Теория "Художественной воли", формальный метод А. Ригля
И хотя исторически появление формального метода теснейшим образом связано с формалистическими тенденциями как в эстетике, так и в самом искусстве, тем не менее, основная заслуга формальной школы заключается в том, что она создала современное искусствознание как самостоятельную научную дисциплину, снабдив ее богатыми приемами формального анализа. Именно поэтому, на сегодняшний день, все школы искусствознания, стремящиеся к пониманию искусства на психологическом, философском, общекультурном или социологическом уровне, широко используют эти приемы как обязательное и необходимое орудие научного исследования искусства.
Глава 2. Основы понимания теории «Художественной воли» и идеи исторического развития искусства в концепции А. Ригля
Алоиз Ригль – выдающийся историк искусства конца XIX – начала XX столетия. Он родился в 1858 году в Линце и получил фундаментальное образование: поступив в Институт исследований по истории Австрии, он приобрел основательные познания по многим дисциплинам. Иными словами, это не просто родоначальник формального метода, это ученый, обладающий большой профессиональной культурой, чья концепция оказала влияние на психологию, социологию, литературоведение и философию. Не случайно А. Зись отмечал, что «Ригль был, пожалуй, одним из последних крупных философов-историков искусства: простое эмпирическое описание фактов было ему органически чуждо»2.
Работа в Австрийском музее декоративного искусства, где он возглавил отдел текстиля, позволила ему собрать и изучить такое количество фактов, относящихся к развитию изобразительного искусства, которое сделало его специальные художественные познания поистине энциклопедическими. Вместе с тем, философские проблемы были постоянно в центре внимания Ригля, и только внешние обстоятельства жизни заставили его посвятить себя исключительно истории искусств.
Исследуя концепцию Ригля, некоторые ученые усматривают влияние Фидлера, Гильдебрандта и других последователей формализма. Однако, рассмотрев все точки зрения по данному вопросу, нам хотелось бы согласиться с Ж. Батистом, который не отрицает возможности восприятия Риглем идей Фидлера из третьих рук, что же касается «книги Хильдебранда «Проблема формы в изобразительном искусстве», - продолжает он, - то она вышла в 1896 году, то есть позднее, чем «Проблемы стиля» Ригля»1. С его утверждением согласна и Т.В. Ильина, и мы впоследствии будем придерживаться именно этой точки зрения.
Краеугольным камнем философии Ригля является понятие «Kunstwollen». На французский язык это слово было переведено как vouloir artistique - художественное воление, то есть буквально «то, что определяет собой искусство». Однако, по мнению Ж. Батиста, лучше передает смысл введенного Риглем термина навеянное психоанализом понятие la pulsion artistique - художественный импульс, - не подразумевающее какого-либо сознательного волеизъявления2.
Существуют и другие взгляды на эту проблему: к примеру, А. Зись считает, что «художественная воля – объективная художественная сила, не выводимая из чисто субъективных свойств индивида, коренящаяся в самом зрении, являющаяся производной от характеристик человеческого зрения»3. Х. Зедльмайр, в свою очередь, характеризуя сущность «художественной воли», писал, что «она представляет собой движущую силу искусства, его идеальное, деятельное начало». По его мнению, Ригль говорил о новом «художественном историческом созерцании, которое знает как проникнуть за наружную плоскость явления»4.
Тем не менее, по теории Ригля, в основе решительно всех изменений изобразительного искусства лежит имманентная «художественная воля», не зависящая ни от каких материальных факторов. Напротив, «художественная воля» развивается сама собою, и в борьбе с материалистическими факторами она подчиняет их себе. Не случайно Э. Винд утверждал, что «в художественной воле Ригль усматривал реальную силу»1. Вот как формулирует сам Ригль свои положения: «Художественная воля в изобразительном искусстве упорядочивает отношение человека к чувственно воспринимаемым явлениям: таким образом находит выражение стремление человека увидеть форму и цвет предмета». И далее продолжает: «Эта художественная воля создает и выбирает наиболее ей подходящие виды искусства совершенно свободно, по мере собственной надобности»2.
Достаточно близким к этому пониманию оказался Э. Панофский, который говорил о том, что «художественная воля – есть имманентный, объективный смысл художественного феномена»3. Именно имманентная «художественная воля» заставляет человека и заниматься и наслаждаться искусством. Она является источником эволюции искусства. Она диктует ему мотивы симметрии и раппорты. Она дает, по мнению Ригля, ответы на все, или почти все, проблемы, возникающие в связи с художественной деятельностью человека4.
В чем же выражается эта «художественная воля»? Существуют ли законы, по которым она развивается? Пытаясь ответить на эти вопросы, мы понимаем, что смысл бытия как история искусства ученого не интересует. Ригль концентрируется непосредственно на искусстве и его специфических закономерностях: сущность изобразительного искусства он выводит из законов зрения. Зрение же, он, подобно Фидлеру, понимает как особую деятельность субъекта. Эта деятельность, относительно независимая от внешних влияний (то есть априорная), согласно Риглю, порождает историю искусств. Само же художественное творчество материализуется в достаточно определенных формах, и в процессе их истолкования могут быть выведенными определенные закономерности развития искусств, дающие возможность понять его историю. Тем самым история оказывается продуктом внеисторических, априорных сил субъекта и одновременно полем действия независимой от субъекта художественной воли1.
Как мы видим, изучение истории искусств привело Ригля к выводу, что развитие художественного творчества определяется закономерностями, которые нельзя свести к закономерностям, лежащим вне искусства, потому, что они, по его мнению «не могут вполне удовлетворительно объяснить собственную причину движения и изменения стилей», хотя влияние самых разнообразных факторов на искусство Ригль никогда не подвергал сомнению. В свою очередь, для Ригля казалось несомненным, что открыть специфические для искусства закономерности возможно, только изучая непосредственно само искусство, не забывая при этом учитывать и реальные условия, при которых совершается художественное развитие: «причины, вызывающие развитие искусства, его движущие силы лежат исключительно в сфере самого искусства, в его природе»2. «Все названные «не художественные области культуры» - государство, религия, наука – говорит Ригль - непрестанно играют свою роль в истории искусства, ибо поставляют произведению искусства внешний побудительный импульс, содержание. Однако ясно, что историк искусства только тогда в состоянии правильно оценивать материальный мотив и его роль в определенном произведении искусства, когда добьется такого взгляда – усмотрения, в котором тип воли, побудившей стремление к данному мотиву, оказался идентичным с волей, которая посредством контура и цвета сформировала гештальд данной фигуры»3.
Таким образом, одним из исходных принципов концепции художественной воли является требование принимать во внимание при объяснении искусства исключительно закономерности, присущие самому искусству. Поэтому, согласно своей концепции, Ригль конструирует сложную схему, по которой неукоснительно, в силу внутренней необходимости, эволюционирует мировое искусство. В основе этой эволюции лежит движение искусства от объективного взгляда на мир к субъективному. Причем свое время Ригль считает эпохой крайнего субъективизма. Это движение выражается в постепенном переходе от тактильного, осязающего (taktisch, haptisch) подхода к произведению искусства у древних народов - к оптическому (optisch) - у людей нового времени: «Представления о поверхности с ее двумя измерениями – высотой и шириной возникает не в результате непосредственных осязательных ощущений, а из комбинации их, осуществляемой субъективным мыслительным процессом». А «роль субъективной мыслительной деятельности человека достигает своего максимума в далеком зрении, где над осязательными представлениями доминируют оптические»1.
Параллельно идет изменение взаимоотношений предмета и пространства: вначале предмет изображается в плоскости, затем он постепенно эмансипируется от нее, впоследствии плоскость превращается в пространство, окутывающее предмет, наконец, пространство господствует над предметом. Поскольку это движение равномерное и поступательное, - в истории искусства, по мнению Ригля, не может быть периодов упадка, ибо каждое из звеньев в одинаковой мере необходимо для последующего, и обусловлено предыдущим. Таким образом, когда мы говорим о времени регресса, то это значит, что «художественная воля» отдаленной эпохи принимает формы, чуждые «художественной воле» нашего времени.
Немаловажен тот факт, что «Kunstwollen» не признает высокомерного разделения искусства на «чистое» и «прикладное». По мнению Ригля, ««художественная воля» яснее всего проявляется именно в художественном ремесле и архитектуре, где нет изобразительного момента, где ничто не отвлекает от созерцания проявлений сокровенной «художественной воли»»1.
Но пары понятий Ригля развиваются не только во времени и пространстве. И здесь мы обращаемся к этнографическим построениям Ригля. Он глубоко убежден, что восточные народы по своей натуре консервативны, а индоевропейцы представляют активное начало о мировой культуре. Это связано с тем, что на Востоке бытовала более примитивная стадия объективной тактильной и требующей близкого созерцания «художественной воли», в то время как греки и затем римляне дали искусству толчок к субъективизации и развитию оптических элементов. Но античные народы не смогли до конца развить эти, по мнению Ригля, прогрессивные тенденции из-за смешения их культуры с восточными тормозящими культурами. Тут как прогрессивный элемент выступили германцы, в первую очередь нидерландцы, поскольку романским народам свойствен объективный подход к миру, а германцам - субъективный, который проявляется в углублении во внутренний мир человека. К примеру, у итальянцев превалирует внешний эффект, а у нидерландцев - душевные движения. Иными словами, идет движение от объективного взгляда на мир к субъективному.
Очень многое в теории Ригля можно объяснить его дискуссией с учеными предыдущего поколения, поэтому не удивительно, что в своих статьях и книгах он уделяет большое место истории искусствознания. По мнению Ригля, во второй половине ХХ века последовательно развивались три направления в искусствоведении. Первое, раскрытое в теории Земпера - «материалистическое», которое объясняет художественное творчество как результат трех факторов - материала, техники и назначения. Здесь, по мнению ученого, не остается места для духовной деятельности человека. К тому же, - пишет Ригль, - теория Земпера исключает момент эволюции и приводит к «материалистическому догматизму». Резко критикуя Земпера, Ригль утверждал, что «создание орнамента основывается не на какой-либо технической потребности, но на «Kunstwollen»»1.
Характерно, что когда Ригль спорит с последователями «материализма», он пишет: «Вся история искусств представляет собой беспрерывную борьбу с материей; и первичным (der Prius) является здесь не инструмент, не техника, а творящая искусство мысль, которая стремится расширить границы области изображения, пытается усилить созидательную способность». И немногим дальше: «Художественная воля (Kunstwollen) человека с самого начала беспрерывно направлена на то, чтобы сломать технические преграды»2. В свою очередь, кризис материализма, считает Ригль, привел к уходу ученых от обобщающих тем в занятие атрибуциями и публикациями.
Толчок к новому развитию науки дала психофизика, ведь ««художественная воля» - эта та основа основ, за которую не дано заглянуть исследователю, а само произведение искусства – только отблеск «Kunstwollen», ее проявление в материале. Стилевые изменения – только внешние проявления фундаментальных сдвигов в духовной структуре эпохи или народа. Эта грандиозная система поглощает и самого художника, и индивидуальные черты произведения. Они обезличиваются, становятся игрушкой в руках могучей «художественной воли»»3. В искусствоведении это выразилось в том, что произведение искусства стали рассматривать как эстетически окрашенное отражение явлений природы. Эволюцию искусства психофизики увидели в способности человека все более точно передавать мир. Это путь от впечатлений к знаниям, от мифа к науке, от идеализма к натурализму.
Эта теория кажется Риглю более симпатичной, чем «материалистическая». Но и здесь он справедливо усматривает ряд противоречий с действительностью, поскольку в истории искусства нет очевидного поступательного движения натурализма.
Наконец, Ригль выдвигает свою идеалистическую теорию, в которой, как справедливо заметил Гюнтер Метен, под восприятием искусства у Ригля «подразумеваются не только собственно зрительные ощущения, но и некий глобальный процесс, включающий также и тактильные ощущения»1. Иными словами, теория Ригля обнаруживает попытку синтезировать две, казалось бы, несовместимые концепции: «нормативную» теорию изобразительного искусства и идею Фидлера как теорию особого рода «правильного зрения» с историческим подходом к изучению искусства.
Однако, если для немецких теоретиков изобразительного искусства таких как Гильдебранд и Фидлер существует раз и навсегда заданная «норма» художественной формы (античность и ренессанс), отступления от которой могут быть лишь ухудшением или даже разложением, кризисом художественной формы, то концепция А. Ригля и его последователей пыталась понять историю искусств как процесс изменения художественных форм, их развития, при этом отдавая себе отчет, что каждый из художественных стилей имеет самостоятельную ценность: нельзя сказать, что один из них безусловно «лучше» или «хуже» другого. Именно в попытках синтезировать «нормативность» и историчность, Ригль и приходит к своей идее «Kunstwollen», развивающейся по своим, независимым от субъективных свойств человека и внехудожественных (социальных, психологических, идеологических) факторов объективным зрительным закономерностям.
Таким образом, мы видим, что в отличие от представителей культурно-исторического направления в искусствознании, Ригль отдавал себе отчет, что объект историка искусств не дан сам по себе. Ученый понимал, что выделение собственно искусства из всех продуктов духовной и материальной деятельности человека, а также закономерностей имманентного ему развития представляет собой серьезную, может быть, центральную для искусствознания проблему, без решения которой историк будет просто слепым. Иначе говоря, историк искусства должен быть не только знатоком, овладевшим всем богатством фактов, памятников искусства, но в равной мере и теоретиком, познавшим сущность художественного творчества.
Именно поэтому выявленная им проблема оказала столь огромное значение для всего мирового искусствознания в целом. А Эрвин Панофский, даже полагал, что «термин «Kunstwollen» является важнейшим из когда-либо предложенных художественной критикой понятий»1.
Тем не менее, честным будет признать, что его теория имела свои недостатки. Несмотря на то, что учение Ригля вызвало бурные отклики среди искусствоведов, и у него появилось множество последователей, необходимо отметить, что даже среди его единомышленников раздавались голоса, которые высказывали сомнения в ряде его положений. И, конечно же, были люди, которые целиком отвергали его систему. К примеру, Шмарзов, строит схему основных понятий искусствознания, отправляясь от критики позиций Ригля, говоря о том, что «выдвинутое Риглем положение о связи оптического воспроизведения с более высокой степенью субъективности не имеет достаточных на то оснований»2.
А. Габричевский, в свою очередь, говорит о том, что негативным моментом в теории Ригля явился тот факт, что «с одной стороны автор отказывается от всякого элемента оценки, а с другой, - не придает принципиального значения творческой личности художника. Таким образом, по его концепции в истории искусств можно проследить лишь развитие некоторой формальной проблемы, являющейся основным предметом изучения»3. Немаловажным является и замечание М. Либмана о том, что «грандиозное построение Ригля исключает как взаимное воздействие культур, так и любые влияния социального и исторического характера»4.
Однако, по мнению А. Зись, «эти противоречия порождены не личными недостатками Ригля как мыслителя, а его стремлением как можно более полно схватить реальную историю искусства, логика движений которой не вмещалась по его мнению в рамки ни одной из известных в те времена эстетических и искусствоведческих концепций»1.
Кроме того, необходимо признать тот факт, что Ригль оказал огромное влияние на развитие современного искусствознания. Благодаря его теории последующие исследователи разработали собственные концепции, а у Дворжака и Воррингера «художественная воля» становится одним из проявлений общего и широкого понятия «духа» культуры. Именно В. Воррингер доказывал, что «понятие художественной воли, введенное Риглем в науку для объяснения эволюции художественных стилей, заключает в себе новую философию истории и человеческого духа, приоткрыв покрывало над захватывающей космической тайной жизни, повергающей того, кто подступил к краю этой бездны в ужас и восторг»2.
Таким образом, мы видим, что А. Ригль внес неоценимый вклад в искусствознание и именно благодаря его концепции, наука об искусстве получила дальнейший толчок.
Глава 3. Практическое применение А. Риглем принципа историзма и теории «Художественной воли» на примере анализа его работ
Как уже говорилось выше, А. Ригль обладал огромным творческим потенциалом и великолепной эрудицией, которую он непрестанно развивал. Это и позволило ему в 1886-1897 годах руководить отделом тканей в Музее искусства и промышленности, где ученый накопил колоссальные знания, позволившие написать ему свой первый большой труд «Вопросы стиля». Уже в этой работе наличествуют, в сущности, все основные положения искусствоведческой теории Ригля. В дальнейшем ученый ее развивает, углубляет, но нередко усложняет и запутывает.
