородичам удачу в промысле, послать им зверя, добычу, то в юмористической форме убеждал медведя, что ему давно следовало перебраться на новое стойбище, так как берлога стала плоха и вонюча. Когда в отверстии берлоги показывалась голова зверя, охотники кричали, обращаясь к нему: «Дедушка, потише, дедушка, полегче!» Медведя называли амака, т.е. «дедушка», а медведицу — энеке, т.е. «бабушка». Когда медведь был вытащен из берлоги, охотники окружали его и с пронзительным карканьем воронов возобновляли охотничью пантомиму, носящую ритуальный характер. Одни, взмахивая руками, подражали летящим воронам, другие, полурастопырив руки и, приподняв плечи, изображали прыгающее и дерущееся из-за падали воронье, третьи — клюющих падаль птиц. Охотники-вороны показывали, что они рады богатой добыче. Они громко кричали, созывая сородичей. Далее изображалось, что на крик воронья собирались горностаи, кедровки, волки, лисицы и прочий таежный зверь. Все хотели отведать вкусного медвежьего мяса. Охотники считали, что, глядя на этих животных, душа медведя поверит, что люди не убивали медведя, и не будет им мстить. Превратившись в нового медведя, она будет ходить по тайге, не причиняя зла людям, пока снова не станет добычей охотников и не будет ими обманута таким же образом. Эта ритуально-магическая пантомима преследовала несколько задач: а) чтоб медведь не рассердился на охотников за убийство; б) чтобы была удача в будущем; в) пантомима, изображающая дележ между птицами-воронами с другими обитателями тайги, означала на самом деле правила угощения между сородичами в человеческой общине; г) таким образом, эта пантомима служила оберегом для будущей охоты на медведя. Здесь было важно, чтобы через символический магический обряд, они ограждали себя от мести медведя; д) при таком условии переродившийся медведь вновь станет их добычей в будущей охоте. Таким образом, через этот обряд они магически уже закладывали будущую удачную охоту. Этот сюжет может даже стать самостоятельным подражательным танцем.

После этой одной из главных пантомим на охоте наступал важный момент проводов души медведя. Один из охотников, чаще всего старший, раскрывал пасть медведя и вставлял между зубами небольшую (8—10 см длиной) палку, приговаривая: «Дедушка (бабушка), зевай!» Теперь душа медведя могла, по представлениям эвенков, свободно покинуть тело убитого зверя и не мешать людям его свежевать. Спустя некоторое время старший охотник, выполняющий функции руководителя, подавал знак снимать шкуру. Охотники хором, повторяя слова старшего, кричали: «Дедушка (бабушка), шкуру снимать будем, муравьев много!» По мнению эвенков, душа медведя должна была понять это следующим образом: не охотники, дескать, шкуру снимают, а муравьи ползают по туше и пожирают мясо. Это была имитационно-подражательная пантомима, носящая символический характер, где вместо людей действуют муравьи. После этого начинался диалог между медведем, его душой и охотниками. Поскольку медведя и его душу это уверение не удовлетворяло, то один из охотников от имени медведя начинал допытываться, кто же его свежует, и успокаивался только тогда, когда ему говорили: «Дедушка (бабушка), женщины с тебя шкуру снимают». Таким образом, лишь в конце охоты люди раскрывают свое истинное лицо перед убитым медведем, поскольку все этапы ритуальной защиты были сделаны в виде имитационно-подражательного действа разного уровня, в том числе магического, символического, реального. Такие переходы от воображаемого до реального уровня дают хороший материал для подражательных танцев. И весь процесс охоты на медведя самими охотниками воспринимался как магическое представление, имеющее для них реальный смысл, в котором отражались их религиозные и мировоззренческие представления.

Охотникам предписывалось строжайше соблюдать нимат —

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: