Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса)
Мотив этот повторится в «Бесах», когда Шатов напоминает Ставрогину его же слова; связь мотивов народа-богоносца, русского Бога и Христа, находящегося вне истины, проступают в этом эпизоде особенно отчетливо (Достоевский 10: 198).
8. Правда и истина. Рассуждения на эту тему — излюбленное занятие как апологетов интеллигенции, так и ее противников. Впервые на ней заострил внимание Н. К. Михайловский, в связи с критикой Бокля и особенно его последователей («боклят»). Для Михайловского основным качеством интеллигенции является ее правдолюбие, но правда эта особая, синтетическая, в которой неразрывно связываются правда-справедливость с правдой-истиной м. В предложенном в «Образованщине» проекте А. И. Солженицын под видом критики интеллигенции возрождает все ту же парадигму: его интеллигенция будущего, временно называемая жертвенной элитой, в перспективе — праведники, соединяющие в себе правду с праведностью.
Писавшими на эту тему после Михайловского авторами эти составляющие как правило разъединялись, и одна из них предпочиталась другой. Так, Бердяев в «Вехах» пытается доказать, что правдолюбие интеллигенции уводит ее от поисков истины (в частности, философской), более того, приводит к интеллектуальной неразборчивости и даже фанатизму. Другие критики интеллигенции (преимущественно почвеннического склада), напротив, доказывают, что интеллигенция находится в плену у истин (при этом это слово употребляется преимущественно во множественном числе; ср. еще у Пушкина: «тьмы низких истин») и не может возвыситься до правды (всегда в единственном числе)30. В последнем варианте часто оказывалось, что коллизия правды и истины есть парафраза рассмотренного выше сюжета об истине и родине: противостоящая истине правда кодифицируется в очень близких к родине образах. Интересный, но никак не неожиданный поворот темы дает уже в перестроечные времена В. В. Кожинов, по простоте душевной полагающий, что противопоставление правды и истины принадлежит Пришвину. Для Пришвина — в бердяевском духе — правда есть предмет веры, в то время как истина — предмет целеустремленных интеллектуальных усилий; для Кожинова правда поверхностна и обманчива, до истины же нужно дознаться. Так, простаки и злонамеренные люди говорят о вине и ответственности Сталина, истина же заключается в том. что Сталин был лишь подставной фигурой, из-за спины которого орудовали темные силы: Каганович, Яковлев (Эпштейн) и др.
---------------------------
29 В «Письмах о правде и неправде» (1877-78) Михайловский идет еще дальше и формулирует триединые условия «системы Правды», требующей такого принципа, который давал бы ответы на все запросы 1) науки, 2) совести и «3) делал бы это с такой силою, чтобы прозелит с религиозной преданностью влекся к тому, в чем принцип системы полагает счастье» (Михайловский 1909: 405-406). Последний пункт следует рассматривать в контексте описанной в «Вехах» общеинтеллигентской практики «сотворения кумира».
30 Впервые правду и истину противопоставил, по-видимому, Тургенев в стихотворении в прозе «Истина и правда» (1882), и в этом противопоставлении решительно взял сторону правды; в еще более заостренном виде эта же идея проводится в стихотворении в прозе «Молитва» (1881), которое может быть интерпретировано как утверждение принципиальной неистинности правды: «Всякая молитва сводится на следующую: „Великий Боже, сделай, чтобы дважды два — не было четыре"» (Тургенев 1982: 172). Все это - в том числе «математическая» аргументация — очень напоминает рассуждения Достоевского о Христе и истине.
9. «Русская идея». Как уже неоднократно нами подчеркивалось, одновременно с интеллигентским дискурсом начал разрабатываться и дискурс, ему противостоящий; за неимением лучшего, мы называли антиинтеллигентским. Он складывался из различных составляющих, и однозначно отождествлять его, например, со славянофильством было бы непозволительным упрощением (как непозволительным упрощением было бы сведение интеллигентского дискурса к западничеству). Позднее весь выработанный в рамках этого дискурса концептуальный комплекс стал называться «Русской Идеей». Название это нельзя считать вполне удавшимся, поскольку дело идет не столько о некоей сформулированной идее, сколько о способе концептуализации, т. е. именно о дискурсе.
Важно подчеркнуть, что хотя оба дискурса формируются практически одновременно и хронологически предшествуют так сказать выходу интеллигенции на авансцену российской общественности, исходным из них следует считать именно интеллигентский. Подобно тому как интеллигентский дискурс развивался в постоянной критике власти (одно из самоназваний интеллигента — критическая личность)31, так «Русская идея» — есть, в первую очередь, критика интеллигенции, т. е. критика критики. Более того, за исключением старших славянофилов большинство идеологов «Русской Идеи» были выходцами из той же среды, что и интеллигенты, а многие из них прошли в своем развитии интеллигентский этап, т. е. стали отщепенцами от отщепенцев. При характеристике таких фигур как Достоевский или Розанов последнее обстоятельство нужно иметь постоянно в виду: закон отрицания отрицания в дискурсивной сфере не действует; страстная тоска по соборности, общинности и т. п. есть тоска отщепенца, которому нет пути назад.
«Русская Идея» существует в двух основных версиях. Первая — преобладающая — начала активно разрабатываться двумя между собой никак не связанными группами: патриотически настроенными литераторами, преимущественно разночинского происхождения, и старшим поколением славянофилов. Как идеи, так и психологический склад представителей этих группировок принципиально различался: у Полевого, Кукольника, Булгарина и др. национальная идея есть, в первую очередь, идея государственная, для славянофилов же, напротив, народ и государство, вполне в интеллигентском духе, противопоставлены друг другу. И в дальнейшем такая двуполюсность (народность vs. державность) будет характерна для этой версии «Русской Идеи». Основными параметрами здесь выступают: географический, национальный 32 и
--------------------------------------------
31 Сугубая отрицательность интеллигенции была разоблачена авторами «Вех». В незавершенной поэме «Россия» М. Волошин характеризует интеллигента:
Оттиснутым, как точный негатив
По профилю самодержавья: шишка,
Где у того кулак, где штык — дыра,
На месте утвержденья - отрицанье,
Идеи, чувства — все наоборот,
Все «под углом гражданского протеста».
Он верил в Божие небытие,
В прогресс и в конституцию, в науку... (и т. д.).
32 Разные авторы различно трактуют этот ключевой термин, в некотором усредненном варианте это обширный комплекс, включающий множество факторов: от биологических до национальной православной церкви.
государственный — и все это окрашивается в тона мессианского мистицизма. Большинство тезисов рождены полемикой с интеллигентским дискурсом, даже «русский Христос» есть, помимо прочего, запоздалая реплика на «русского Бога» Вяземского, который, в свою очередь, был репликой в полемике с патриотами (впрочем, у Достоевского словосочетание «русский Бог» употребляется именно в положительном смысле).
Другая версия «Русской Идеи» была выдвинута В. С. Соловьевым и развита Мережковским, Бердяевым и др. мыслителями и публицистами «серебряного века». Соловьев, признавая жизненную важность описанного комплекса, по сути дела, лишь изменил точку зрения: важен «не замысел России о Боге, но замысел Бога о России». Это был очень сильный ход, выбивающий из-под ног национализма всю метафизическую почву, оставляющий ему лишь область «зоологии». Как показал Соловьев, все славянофильские разработки «Русской Идеи» суть разновидность человекобожия, т. е. Соловьев обвинил славянофилов именно в том, в чем последние обвиняли и интеллигенцию, и католичество, и Запад вообще.
Интеллигенция и сторонники «Русской Идеи» существуют в общем дискурсивном пространстве, это так сказать различные ответы на одни и те же вопросы. Не приходится удивляться поэтому постоянному взаимопроникновению интеллигентского и антиинтеллигентского дискурсов, постоянной переадресацин терминов и связанных с ними обвинений. При этом определенным образом трансформировалась как семантика этих терминов, так и их референция, область отнесения.
Так, хлесткое обвинение в «народопоклонстве», брошенное «Вехами» в адрес интеллигенции и народников, есть переадресация критики, направленной в свое время против «Русской Идеи» с ее «народом-богоносцем» и т. п., и, следовательно, не могло косвенным образом не задевать и носителей антиинтеллигентского дискурса 33. При этом, содержание слова «народ» несколько сдвигается: для интеллигенции это, в первую очередь, как будто социальная категория, для «Русской Идеи» — национальная; однако в действительности и для тех, и для других категория эта по преимуществу нравственная и оценочная. Повышенная аксиологичность — есть очередное общее свойство интеллигентского и антиинтеллигентского дискурса.
Аналогичные сдвиги значения обнаруживаются в целом ряде терминов, так или иначе с народом связанных: «святая земля», «избранный народ» и т. п. При этом происходит любопытная переадресация обвинений: если с точки зрения логики антиинтеллигентского дискурса интеллигенция безбожна и противостоят ей православные христиане, то с точки зрения самого интеллигентского дискурса адепты «Русской Идеи» — это язычники, «землепоклонники», преследующие христиан. Еще выразительнее переадресация кличек и прозвищ. «Хамы» — технический термин, заимствованный интеллигенцией из дискурса русской аристократии, когда она стала ощущать себя «аристократией
----------------------------------
33 Следует напомнить, что большинством авторов, стоявших в это время на платформе «Русской Идеи», «Вехи» были восприняты не менее враждебно, чем интеллигенцией.
духа»34. Когда же в хамстве стали обвинять интеллигенцию, то происходит сдвиг значения: хам означает не столько невежу и невежду, сколько Хама, бесстыдно выставляющего наготу отца своего (= Отчизну) на всеобщее позорище.
Как это нередко случается в идейной полемике, происходит и обратный процесс: обидные клички не возвращаются адресанту по принципу «сам дурак», но с гордым достоинством присваиваются себе. Так случилось с «безумцами» (ср. «Безумцев» Курочкина — более чем вольный перевод из Беранже). так случилось с «отщепенцами» (Соколов 1984)35.
До сих пор мы рассматривали интеллигентский дискурс и дискурс «Русской Идеи» в их дополнительности. Действительно, значительное большинство русских интеллектуалов делали определенный и осознанный выбор в пользу одного из них, случаи смены дискурса были редки и лишь подтверждают правило 36, поскольку воспринимаются как эксцесс и измена.
На фоне этой разделенности постоянно, особенно из лагеря «Русской Идеи», раздаются призывы к единению, к созданию национально мыслящей интеллигенции. Любопытно, что при этом почти всегда имеется в виду одна и та же схема: существующая жалкая интеллигенция должна очиститься от своих грехов и заблуждений и проникнуться национальной мыслью, в то время как противоположная и, казалось бы, более простая возможность, связанная с придачей внешнего «интеллигентского лоска» национально ориентированной молодежи, не только не обсуждается, но и, кажется, не осознается. Однако призывы эти остаются безрезультатными, поскольку оказывается, что синтез здесь практически не достижим и интеллигенты-«ренегаты» по каким-то причинам весьма стремительно свою интеллигентность теряют.
---------------------------------
34 Взаимодействие аристократического и интеллигентского дискурса — особая тема. Отметим лишь, что многие особенности русской интеллигенции связаны именно с тем, что субъективно она «наследовала» не своим разночинским «предкам», но — пусть самозванно, пусть лишь «в духовном смысле» — аристократии. Так, русская аристократия, как и европейская вообще. была настроена вполне космополитично, национализм же — плод буржуазной идеологии. Изначальная оппозиционность интеллигенции любой форме власти, ее свободолюбивость и т. п. также определенным образом связаны с наследством аристократического дискурса.
Мы не имеем возможности сколько-нибудь подробно остановиться на процессе этого «наследования», отметим лишь, что для аристократии проходил он совсем не безболезненно. В этом смысле показательна эволюция позиции кн. П. А. Вяземского, в значительной мере определявшаяся переживанием своего рода дискурсивной вытеснен ности, которая способствовала переходу одного из наиболее ярких российских либералов на открыто реакционные позиции.