Книга «Вопросы стиля» имеет подзаголовок, который сразу же проясняет ее содержание - «Основы истории орнаментики». Согласно Риглю, «творческие художественные способности человека обнаруживаются прежде всего в декоративном искусстве, например, в орнаменте, тогда как в живописи они уже отягощены многими привходящими моментами»1. «Именно в архитектуре и декоративном искусстве - продолжает ученый, - человек является собственно творческим. Здесь он совершенно не имеет под собой примера, здесь он создает непосредственно из самого себя»2.
Работа в музее позволила Риглю выдвинуть ряд положений, которые разбили вдребезги теорию Земпера и его школы о возникновении и развитии орнамента. Австрийский ученый доказал, что не орнамент на ткани является наиболее древним, как думали до сих пор: еще до изобретения ткачества были известны разнообразные типы орнамента. Кроме того, более глубоко исследовав проблему, Ригль приходит к выводу, что и геометрический орнамент, на самом деле, не самая примитивная форма украшений, а напротив, данный орнамент предполагает способность к абстракции и является выражением довольно высокой стадии цивилизации. Ученый так же обратил внимание на то, что в основе каждого орнамента лежит предметная форма, которая постепенно превращается в символ, а тот, в свою очередь, - в декоративный мотив. «Каждому религиозному символу – отмечает ученый - предопределено быть исключительно или преимущественно декоративным мотивом, коль скоро он обладает художественной склонностью к нему»3.
Далее, детально исследуя проблему, Ригль устанавливает преемственность между египетским и переднеазиатским орнаментом, с одной стороны, и эллинским - с другой. «Греческое искусство – утверждает Ригль - сформировалось не путем простого усовершенствования древневосточного искусства, но благодаря той противоположности, в какой оно с самого начала выступало по отношению к древневосточному»4. По его теории греки лишь вносят новый, но чрезвычайно важный элемент - мотив вьющегося растения - мотив динамичный и обладающий своеобразным ритмом.
Проследив развитие орнамента в крито-микенском искусстве, греческой архаике, классическом и эллинистическом периодах греческого искусства, ученый приходит к выводу, что постепенно отдельные усики сплетаются и образуют сложные узоры. Именно поэтому, расцвет «натуралистического» растительного орнамента происходит, по мнению ученого, в классический и ранний эллинистический периоды. В римском же искусстве орнамент становится более схематичным. Далее, по его теории, сарацинская арабеска возникает из античного сплетения вьющихся растений, а античные элементы, в свою очередь, продолжают жить в византийском орнаменте. Это последнее обстоятельство позволило высказать Риглю смелую для того времени мысль, что «византийское искусство... не что иное, как позднеантичное искусство в Восточноримском государстве»1.
Однако значение первой большой работы Ригля заключается не только в том, что он вывел орнамент в один ряд с «большим» искусством, но и в том, что попутно он сделал целый ряд важных общетеоретических констатаций. В споре с последователями Земпера Ригль задает себе следующий вопрос: если причиной эволюции искусства не является ни назначение предмета, ни материал, ни техника, то что же заставляет его развиваться? Именно тут Ригль приходит к понятию «Kunstwollen». Кроме того, именно в этой книге автор проявляет склонность к этнографическим обобщениям: мы уже рассматривали выше, что Ригль приписывает стремления к новаторству и прогрессу народам западной части средиземноморья, а восточные народы считает консервативными.
С 1897 года А. Ригль становится профессором исторического института и пишет свой второй значительный труд - «Позднеримская художественная промышленность». Здесь Ригль также берется за неразработанную наукой область. Раскрывая историю римского искусства примерно с 313 до 656 годов, Ригль с доскональным знанием материала разбирает найденные на австро-венгерской (и близлежащей) территории предметы прикладного искусства, систематизирует, датирует и локализует их. По мнению ученого, римское искусство потому оказалось не понятым исследователями, что его долгое время стремились противопоставить искусству Греции. Конечно, соглашается ученый, если оценивать искусство Рима на основе критериев греческой классики, то оно неизбежно предстанет как упадочное и даже ущербное. Однако, по его теории, в Риме в данный период дает о себе знать новое «Kunstwollen», влекущее за собой целый ряд изменений в формах художественного выражения: «именно позднеримское искусство, производящее на современного зрителя впечатление малохудожественного, безжизненного и даже в чем-то уродливого, на самом деле выдвинуло принципиально новый, по сравнению с греческим искусством художественный принцип, который открыл новую страницу в истории всего мирового искусства»1 - говорит автор.
