Культура и контркультура
Но он с ужасом обнаруживает, что ни мудрейший Гете, ни божественный Моцарт уже не дарят его своей благодатью, не могут служить ему светочем и якорем спасения. Со всех сторон его обступают мрак, хаос и отчаяние; Гарри Галлеру временами кажется, что он вообще не человек, но одинокий зверь, Степной Волк, затравленный миром и неспособный чувствовать к нему ничего, кроме страха и ненависти. Наступает момент, когда человек Гарри Галлер, теряя последнюю волю к жизни, видит единственный выход в самоубийстве. Потом главный герой романа пободает в другой страт жизни. Где нет элитарного этикета и прочих изысков. И там у него открывается второе дыхание, он постепенно возвращается к жизни. Он жаждет понять до конца собственное отношение к этому миру, который дотоле казался ему недостойным и неподобающим для человека его круга и его интересов, таящим в себе нечто животное, грязное и запретное. Путем постижения этого мира, наиболее ярким, всеобъемлющим, архетипическим его символом, его универсальным языком и предельно концентрированным выражением его эстетики оказывается джаз.
Тема джаза, возникающая уже на первых страницах "Записок Гарри Галлера", а затем и тема музыканта джаза - существенно значима не только для героя, но и для всей структуры и динамики развития романа. Дело в том, что музыка как таковая, музыка с большой буквы -разумеется, серьезная, особенно церковная музыка - служит для Гарри (как и для самого Гессе) абсолютной ценностью. Находясь в храме и внимая творениям старых мастеров, он словно покидает землю, возносится на небеса и "видит Бога за работой". От кабацкой же джазовой музыки - "лихорадочной", "душной и назойливой", "грубой и жаркой, как пар от сырого мяса" - его просто тошнит. Так, по крайней мере, было прежде. Теперь же он каждый день волей-неволей слушает джаз, регистрирует свои эмоциональные реакции по этому поводу и делает их предметом культур-философской рефлексии. И тут выясняется нечто весьма любопытное:
"Как
я ни отмахивался
от музыки подобного
рода, - признается
он, - она всегда
привлекла меня
каким-то тайным
очарованием.
Джаз был мне
противен, но
он был в десять
раз милей мне,
чем вся нынешняя
академическая
музыка; своей
веселой, грубой
дикостью он
глубоко задевал
и мои инстинкты,
он дышал честной,
наивной
чувственностью".
Похоже
на то, что именно
это "задевание
инстинктов",
пробуждение
того, что давно
уже в нем уснуло,
а вернее, никогда
и не просыпалось
по-настоящему,
и чему, по убеждению
Гарри, вообще
не стоило бы
подниматься
на поверхность,
заставляет
его раздражаться
не столько на
джаз, сколь на
самого себя.
Прочитав "Трактат о Степном Волке", Гарри Галлер стоит на кладбище у только что выкопанной могилы, где, как ему чудится, "кончалось все, все наша культура, вся наша вера, вся наша жизнерадостность, которая была очень больна и скоро там тоже будет зарыта. Кладбищем был мир нашей культуры, Иисус Христос и Сократ, Моцарт и Гайдн, Данте и Гете были здесь лишь потускневшими именами на ржавеющих жестяных досках, а кругом стояли смущенные и изолгавшиеся поминальшики, которые много бы дали за то, чтобы снова поверить в это, когда-то честное, серьезное слово отчаяние и скорби об этом ушедшем мире, а не просто стоять у могилы со смущенной ухмылкой". И Степному Волку становится уже невмоготу слушать "высокую" музыку, Букстехуде и Бах не утешают, а мучают его, перенося в мир прежнего "идеального Гарри" - того, которого на самом деле больше уже нет. Обливаясь слезами при звуках Гайдновского дуэта, он уходит не дожидаясь конца концерта, и бредет по улицам мимо ресторанов, где джаз-оркестры играют "мелодию его теперешней жизни".
Гарри по началу занимает жесткую позицию по отношению к новому-джазу. Говоря, что нельзя ставить на одну ступень Моцарта и новейший фокстрот. И не одно и тоже - играть людям божественную и вечную музыку или дешевые однодневки. Его оппонент, другой герой романа джазовый музыкант Пабло, отвечает ему: ах, дорогой мой - говорит Пабло, - насчет ступеней вы, наверное, целиком правы. Я решительно ничего не имею против того, чтобы вы ставили и Моцарта, и Гайдна, и Валенсию на какие вам угодно ступени! Мне это совершенно безразлично, определять ступени - не мое дело, меня об этом не спрашивают. Моцарта, возможно, будут играть и через сто лет, а "Валенсию" не будут - это, я думаю, мы можем спокойно предоставить господу богу, он справедлив и ведает сроками, которым суждено прожить нам всем, а также каждому вальсу и каждому фокстроту, он наверняка поступит правильно. Мы же, музыканты, должны делать свое дело, выполнять свои обязанности и задачи: мы должны играть то, чего как раз в данный момент хочется людям, и играть мы это должны как можно лучше, красивей и энергичней.
От себя могу добавить, искусство или любое другое проявления культуры, должно несет человеку не только веселье, но и развитие его чувственной сферы или (и) интеллектуальной сферы и вообще любую положительную градацию или (и) доставлять эстетическое наслаждение.
В действительности же Гарри Геллер блуждая уже среди руин его былой эстетической крепости, пытаясь разыскать среди них отдельные уцелевшие обломки. "Оставалось, конечно, то немногое непревзойденно прекрасное, что не подлежало, по-моему, никаким сомнениям и спорам, прежде всего Моцарт, но где была граница? Разве все мы, знатоки и критики, не обожали в юности произведения искусства и художников, которые сегодня кажутся нам сомнительным и неприятными? Разве не так обстояло у нас дело с Листом, с Вагнером, а у многих даже с Бетховеном? Разве ребячески-пылкая растроганность Марии американским сонгом не была такой же чистой, прекрасной, не подлежащей никаким сомнениям эстетической радостью, как взволнованность какого-нибудь доцента "Тристаном" или восторг дирижера при исполнении Девятой симфонии? И разве не было в этом примечательного соответствия со взглядами господина Пабло и его правоты?"
Подлинное торжество взглядов Пабло наступает в сцене фантастического бал-маскарада - Великого Нисхождения, когда Степной Волк впервые за свои пятьдесят лет переживает ощущение Праздника. "Я часто слышал рассказы об этом, - говорит он, - это знала любая служанка - часто видел, как загорались глаза у тех, кто рассказывал, а сам только полунадменно-полузавистливо посмеивался. Это сияние в пьяных глазах отрешенного, освобожденного от самого себя существа, эту улыбку, эту полубезумную, самозабвенную растворенность я наблюдал сотни раз на высоких и низких примерах - у пьяных рекрутов и матросов, равно как и у больших артистов, охваченных энтузиазмом праздничных представлений, а также у молодых солдат, уходивших на войну, да ведь и совсем недавно я, восхищаясь, любя, насмехаясь и завидуя, видел это сиянье, эту счастливую улыбку отрешенности на лице моего друга Пабло, когда он, опьяненный игрой в оркестре, блаженно припадал к своему саксофону или, изнемогая от восторга, глядел на дирижера, на барабанщика, на музыканта с банджо. Такая улыбка, такое детское сиянье, думал я иногда, даны лишь очень молодым людям или народам, не позволяющим себе четко индивидуализировать и различать отдельных своих представителей. Но сегодня, в эту благословенную ночь, я, Степной Волк Гарри, сам сиял этой улыбкой, сам купался в этом глубоком, ребяческом, сказочным счастье, сам дышал этим сладким дурманом сообщничества, музыки, ритма, вина и похоти... Я не был больше самим собой, моя личность растворилась в праздничном хмелю, как соль в воде .... И когда Пабло увидел, что я так сияю, я, которого он всегда считал беднягой, его глаза засветились счастьем, он ретиво поднялся со своего места в оркестре, затрубил энергичнее, влез на стул и стоя на нем, блаженно и бешено качаясь вместе со своей дудкой в такт "Томлению", продолжал дудеть во все щеки, а я и моя партнерша посылали ему воздушные поцелуи и громко подпевали".
Глава 2. ПОНЯТИЕ КОНТРКУЛЬТУРЫ.
2.2 Раскрытие понятия контркультура и
соотношение ее с субкультурой.
В современной культурологии и социологии понятие контркультуры используется в двух смыслах:
во-первых, для обозначения социально-культурных установок, противостоящих фундаментальным принципам, которые господствуют в конкретной культуре, и во-вторых, оно отождествляется с западной молодежной субкультурой 60-х годов, отразившей критическое отношение к современной культуре и отвержение ее как «культуры отцов». Молодежная субкультура общее обозначение разнородных по идейно-политической ориентации ценностей определенных групп молодежи ("новые левые", хиппи, битники, йиппи и др.), противопоставляемых официальным ценностям. Этот протест принимает различные формы: от пассивных до экстремистских; общедемократические цели нередко сочетаются с анархизмом, "левацким" радикализмом; "неприобретательский" образ жизни проникнут культурным нигилизмом, технофобией, религиозными поисками.
Понятие «контркультура» появилось в западной литературе в 1960 г., отразив либеральную оценку ранних хиппи и битников. Слово принадлежит американскому социологу Теодору Роззаку, который попытался объединить различные духовные влияния, направленные против господствующей культуры, в некий относительно целостный феномен — контркультуру.
Термин «контркультура» используется для обозначения социально-культурных установок, противостоящих принципам «базовой» культуры.
Cовременных культорологов на проблеме контркультуры удерживает тот парадокс, что ценности и идеалы, рожденные на гребне антибуржуазных выступлений 60-х годов, не растворились в общественном мировосприятии последующих десятилетий. Сами молодежные движения после своего пика вскоре пошли на убыль, лево-радикальный тип сознания стал утрачивать массово-социальную опору, приобрел неожиданные модификации. Однако жизненные ориентации, приобретенные молодежью в процессе борьбы с истеблишментом, не исчезли. Они вошли в плоть и кровь современной культуры Запада.
Молодые бунтари, выступив против державных установок западной культуры, противопоставили им собственные ценности, и что же? С одной стороны, есть основания говорить о том, что новые ориентации растворились в лоне господствующей культуры. Но, с другой стороны, сама культура, вобрав в себя множество новых компонентов, предстала во многом иной.
На
развитие культуры
влияют самые
разные факторы.
Скажем, некоторые
ее зоны отражают
социальные
или демографические
особенности
ее развития.
Внутри различных
общественных
групп рождаются
специфические
культурные
феномены. Они
закрепляются
в особых чертах
поведения
людей, сознания,
языка. Как раз
по отношению
к субкультурным
явлениям родилась
характеристика
особой ментальности
как специфической
настроенности
определенных
групп. Люди
реагируют на
жизненные
впечатления
своеобразно.
Их собственное
поведение
выстраивается
по специфическим
лекалам. Это
какой-то сплав
рассудочности,
ценностного
отношения,
здравого смысла,
стихийного
самосознания
и практики, —
сплав нередко
парадоксальный.
Субкультуры
в известной
мере автономны,
закрыты и не
претендуют
на то, чтобы
заместить собою
господствующую
культуру, вытеснить
ее как данность.
Мы можем говорить
об особом кодексе
правил и моральных
норм внутри
этноса. Цыгане,
к примеру, не
считают зазорным
воровать у
«чужих», однако
воровство
внутри табора
оценивается
как преступление.
Здесь не практикуется
также строго
правовая жизнь.
Судьбу человека,
который нарушил
заветы, решают
старейшины,
руководствуясь
традициями,
собственным
разумением
и жизненным
опытом.
На
Кавказе, например,
непочтительное
отношение к
старому человеку
не будет воспринято
как добродетель.
В фильме «Мимино»
есть замечательная
реплика. Когда
Мимино уезжает
из поселка,
старик говорит
ему: «Если увидишь
обидчика, не
вздумай его
убивать. Могут
неправильно
понять».
Среди
заключенных,
говорящих на
особом жаргоне,
также складываются
своеобразные
стандарты
поведения,
типичные только
для данной
среды. Журнал
«Огонек» в свое
время посвятил
этой теме несколько
интересных
публикаций,
которые говорят
о том, что это
среда создает
свой особый
мир ценностей,
не всегда понятных
обычным людям.
Подобные феномены
мы и называем
субкультурами,
фиксируя таким
обозначением
герметичность
данного явления.
Цыгане вовсе
не претендуют
на всеобщность
их жизненных
и практических
установок.
Напротив, они
заинтересованы
в том, чтобы
сохранить лишь
свои собственные
законы в противовес
господствующим
в культуре,
которую они
воспринимают
как «чужую».
