Духовные связи Ф.И.Тютчева и Ф.Н.Глинки
Поэма "Москва" была написана Н.В. Сушковым по призыву издателя "Москвитянина" М.П. Погодина "почтить семисотлетие" первопрестольной. По свидетельству Н.П. Барсукова, это сочинение оказалось "поводом неприятного столкновения между автором и Ф.Н. Глинкою. Дело в том, что почти одновременно с поэмою и по тому же случаю Ф.Н. Глинка написал драматическую пьесу и поставил ее на сцену" . О развитии конфликта сделал пометки в своем дневнике М.П. Погодин: " 8 февраля 1847: Должен был заехать к Сушкову, который обвиняет Глинку в краже стихов и мыслей. Ах, как бы я рад был запереться теперь в деревне. – 20 февраля: Вечером Дмитриев, который рассказал о бунте Сушкова: безумец вставляет даже мое имя, будто я приезжал к нему и сказывал о Глинке. Черт их возьми". В результате скандал между двумя авторами стал приобретать более широкий масштаб. "Эта неприятная история, – комментирует Н.П. Барсуков, – скоро огласилась по Москве и дошла до слуха западников, и уже 4 марта 1847 года Боткин писал Краевскому: "Живем мы по милости Божией и любуемся на живые картины, в которых московские барыни, вдохновясь словенскою красотою Глинки и Дмитриева, представляют нам на шарадах мистическое вселенское значение Москвы; но словенский мир чуть было не сделался зрителем трагического происшествия. Бывший губернатор, а ныне поэт, Сушков , разъезжая всюду, объявлял и жаловался каждому, что Глинка украл у него мысли из его рукописной поэмы о Москве и представил эти мысли на сцене... Поэт ездил и к митрополиту, и к Щербакову, и к Строганову, и наконец просил одного полицеймейстера распространить даже между купечеством, что мысли в сцене Глинки принадлежат ему, Сушкову. Наконец он решительно объявил, что хочет бить Глинку, этого щенка. Глинка принужден был обратиться к Щербакову и просить у него защиты. Тот призвал к себе Сушкова и уговорил дать ему слово, что он Глинку бить не будет"".
Давая сочинению Н.В. Сушкова столь высокую оценку, Ф.И. Тютчев, безусловно, хотел примирения рассорившихся авторов, так как питал к ним одинаковую симпатию. Узнав о смерти своего родственника, Федор Иванович 9 июля 1871 года писал из Петербурга своей дочери Екатерине: "Не могу представить себе, что он, такой добрый и жизнелюбивый, так живо всем интересовавшийся даже во время своей смертельной болезни, – так просто и спокойно ожидавший смерти, – не могу осознать, что он тоже ушел от нас, унося с собой целый мир традиций, который уже не вернуть. Да упокоит Господь душу его. Ибо он был истинный христианин и сердцем чист, как дитя".
Судя по всему Н.В. Сушков со временем великодушно забыл обиды на Ф.Н. Глинку, связанные с поэмой "Москва", и продолжал так же дружески общаться с ним. Это подтверждает приятельский тон вопроса спиритической записи, сделанной Ф.Н. Глинкой в начале 1860-х годов по поводу решения судьбы изданной в Берлине книги "Таинственная Капля": "Сушков, женатый на сестре Федора Ив. Тютчева, говорит, что надо просить Тютчева (имеющего власть решить и вязать книги) – "о дозволении ввезти поэму в Россию". –
Нужно ли мне писать к Тютчеву?
- Можно, хорошо бы поговорить с дочерью Тютчева Анной. Она очень благочестивая, благонамеренная и просвещенная особа, почему бы Сушкову самому не постараться и не помочь тут чем больше тем лучше…
Жуковский".
Несмотря на то, что Ф.И. Тютчев большую часть своей жизни провел на Западе, он питал нескрываемую любовь к родным местам. Так, 9 июня 1854 года он писал Эрнестине Федоровне из Москвы: "Со своей стороны я утверждаю, что в качестве дачного местопребывания Москва, летняя Москва, – лучшее, что есть в России. Должно быть, в этой местности заключается нечто родственное моей природе" . Такое чувство Ф.И. Тютчев питал к первопрестольной не только в силу климатических или природных условий ее бытования, но и по причине особого круга общения, которое он находил здесь весьма благоприятным для своего расположения духа. Именно в этом городе, славившемся крепкими русскими национальными традициями, в среде славянофильски настроенных людей могли происходить встречи поэта и с Ф.Н. Глинкой, так же тепло и трепетно любившим "город чудный, город древний". Их встреча вполне могла состояться в доме П.Я. Чаадаева, с которым обоих связывали тесные дружеские отношения. Кстати, Глинки в Москве жили недалеко от П.Я. Чаадаева, дом которого располагался на Новой Басманной, частенько обменивались визитами.