Таким образом, по теории Ригля, Рим выполняет важную функцию, объединяя искусство древности и искусство христианской эры. В позднеримском искусстве он находит «природно необходимое выражение великой, неизменной судьбы, которое с самого начала предваряло греческое искусство»2. В этом смысле Ригль стоит на позициях Викгофа. Но если для Викгофа Рим связан с последующими эпохами отдельными формальными признаками, то Ригль пытается установить более широкую платформу, на которой происходила встреча искусства прошлого и искусства будущего. По Риглю, позднеримское искусство тесным образом связано с искусством времени переселения народов, но связь Рима с предыдущими и последующими эпохами значительно более глубока, чем кажется на первый взгляд. Ее можно проследить на ряде Stilprinzipien - «стилевых принципов», проходящих через всю историю искусства: «Я утверждаю, - писал Ригль, - что тот, кто сумеет верно воспринять мраморную голову Марка Аврелия, окажется в состоянии самостоятельно представить себе, как должны были выглядеть тогдашние энкаустические портреты, даже ни разу не увидев хоть один из них. Более того, правильно реконструировав основную тенденцию искусства в целом, исследователь будет вправе высказать вполне компетентное суждение и об иных областях культуры»1.
Автор разъясняет эту свою концепцию на следующих примерах. Искусство древности проходит три стадии развития. Первая стадия характерна для древнеегипетского искусства. Его «художественная воля» выражается в том, что египетское искусство плоскостно. Изображение и фон крепко связаны. Художник избегает углубления в пространство (реальное или иллюзорное), перекрещивания и сокращений. Плоскость в данном случае - это тот нейтральный фон, который препятствует уходу в глубину, даже иллюзорному. Плоскостность как бы вызывает необходимость близкого рассматривания предмета искусства, его осязания. Поэтому Ригль говорит о тактильности, а иногда о требовании близкого созерцания (nahsichtig) египетского искусства. Пирамида столь же непроницаема для взгляда, как и пилон храма. Оба они существуют как «осязаемые» массивы. Это же относится и к египетскому барельефу, в особенности к углубленному рельефу, который как бы требует осязания или, по крайней мере, созерцания с близкого расстояния.
Вторая стадия яснее всего воплотилась в классическом греческом искусстве. Строгая плоскостность уступает место большей рельефности. Появляются довольно глубокие тени, но все же плоскость продолжает существовать хотя бы как основа, на которую опираются отдельные пластические элементы. Произведение искусства уже не требует чисто тактильного восприятия и близкого созерцания. Эту стадию «художественной воли» Ригль называет тактильно-оптической и как характерные примеры приводит здесь греческий храм-периптер и классическую скульптуру. Периптер открывается на внешний мир колоннами и интер-колумниями, то есть пластическими и пространственными элементами. Вместе с тем в нем ясно проглядывает плоскостная основа геометрического тела. Даже круглая классическая скульптура, не говоря о рельефе, предполагает непроницаемый плоскостной фон, хотя она и не связана с ним непосредственно.
Наконец, третья стадия, яснее всего выраженная в римском искусстве эпохи поздней империи. Эмансипация пластических форм продолжается. Тела перекрещиваются и уходят в глубину. Тени становятся все глубже, отделяя изображение от фона. Да и фон теряет свою функцию стены, завершающей композицию в глубину. Он вовлекается в композицию и связывается с пластическими формами. Однако Ригль всячески подчеркивает тот факт, что искусство древности, даже в этой третьей стадии, не освобождает окончательно пластические формы от плоскости фона и не превращает фон в среду (реальную или иллюзорную), в которой находятся объекты. Это уже проявления «Kunstwollen» нового времени. Третью стадию античной «художественной воли» автор считает оптической и рассчитанной на созерцание издали (fernsichtig). Не случайно Ригль отмечал, что «революционная роль позднеримского искусства в том, что оно впервые в истории выражает оптический изобразительный принцип, как бы ориентируясь на зрение издалека»1. Примером могут послужить Пантеон или римские базилики с их богатством аспектов внутреннего пространства. Пирамида - это только плоскости без интерьера. В периптере доминирует внешний вид над интерьером. В римской архитектуре времени империи внутреннее пространство становится господствующим. В этом Ригль видит также проявления «Kunstwollen».
