Значение образа Георгия Победоносца в художественной культуре
В иконографии Георгия древнерусские памятники занимают особое место. В русских Георгиях нет такой безудержной удали, смелости и задора, как в средневековых рыцарях, но в них нет и следов себялюбия, свойственных искателям приключений, эпохи Возрождения, зато в русских изображениях Георгия сильнее подчеркивается, что он вступает в бой во имя исполнения своего долга и веры. В Древней Руси змееборство передается не так осязательно и материально, как на Западе, менее подробны обстоятельства кровопролитной схватки. Зато иносказательный язык нашей иконописи позволил древнерусским мастерам не ограничиться передачей, лишь одной борьбы, но еще дать почувствовать, что в этой борьбе восторжествует герой.
Глава II. Осмысление образа Святого Георгия в русской литературе
2.1 Черты образа Георгия Победоносца в образе Петра I скульптора Фальконе
Медный всадник на Сенатской площади Петербурга стал мощным источником символики в русской литературе, поэтому необходимо обратиться к истории создания памятника Петру I , чтобы указать на факты, которые свидетельствуют о том, что образ святого Георгия повлиял на его создание.
"Медный Всадник" - знаменитый памятник Петру Великому (1782г.)1 и державный символ Санкт-Петербурга и Новой России. В конной статуе преобразователя, попирающей огромного змея, хорошо угадывается один из важнейших символов русской истории, государственности и национальной культуры. Торжествующий герой на могучем вздыбленном коне, преодолевая препятствия, празднует победу над поверженным врагом. Образ Петра, как устроителя Земли Русской, былинного богатыря и героя-полубога, повелевающего стихиями, - удивительно точно совпадает с образом могучего Георгия Победоносца в национальной культуре России. Нет ни одного изваяния в истории русской культуры, которое могло бы сравниться с памятником Петру I, по своей прямой славе, по количеству и значительности отзвуков в литературе — от Пушкина до Блока и Белого.
По мнению С. Сендеровича, в этом есть некоторая загадка. Дело не объясняется только значимостью фигуры самого исторического Петра, в самом памятнике есть нечто, что пробуждало мысль и больше того — глубоко укорененную культурно-историческую интуицию.2
Со времен поздней античности и до нового времени прототипом конных памятников королям и военачальникам была конная статуя императора Марка Аврелия на Капитолийском холме в Риме. Конь этого памятника прочно стоит на четырех ногах, и всадник основательно и вертикально сидит в седле. Но памятник на Сенатской площади Санкт-Петербурга иной
Петр изображен верхом на вздыбленном коне, соответственно, несколько откинувшимся назад, с правой рукой простертой вперед; конь попирает змею. Мотив этот хорошо нам знаком и вместе с тем недосказан он лишь отчасти отвечает иконографии Георгия Победоносца. В этом неполном сходстве заключена загадка — тройная. Во-первых, возникает вопрос: заложен ли был Георгиевский подтекст: автором памятника или это чисто случайное совпадение, вроде игры теней? Во-вторых: каков действительный символический потенциал памятника в его культурном контексте? В-третьих: был ли отзвук Георгиевской иконографии распознан в памятнике интуицией поэтов? 1
Памятник Петру был возведен на новой, завоеванной территории, в новом городе, заложенном им и построенном по европейским образцам европейскими архитекторами. Он был создан французским скульптором, который за 12 лет жизни в России, будучи окружен людьми, говорившими по-французски, так и не приобщился к русской жизни. Как же случилось, что он создал один из важнейших символов русской истории?
Этьен-Морис Фальконе к середине 1760-х гг. имел репутацию крупного и просвещенного художника и мыслителя, был приглашен в Россию и к лету 1778 года закончил работу над отливкой и обработкой статуи. Важнейшая особенность памятника — образ змееборца — задана ему одной деталью: змеей под ногами коня. Прямое упоминание о змее появляется в письме Фальконе к Екатерине, из которого очевидно, что авторство этой детали принадлежит скульптору, и он им гордится.
Скульптор решительно защищал свое намерение включить в композицию змея. Фальконе отстаивал свой проект, ссылаясь на конструктивную необходимость: змей поможет решить нелегкую задачу укрепления веса вздыбленной лошади.