То же можно
сказать о
криминальном
мире. Вот почему
мы отмечали,
что смеховая
карнавальная
культура остается
субкультурным
образованием.
Субкультура
призвана держать
социокультурные
признаки в
определенной
изоляции от
«иных» культурных
слоев и не
превращаться
в официоз.
И
тем не менее
в истории культуры,
судя по всему,
складываются
такие ситуации,
когда локальные
комплексы
ценностей
начинают претендовать
на некую универсальность.
Они выходят
за рамки собственной
культурной
среды, возвещают
новые ценностные
и практические
установки для
широких социальных
общностей. В
этом случае
можно говорить
уже не о субкультурах,
а скорее, о
контркультурных
тенденциях.
В качестве
иллюстрации
рассмотрим
такой исторический
пример. В Европе
вплоть до эпохи
Возрождения
подростки
воспринимались
господствующей
культурой как
маленькие
взрослые. Им
шили точно
такие же кафтаны,
как и для родителей,
надевали такую
же обувь. Мысль,
что мир ребенка
радикально
отличен от мира
взрослых, еще
не родилась.
Так было и во
времена Шекспира.
Однако позже
детей как бы
отделили от
людей зрелого
возраста. Появилась
своеобразная
субкультура,
которая и сохраняла,
и воспроизводила
себя. Но она
вовсе не стремилась
превратить
взрослых в
детей — контркультурных
тенденций в
ней не было.
В
своем трехтомном
сочинении
«Иллюстрированная
история нравов»
немецкий ученый
и писатель
Эдуард Фукс
приводит
многочисленные
примеры субкультурных
феноменов.
Живописуя нравы
аристократии
эпохи Ренессанса,
автор не забывает
подчеркнуть
своеобразие
крестьянской
и монашеской
жизни. Рассказывая
о галантном
XVIII веке, о нравах
абсолютизма,
Фукс вспоминает
и субкультурные
привычки и
нормы, скажем,
мещанства.
Однако, если
следовать
логике рассуждении
Фукса, то закономерно
возникает
вопрос: отчего
субкультуры
обладают стойкостью
и в то же время
не оказывают
воздействия
на генеральный
ствол культуры?
Почему они
рождаются,
живут и устраняются,
а ведущий строй
культуры при
этом сохраняется?
Когда К. Мангейм
обратился к
этой проблеме,
он осмыслил
ее в традиционных
рамках философии
жизни. Культурные
цели он уподобил
жизненным,
биологическим,
и потому признал,
что субкультуры
суть следствия
тех различий,
которые характерны
для разных
поколений
людей.
В культурологии
проблема субкультуры
рассматривается,
как правило,
в рамках концепции
социализации.
Предполагается,
что приобщение
к культурным
стандартам,
вхождение в
мир господствующей
культуры —
процесс сложный
и противоречивый.
Он постоянно
наталкивается
на психологические
и иные трудности.
Это и порождает
особые жизненные
устремления
молодежи, которая
из духовного
фонда присваивает
себе то, что
отвечает ее
жизненному
порыву. Так, по
мнению многих
культурологов,
рождаются
определенные
культурные
циклы, обусловленные,
в общем, сменой
поколений.
Конечно, юношество
воплощает в
себе новую
историческую
реальность.
Оно творит
собственную
субкультуру.
Но означает
ли это, что молодое
поколение
обязательно
преобразует
культуру как
таковую? По
мнению Мангейма,
чаще бывает
так, что ценностные
искания, духовные
веяния неизбежны
в силу возрастной
адаптации.
Однако минует
возраст брожений,
и культура
снова устремляется
в свое основное
русло. Иначе
говоря мангеймовская
концепция
разъясняет,
почему люди
создают особый
мир ценностей,
жизненных
ориентации.
Вместе с тем
немецкий социолог
констатирует:
субкультуры,
хотя и возобновляются
постоянно в
истории, все
же выражают
процесс приспособления
к господствующей
культуре.
В
такой системе
рассуждении
субкультуры
лишаются своего
преобразовательного
статуса. Они
являются эпизодом
в историческом
становлении
бытия. Следовательно,
субкультуры
интересны
только тем, что
выражают некое
преходящее
отклонение
от магистрального
пути. При этом
социолог фиксирует
обстоятельства,
не позволяющие
молодежи влиться
в поток наличной
культуры.
2.2 Развитие контркультуры и её закат.