Итак, по мнению Ригля, римское искусство, в особенности в своей поздней стадии, является связующим звеном между античным миром и новым временем. Оно принадлежит античности, ибо не изолирует окончательно пластические элементы от плоскостного фона и не превращает его в среду, оно предвосхищает будущее развитие «художественной воли», потому что отделение пластической формы от фона зашло так далеко, что оно позволяет предположить дальнейшую эволюцию, и потому что фон сам по себе становится элементом художественной композиции. Таким образом, позднеримское искусство превращается в один из узловых периодов в истории искусства: «формальный анализ – писал Ригль - с неоспоримостью доказывает, что позднеримское искусство заключает в себе более высокий, развитый художественный принцип, чем предшествующее ему осязательной (египетское) и осязательно-оптическое (греческая классика) искусство»1. Это позволяет Риглю высказать тезис о том, что в развитии искусства вообще нет эпох упадка. Просто «Kunstwollen» последующих веков стремилось к тому, чего не может быть в позднеримском «Kunstwollen», и поэтому последнее непонятно людям нашего времени.
И здесь Ригль не может удержаться от полемики с «материалистами от искусства». Произведение искусства - это результат определенной и целенаправленной «художественной воли», и, вопреки мнению Земпера, материал является скорее негативным, тормозящим фактором. Она, «художественная воля», - активное начало, которое в борьбе с практическим назначением, материалом и техникой подчиняет их себе2.
Таким образом, в этом труде Ригль развивает дальше свою теорию «художественной воли» и закладывает основу схемы «от тактильного искусства к оптическому». Этой схемы он придерживается неуклонно, подчиняя ей реальные явления.
С 1894 по 1902 год Ригль читал курс лекций об итальянском искусстве XVI-XVII веков в Историческом институте. Конспекты этих лекций собраны в книге «Возникновение барочного искусства в Риме». В данном случае перед нами связное и последовательное изложение концепции Ригля о периоде итальянского искусства от 1520-х годов до Караваджо и Карраччи.
Ригль здесь уделяет большое внимание проблеме «тактильного» и «оптического». К этой паре понятий добавляется еще другая, не менее важная: объективного и субъективного видения мира. Если в «Позднеримской художественной промышленности» речь шла о развитии «художественной воли» во времени, то здесь делается упор на географические и расовые моменты. По Риглю, тактильный подход к предмету и объективный взгляд на мир характерен в первую очередь для искусства Древнего Востока. Но в несколько смягченном виде эти моменты проявляются и в искусстве романских народов, и в первую очередь итальянцев. Оптическое же видение и субъективный взгляд на мир характерны для германских народов, особенно для голландцев. А в XVI веке, по его мнению, происходит столкновение и частичное взаимопроникновение этих двух начал.
Субъективность германских народов проявляется в повышенной духовности, в насыщенности настроением, у итальянцев же, в свою очередь, главное - внешнее действие. Для северян огромную роль играет среда, пространство, для итальянца главное - человек. В эпоху барокко эти противоречия сглаживаются, точнее, считает ученый, итальянцы перенимают многое у северян. И, по мнению Ригля, столкновение объективного и субъективного, тактильного и оптического, воли и чувств - все это происходит в творчестве Микеланджело. Из этого столкновения вырастает своеобразный синтез - тактильный субъективизм великого флорентинца. Ригль усматривает это и в гробницах Медичи, и в «Страшном суде», и в архитектурных произведениях. Только Карраччи и Караваджо вводят искусство в нормальное, по мнению Ригля, русло развития - в оптический субъективизм.
Значение работы Ригля заключается, конечно, не в этой схеме развития европейского искусства. В книге мы встречаем изумительные по ясности и убедительности анализы отдельных произведений. Кроме того, в текст вкраплен талантливо написанный очерк о развитии светской архитектуры от античности до Микеланджело и Палладио.
Идеи, разработанные в лекциях об искусстве барокко, получили свое отражение в другой капитальной работе Ригля - «Голландском групповом портрете». Здесь, так же как и в большинстве других своих работ, Ригль прослеживает во