Федор Николаевич с благоговением относился к людям исключительной судьбы, что влекло его и к П.Я. Чаадаеву, хотя он понимал всю беспокойную противоречивость и трагическую судьбу этой личности. 27 ноября 1863 года Ф.Н. Глинка писал племяннику П.Я. Чаадаева М.И. Жихареву, выражая благодарность за присланное "фотографическое изображение кабинета незабвенного и частопоминаемого Петра Яковлевича": "У меня портрет П Яковлевича, им же подаренный, стоит в красном угле, а под портретом (для не знавших его), вместе с его аутографом помещены стишки, с которых копию Вам посылаю". В этом стихотворении с характерным подзаголовком "Человек, памятный Москве" поэт запечатлел не только портрет личности, примечательной для русской истории, но и выразил свое отношение к эпохе:
Одетый праздником, с осанкой важной, смелой,
Когда являлся Он пред публикою белой
С умом блистательным своим,
Смирялось всё невольно перед Ним!..
Друг Пушкина любимый, задушевный,
Всех знаменитостей тогдашних был Он друг:
Умом Его беседы увлеченный,
Кругом Его умов теснился круг;
И кто не жал Ему с почтеньем руку? –
Кто не хвалил Его ума?..
Но пил и Он из чаши жизни муку
И выпил Горе от Ума!!!…
П.Я. Чаадаева связывала с Ф.Н. Глинкой духовная близость, его привлекала глубокая религиозность Федора Николаевича, он часто бывал в московском доме Глинок и любил вести там беседы на религиозные темы. Посылая Петру Яковлевичу свое сочинение "Жизнь Пресвятой Девы Богородицы", Авдотья Павловна отмечала: "В разговорах Ваших, когда мне случалось их слышать, я всегда замечала направление религиозное, которое гораздо утешительнее нынешнего модного философического. Религия имеет в себе столько обетов, столько теплоты и пищи для души, которая так часто зябнет и томится среди мудрований века, может и блистательных, но мало утешительных".
Действительно, П.Я. Чаадаев часто прибегал к душеспасительным беседам Федора Николаевича. В одном из своих писем к нему он, прося прислать "проповеди митрополита" , писал: " Я все болен. Когда с вами увидимся? Это великое было бы для меня утешение". П.Я. Чаадаева в произведениях Ф.Н. Глинки привлекало именно их религиозно-патриотическое звучание: "Мне удалось, почтеннейший Федор Николаевич, выразить Вам прошлым вечером удовольствие, которое ваше чтение мне доставило. Позвольте же теперь попросить у вас два из прочтенных стихотворений – Московские дымы и Молитва Богородицы. – Они мне чрезвычайно понравились ".
Фотографический снимок с картины художника К.П. Бодри, изображающей кабинет П.Я. Чаадаева в его квартире на Новой Басманной, М.И. Жихарев, видимо, не случайно одновременно отправил и Ф.И. Тютчеву, который 30 ноября 1863 года в ответ ему писал: "Милостивый государь, от души благодарю вас за драгоценный подарок. Не без умиления узнал я в присланной вами фотографии знакомую, памятную местность – этот скромный ветхий домик, о котором незабвенный жилец его любил повторять кем-то сказанное слово, что весь он только одним духом держится .
И этим-то его духом запечатлены и долго держаться будут в памяти друзей все воспоминания, относящиеся к замечательной, благородной личности одного из лучших умов нашего времени".
Духовные связи Ф.И. Тютчева с Ф.Н. Глинкой проявляются не только в атмосфере круга их общения, но и в их рассуждениях, близких по темам и по мировоззренческим понятиям. Это касается прежде всего общественно-политической обстановки в Европе и в России, порождающей ключевые для судьбы человечества духовно-нравственные проблемы. Острые вопросы современности Ф.Н. Глинка рассматривал сквозь призму вечного религиозного опыта и пытался вынести их решение в сферу художественную, для убедительности придать им, как он это делал еще в ранний период создания "опытов аллегорий, или иносказательных описаний", форму аллегорическую, "старался облечь в одежду Поэзии сокровеннейшие ощущения, высшие истины" и "приблизить их к людям в виде более осязаемом". В конце 1830-х годов у него возникает замысел написать религиозную поэму "Видение Макария Великого".
В действительности это сочинение Ф.Н. Глинки во многом оказалось на удивление пророческим. Взяв за основу из жития Макария Египетского эпизод-легенду "видения" святому сатаны, сказавшего "сыну пустыни": "Попомни слова мои: придет, говорю тебе, время, когда бесы станут заходить к людям разве только за тем, чтоб дивиться на людей, чтоб у них учиться!", – автор предлагает читателю задуматься "о свойстве и приметах времени, на которое указывало таинственное существо". В качестве эпиграфа к поэме Глинка взял слова немецкого автора мистических сочинений и пастора XVIII века Фридриха Кристофа Эттингера: "Здесь идет речь о человечестве, – о судьбах человека!" Основному, стихотворному тексту поэмы предшествуют прозаические: предисловие "От сочинителя", "Прибавление" к нему и "Позднейшее прибавление".