Развитие контркультуры начинается с молодежных движений запада.
Одним из первых молодежных движений было движение битников.
В 1817 году “великий утопист” (по определению Энгельса) Анри Сен-Симон в “Письме Американцу” послал за океан свой выстраданный “вопль”: “Народу мало любить свободу, чтобы быть свободным, - ему прежде всего необходимо познание свободы. Старые идеи одряхлели и не могут помолодеть, нам нужны новые!
На протяжении полутора веков для каждого обывателя Старого Света существовала своя Великая Американская Утопия, в самых радужных снах являвшаяся сказочной страной неограниченных возможностей. Великая Американская Мечта будоражила фантазию американцев. Прошло полтора столетия, прежде чем старые идеи одряхлели до такой
степени, что новые не могли не появиться. Великая Утопия перестала привлекать европейцев, а Великая Мечта трансформировалась до неузнаваемости, превратившись для многих в Страшный Сон.
«Нужно, чтобы мир заполнили странники с рюкзаками, отказывающиеся подчиняться всеобщему требованию потребления продукции, по которому люди должны работать ради привилегии потреблять все это барахло, которое им на самом деле вовсе ни к чему...Передо мной встает грандиозное видение рюкзачной революции, тысячи и даже миллионы молодых американцев путешествуют с рюзаками за спиной, взбираются в горы, пишут стихи, которые приходят им в голову, потому что они добры и, совершая странные поступки, они поддерживают ощущение вечной свободы у каждого, у всех живых существ…» - Джек Керуак был первым писателем, сформулировавшим и провозгласившим те идеи, которые сразу же были взяты на вооружение самым революционным поколением Америки ХХ столетия, “разбитым поколением”, битниками.
“Битничество началось где-то в 1944-45 годах, когда встретились Джек Керуак, Уильям Берроуз, я и еще некотрые из наших друзей, которых мы знаем до сих пор, - вспоминает Аллен Гинзберг. - Берроуз тогда уже писал, Керуак уже был поэтом и писателем, автором нескольких книг, мы были молоды. В течение нескольких последующих лет мы экспериментировали с такими понятиями как “дружба”, “чувство общности”, “новое видение”, “новое сознание”. Начало пятидесятых - поворотный пункт когда все личные мысли становились общественными, а с 1945 -го - духовное освобождение, потом освобождение слова от цензуры в 1950-55 гг. В 1955-62 слово идет к читателю.”
Таковы основные даты славной и героической истории битников.
Родиной “поколения разбитых” стала Калифорния, самая благодатная часть Америки, давшая миру спустя два десятилетия Джими Хендрикса и Дженис Джоплин, “ Greatful Dad”, “Джефферсон Эйрплэйн” и психоделический рок, ставшая местом съемок самого культового фильма сумасшедших 70-х - “Забриски Пойнт” Микеланджело Антониони.
C самого начала битничество оформилось не столько как литературное или художественное течение, а как довольно агрессивно (можно сказать - экстремистски ) настроенная идеологическая группировка, питавшая известные - только входившие снова в моду - симпатии к марксизму ( синтезированный фрейдо-марксизм был уже на подходе), русскому анархизму ( по этому поводу массово переиздавались Кропоткин, Бакунин ), русской Октябрьской революции (дедушка Ленин? Почему бы и нет!) и троцкизму одновременно (в одном только Сан-Франциско до сих пор существует не меньше десятка троцкистских газет и журналов!). Если к этому прибавить протест (активный протест) против американской внешней политики, американского “общественного мнения” и “общественной морали”, а также против святая святых - американского образа жизни, то можно представить, как заманчиво выглядела эта “ левацкая” идеологическая мешанина в глазах интеллектуальной молодежи.
Это была идеологически агрессивная группировка, которая пыталась отыскать в концептуально разнородной теоретической литературе обоснование новому жизнепониманию.
Не случайно Джон Чиарди в своей знаменитой статье “Эпитафия разбитым”, объясняя столь массовый успех битников, писал, что “ у молодежи есть все основания для того, чтобы бунтовать против нашего американского самодовольства. Каждый день вставать в половине седьмого, в восемь отмечаться у табельщика, в пять возвращаться домой и смотреть купленный в рассрочку телевизор, - такой образ жизни вряд ли может прельстить молодого человека.”