35 В феврале 1866 г. И. Соколов прочитал во французской газете объявление о выходе книги Ж. Валлеса Les refractaires; заглавие это настолько понравилось ему, что он тут же решил ее перевести. «Однако, прочитав книгу Ж. Валлеса, Соколов увидел, что ошибся в ней: содержание ее было сугубо бытовое, а вовсе не идеологическое, как он предполагал» (Шестидесятники: 406). Тогда Соколов вместе с другим известным нигилистом Варфоломеем Зайцевым быстро компилирует и в том же 1866 г. издает другую книгу под тем же заглавием; очевидно, что Соколова вдохновляло не только стремление к умножению революционного лектюра. но и само слово отщепенцы, употребляемое в значении соли земли. Успеху книги содействовало то обстоятельство, что тотчас по ее выходу Соколов и Зайцев были арестованы в связи с делом Каракозова — отщепенец должен быть мучеником.
36 При этом обычно разочарованный интеллигент переходил в стан сторонников «Русской Идеи», что является очередным, хотя и косвенным, свидетельством первичности интеллигентского дискурса.
Тем не менее, целый ряд ключевых для истории русской культуры фигур не укладывается в эту схему. Имя Чаадаева уже в этой связи было названо, еще важнее Пушкин — певец Империи и свободы, согласно афористической формулировке Г. Федотова. Чаадаев и Пушкин воплотили идеи и образы, которые впоследствии будут в равной мере актуальны и для интеллигентского дискурса, и для «Русской Идеи». После же того как соответствующие дискурсы сформировались, лишь Владимир Соловьев и в определенной мере Георгий Федотов могли с успехом направлять свои усилия в сторону дискурсивного синтеза.
Следует особо подчеркнуть, что дискурсивный синтез совсем не обязательно связан с идеологическим. Так, в годы Гражданской войны Волошин и Короленко занимали весьма близкие идеологические позиции «над схваткой», однако Волошин при этом явно тяготел к «Русской Идее», а Короленко к интеллигентским идеалам.
10. Литературность и мифологизм. Одной из наиболее характерных особенностей интеллигентского дискурса является его выраженная ориентация на художественную литературу. Ориентация эта — двоякая, она в равной мере касается как интеллигентского текста, так и его метатекста. Во-первых, интеллигенту свойственно «делать жизнь» с того или иного литературного персонажа, равно как и интерпретировать жизненную ситуацию сквозь призму литературы, т. е. жизнь по отношению к литературе вторична. Во-вторых, когда заходит речь о типичных интеллигентах, то в качестве примеров таковых фигурируют не столько реальные люди, сколько литературные персонажи, последние выступают в функции своего рода «эталонных» интеллигентов.
Так, в изданной в 1910-1911-х гг. трехтомной «Истории русской интеллигенции» Д. Н. Овсянико-Куликовского мы не встретим имен ни Мещерского, ни Каткова, ни Победоносцева, ни Розанова, ни др. интеллектуалов-«реакционеров», но зато значительное место занимают Лаврецкие и Обломовы; более того, такая ориентация исследования имеет для автора принципиальное методологическое значение:
Предлагаемая книга представляет собою ряд этюдов по психологии русской интеллигенции XIX века, преимущественно по данным художественной литературы. На первый план выдвигаются тут так называемые «общественно-психологические» типы, каковы Чацкий, Онегин, Печорин, Рудин и др. {Овсянико-Куликовский 1910)37.
Производится двойная подмена: вместо реальных людей и исторических типов рассматриваются литературные герои, результаты же этого анализа выдаются за исследования самой «жизни»: Онегин с Печориным оказываются не литературными персонажами, а общественно-психологическими типами. Так, и для В. Кормера интеллигент — это, с одной стороны, Смердяков, а с другой — доктор Живаго (последнего он также решительно осуждает, более того: доходит до утверждения, что весь роман посвящен обличению интеллигента Живаго).
-------------------------------
37 Такого рода наивный реализм вообще отличает писания Д. Н. Овсянико-Куликовского: в своих литературных штудиях он редуцирует литературу к психологии отражению жизни, саму же жизнь рассматривает сквозь призму литературы. Ценность его исследования не