У поэта возникает необходимость обосновать свою авторскую позицию, убедительно, с приведением реальных фактов и нравственно-религиозных доводов подкрепить поэтический, иносказательный смысл сочинения. Ф.Н. Глинка приводит рассуждение "мудреца всех веков и любимца нашего времени" Шекспира об уме из трагедии "Генрих VIII": "Развратись только ум, и все эти дивные дары (дар оратора, дары наук, образование и проч.), направившись в дурную сторону, принимают тотчас же формы порока и делаются в десять раз гнуснее, чем прежде были прекрасны".
Вспомнить шекспировские слова заставило автора "Видения Макария Великого" состояние современной ему философии, или, как он говорил, "лжемудрования" Прудона и Гегеля, опиравшихся в своих размышлениях на рассудок и материализм и отрицавших животворную силу религиозного верования. Ф.Н. Глинка выступает против того "нового развития", "которое навязывают нам разнузданные орды коммунистов и всесокрушительные учения туманных мыслителей". Он сетует: "Едва ли не сами, неуместным и судорожно-суетливым вмешательством в Великое Дело Провидения, которое хозяйственно распоряжается временами и сроками, едва ли не сами накликали мы эту апокалипсическую словесную саранчу, которая пожирает теперь, в глазах наших, нивы, так старательно засеянные отцами! Все благодатнейшие ощущения доброго, прежде пламенного сердца привлекли мы сами к железному подножию холодного судии, называемого Умом".
Но сочинитель не поддается отчаянию и пессимизму, его светлая душа полна веры и надежды на грядущее спасение, поэтому он смело и с каким-то радостным воодушевлением выступает "наперекор веку", "против течения потока" и взывает: "Не пора ли, скажем мы, человечеству, исстрадавшему, истомленному, пережившему все: и работу египетскую, и плен, и рассеяние вавилонское, не пора ли, – так долго блуждавшему по путям заблуждения, – этому блудному сыну возвратиться на покой, ко Отцу своему? – Промотав все заветное наследие, наскитавшись по чужим странам, наевшись желудей и скотского корма, не пора ли вспомнить о прежней невинности золотых дней своих; о свежей девственности жизни, не знавшей зноя разнузданных страстей; о тихом домашнем счастии семьи; о дружбе, о любви, о доме Отца своего? – А этот Отец уже стоит на пороге и готов покрыть лобзаниями любви и прощения утомленную мыслию голову, изъеденную страстями грудь и все обветшалое тело своего бедного блудного сына!.. Итак, вот мысли, на которых построено "Видение Макария"!".
Выступая самой направленностью поэмы против "треклятого" беса, так повадившегося "ходить в мир" к "близоруким детям Адама" "с питьем, от которого дуреют люди", "с удицами для уловления душ", с сетьми да капканами, Ф.Н. Глинка понимал, что ополчает против себя тех, кто вел в то время "скрытую работу" по установлению "нового развития", и писатель завершал первый вариант предисловия словами: "Люди, залюбовавшиеся разгулом века, нечестивыми возгласами германских натуралистов и в то же время привыкшие довольствоваться смазливыми куплетцами водевильной веселости, закричат против пиэсы, выступающей против течения потока, навстречу всем принятым мнениям, наперекор веку, без всех туалетных прикрас художественности, в суровом домашнем холсте и с какою-то апокалипсическою сумрачностью… Автор предчувствует это и облекает себя в железную броню терпения" .
Распространение безверия, а затем атеизма и нигилизма, брожение умов, замешанное на холодной закваске материализма, – вся эта духовная смута, так волновавшая Глинку в конце 1830-х – начале 1840-х годов, вылилась в августе 1848 года в кровавую Французскую революцию, последствия которой были своеобразно предначертаны уже в "Видении Макария Великого": "Звезда упала в кладезь, и дым, от нее востекший, помрачил умы; Ангел, державший серп, уронил его на землю, и восшумела земля, возмутились народы…". Трагические революционные события во Франции горько убеждали Федора Николаевича в справедливости нарисованных им в поэме картин "сатанинской" жизни заблудшего и потерявшего нравственно-религиозные ориентиры человечества, ранее казавшихся ему довольно резко очерченными ("наперекор веку").
В "Прибавлении" к прежнему предисловию о происшедшем во Франции он писал: "Все это, однако ж, как показывает ближайшее рассмотрение дела, случилось не вдруг, не внезапно. Всё шло, надходило и близилось по-сте-пен-но. – Коммунизм, тождественный с древнею сектою Николаитов (смотр. Апокалипс ), не вдруг выказал свою косматую лапу. Он действовал скрытно, логически, искусно меняя имя и место. Но всегда, в каком бы виде не являлся, продолжал, как прилежный паук, одну и ту же работу. – Перешептываясь с страстями современного человечества, в высшей степени раздражительного, он подводил извилистые подкопы свои под основания всех порядков и, овладев мало-помалу подпольем всего европейского быта, разостлал свою густонасмоленную подстилку под роскошными коврами, которыми Европа убрала свои пировые залы, беспечно торжествуя долговременный мир. Чему ж дивиться после того, что одна нечаянно выроненная искра зажгла сплошной пожар? – И на пепле этого-то повсеместного пожара, который в одном месте гасят,