Молодого человека 50-х прельстил бунт, ну конечно же бунт! Это же так весело!
Бунт начался тогда же, в 50-х годах. Он обозначился как поиск собственных субкультурных ориентации. Сексуальный протест выразился в гомосексуальных экспериментах, которые стали модны в кругах интеллектуалов. Среди культовых фигур битников — Уолт Уитмен, Томас Вулф, Генри Миллер. Так возникла в эстетике битников поэтизация мужского, мужественного, бунтарского характера. Дж. Тайтелл в книге «Нагие ангелы» отмечал, что молодые бунтари рассматривали себя как отверженных общества, ищущих основы иного мироощущения.
Развивая гомосексуальную эстетику Уитмена, продолжая традииции исповедальности, присущие Вулфу, и гипертрофируя “грязный” натурализм Миллера, многие из них сделали сексуальные перверсии темой своих произведений. Эстетизация мужского, мужественного, брутального характера и облика наиболее ярко выделяетсся в ранней поэзии Гинзберга.
Битничество
привило интерес
к ориентальной
культуре, в
которой, как
они считали,
альтернативность
выражена
манифестально.
Буддизм, практика
психоделиков,
рок-музыка...
Название романа
Керуака «На
дороге», как
отмечают
исследователи,
весьма символично.
Это бесконечный
и лишенный
смысла побег
от благополучия
буржуазного
общества, от
пуританства
и ханжества
"общей морали»,
от традиций
цивилизации
потребления.
Это побег в
никуда...
В романе
Берроуза «Голый
завтрак» все
персонажи
условны. Сюжет
в книге практически
отсутствует,
феерическая
антиутопия
воспроизводит
обрывки полуосознанных,
бредовых
наркотических
видений-галлюцинаций,
в которых перемешаны
гротескные
черты нашего
быта, приметы
времени. В
конвульсивно
мятущуюся ткань
повествования
Берроуз виртуозно
вплетает фактические
и документальные
материалы,
обстоятельные
справки из
истории гомосексуальных
традиций, ритуалов
и обычаев всех
времен и народов,
фармакологические
свойства всех
наркотиков
физиологические
подробности
их воздействия
на человеческий
организм. «Голый
завтрак» — это
изображение
жуткого карнавального
шествия Апокалипсиса.
Следующим движением стали «новые левые». Новые левые — совокупность идейно-политических течений 60 — начала 70-х гг. в капиталистических странах, представители которых выступали с критикой теории и практики “старых левых” — коммунистических и рабочих партий, обвинявшихся в недооценке роли вооруженного насилия и устаревших представлениях о движущих силах современного революционного движения. Словосочетание “Н. л.” вошло в широкий обиход после “Письма к новым левым” Ч. Р. Миллса, опубликованного в качестве программного документа в 1961 г. По утверждению Миллса, “потерпели крах” именно те “движущие силы исторического развития” (прежде всего рабочий класс), на которые ориентировались “старые левые”, стремившиеся “изменить структуру” капиталистического общества; по его мнению, студенческие выступления начала 60-х гг. в Турции, Южной Корее, Японии, Англии и США, а также кубинская революция (“средний возраст” руководителей которой составлял 30 лет) позволяют заключить, что движущей силой коренных социальных изменений становится молодежь. Наряду с ростом политической активности молодежи, сопровождавшейся появлением на Западе множества студенческих организаций «лево» - анархистского и троцкистского толка. Решающим для формирования “Н. л.” стал подъем национально-освободительного движения в колониальных и зависимых странах Африки и Латинской Америки. Осмысление особенностей этого движения в новой исторической обстановке, стратегии и тактики его вождей привело идеологов “Н. л.”, таких, как Ф. Фанон и Р. Дебре, к выводу о том, что основной революционной силой современности является крестьянство, “деревня” вообще, не коррумпированная еще “заподно-буржуазной” цивилизацией; городская интеллигенция и студенчество смогут возглавить это движение в том случае, если, сыграв роль “детонатора” крестьянского восстания, они откажутся от своего образа жизни, уйдут “в горы” и будут создавать партизанские отряды, вовлекая в них крестьян. При этом особый акцент “Н. л.” делали на насильственные политические методы борьбы, в особенности на вооруженное насилие, критикуя за их недооценку “старых левых”. У Фанона, чьи идеи были переведены на язык “левой” политической богемы Ж.-П. Сартром, эта тенденция получает гипертрофированный характер. Преувеличению “всеобщего” значения стратегии и тактики крестьянских вооруженных восстаний, предложенных “Н. л.” в качестве “модели” и для индустриально развитых капиталистических стран, способствовала тенденциозная интерпретация “Н. л.” “китайского опыта”, к которому они особенно часто апеллировали. В этой связи популярность среди “Н.л.” получили идеи создания “партизанского очага” как базы революции и “великого похода” как средства ее распространения по всей стране. В тех странах, где о крестьянстве в традиционном смысле говорить было трудно, “крестьян” должны были заменить “революционные интеллектуалы” и “студенты”; там, где не было африканских или латиноамериканских джунглей, стали говорить о “каменных джунглях” больших городов, где также должны быть созданы партизанские отряды (“городские герильи”). Значит толчок развитию мысли “Н. л.” в этом направлении дал Дебре, который ссылался на опыт кубинской революции. Большую роль в переосмыслении представлений о современном революционном процессе в духе переориентации на восточный образец сыграл неомарксизм с его идеей “поражения” западной культуры и цивилизации, западного “типа рациональности” вообще. Если “закат Европы” уже состоялся (Лдорно), а либерально-демократические “декорации” современных капиталистических стран лишь прикрывают их “фашизоидную” сущность (Маркузе), “света” приходится ожидать лишь с Востока и вообще от сил, находящихся за пределами — на периферии или на дне — “позднекапиталистической цивилизации”. В Западной Европе этот комплекс идей вылился, с одной стороны, в движение “внепарламентской”, главным образом студенческой, оппозиции (его лидеры — Р. Дучке, Кон-Бендит, У. Бергман и др.), а с другой—в “прямые действия” левоэкстремистских групп, превратившихся со временем в террористические организации (“Красные бригады” в Италии, “Фракция Красной Армии” в ФРГ и пр.). Сразу же после “пика”, наступившего в конце 60-х гг., движение “Н. л.” резко пошло на спад. Основной причиной этого было негативное впечатление, которое вызвали у западной общественности левоэкстремистские “прямые действия” “Н.л.”, зачастую выливавшиеся в акты вандализма и терроризма,, а также парадоксы “практики” соединения социальной революции с сексуальной, ассоциирующиеся с неприемлемым образом жизни.
Экономического процветания оказалось недостаточно, чтобы освободить общество от социально-политической напряженности, от духовно-психологической неудовлетворенности. Социально- психологический климат 60-х годов в высоко развитых странах определялся и войной " во Вьетнаме, и борьбой негров за гражданские
права в США, и широким развитием национально-освободительного движения и получившим столь большой размах именно в те годы молодежным, женским движением. В США нередко были случаи ухода от общества, часто в особые коммуны. В 1971 г. их насчитывалось в стране 2000, в них входило почти 20000 человек. Все это свидетельствовало о глубоком духовном кризисе общества, о серьезном его неприятии определенной частью общества. "Что только не находится в состоянии кризиса? Кризис молодежи, кризис театра, кино, университета, морали, культуры, философии, сельского хозяйства. Но понятие кризиса предполагает нормализацию в будущем этого положения. Современное же положение правильнее было бы назвать не кризисным, а катастрофическим, ибо потеряна прежняя основа общества, прежние ценности, но сохраняется всевластие государства с его извечным чувством господства и злобы", - отмечал известный левый французский философ А. Лефевр.
Именно в этой ситуации Маркузе провозглашает "тотальную революцию" как переход от настоящего к будущему, между которыми как бы нет никакой связи. Поэтому отрицание существующего может быть совершенно не в рамках этого существующего, а только за его пределами. Единственной альтернативой в таком случае выступает полный отказ от всего существующего, "Великий Отказ". Этим объясняется то, что субъектом общественного изменения у "новых левых" выступают лишь аутсайдеры, изгои общества, ибо только они не интегрированы в него. Считается, что в рамках позднекапиталистиического общества произошло воссоединение антагонистических противоположностей: капиталиста и пролетария. Интегрированный в эту систему пролетариат перестал выступать "локомотивом" истории. Достигнув высокого жизненного уровня, он оказался заинтересованным в сохранении, а не разрушении сложившегося способа производства, обеспечивающего ему столь высокий уровень потребления. Весь трагизм этого