С. Сендерович подчеркивает, что в рассуждениях о конструктивной роли змея проскальзывает и нечто иное: так скульптор видел Петра — это не просто аллегорическое добавление. Облик Петра для него неотделим от змея.1 Так же автор говорит о том, что существует ряд документальных свидетельств, которые говорят о том, что замысел Петра-змееборца пришел из источников, чуждых образу Георгия Победоносца. Фальконе был представителем Просвещения в его самой рационалистической, французской разновидности. При этом он находился в глубоком творческом контакте не только с неоклассической и рационалистической аллегорикой, но и с традиционной христианской символикой и иконографией. Самое очевидное - всадник, топчущий змею, Георгий Победоносец,- был перед глазами Фальконе на государственном гербе России, в самом его центре, на груди двуглавого орла. Размышляя о будущем памятнике, разрабатывая его проект, скульптор должен был размышлять о его символическом аспекте, поскольку ему предстояло создать символ русской государственности и поскольку использование готовых, традиционных символов государственности для императорских памятников было частью традиции. Отказываясь от загроможденности памятника символами, он, тем не менее, не имел в виду отказа от символики вообще, а лишь стремился к компактному символическому эффекту2. Так же предпосылки для изображения Петра именно в таком виде, могли быть получены Фальконе во время его путешествия в Россию, и затем впечатление должно было вспомниться при разработке задачи уже в Петербурге. Путешествие по Германии могло быть также важным обстоятельством, в старинных немецких городах Фальконе мог видеть изображения и конные статуи св. Георгия. Конечно же, стоит обратить внимание на то, что замысел образа Петра, в качестве устроителя земли русской на разумных, добрых, но в то же время прогрессивных началах совпадает с образом Егория Храброго в русских духовных стихах, распевавшихся калеками перехожими. Он созвучен и очень близкому иконописному образу Георгия Победоносца – воина – защитника, так хорошо знакомому русскому человеку. Медный Всадник является не только памятником Петру, но памятником екатерининской эпохи. Именно в эту эпоху происходит государственная институциализация Георгиевского культа: в 1769 г. Екатерина II основала Орден Георгия Победоносца. В следующем году Фальконе завершает работу над моделью памятника.1Так происходит осмысление образа этого святого в народном и государственном сознании.
2.2 Змееборческий мотив в творчестве Пушкина
В своем творчестве к змееборческому мотиву Пушкин обращался, несколько раз.
В пьесе "Борис Годунов" (1825г.) важны мотивы, проходящие как бы между прочим. В середине драмы есть сцена 13, "Ночь. Сад. Фонтан". Здесь происходит объяснение Самозванца с Мариной Мнишек. Сцена завершается словами Самозванца:
Нет — легче мне сражаться с Годуновым
Или хитрить с придворным езуитом,
Чем с женщиной - черт с ними; мочи нет.
И путает, и вьется, и ползет,
Скользит из рук, шипит, грозит и жалит.
Змея! змея! — Недаром я дрожал.
Она меня чуть-чуть не погубила.
Но решено: заутра двину рать.2
В этот момент Григорий Отрепьев предстает в виде своеобразного змееборца.
Исследователь С. Сендерович, говорит о том, что в поддержку этой пока еще мало разработанной гипотезы можно добавить, что Пушкин мог сознавать народное сближение имен Георгий и Григорий, а также сходство - иконных образов (стоящих фигур) Стратилатов Георгия Победоносца и Димитрия Солунского, покровителя царевича Димитрия. Таким образом, «православное сознание, задающее индивиду его тип в образе тезоименитого святого, позволяет Самозванцу, знакомому с практикой перемены имени, отождествить себя с законным самодержцем путем мифологического, фольклорного присвоения имени».1
Воплощением результатов историософских размышлений всей жизни Пушкина явилась его, последняя поэма "Медный всадник" (1833г.) Посвященная размышлениям о русской истории, она сосредоточена на образе Петра I. Однако в центре поэмы не собственно Петр, а памятник Петру — это заявлено названием поэмы. Медный Всадник является в поэме Пушкина символом. Рисунки в рукописях поэмы свидетельствуют о том, что поэт был зачарован образом Медного Всадника не менее чем герой его поэмы. Он даже интересовался историей памятника.
В поэме начисто отсутствует упоминание о змее. Но Петр не только предстает в поэме как "Кумир на бронзовом коне", безумный Евгений бросает ему фразу, в которой называет его чудотворный. "Чудотворный" сказано саркастически. Это определение означает не только, что чудо не удалось, но "кумир", - названный строителем чудотворным, — это указание на кощунственную подмену священного профанным. Здесь речь идет не о Петре, а о статуе, здесь образ профанный предстает как самозванец, вытеснивший образ чудотворца.
Рассуждая на эту тему, исследователь С. Сендерович говорит о том, что то странное обстоятельство, что змей в поэме не упоминается, может быть, частично объяснено характером пушкинского мышления. Рукописи поэмы представляют еще один аспект этой особенности пушкинского сознания.2 В рукописи есть великолепный рисунок, на котором памятник изображен в удивительной трансформации: прекрасно узнаются подножие, конь, змей под его ногами; отсутствует одна деталь: всадник. Его нет на этом изображении, но его присутствие легко прочитывается. Смысл этого удивительного рисунка может быть понят в связи с текстом поэмы — как его дополнение. Петр – не змееборец, он воин, защищающий свою страну от любой опасности.
Мотив змееборчества у Пушкина имеет место, несомненно, но в его точном отношении к Георгию Победоносцу ограничен намеками не на много более отчетливыми, чем у Фальконе. Петр на вздыбленном коне, топчущий змею, не может не напоминать о св. Георгии.
2.3 Образ Георгия Победоносца в рассказах Чехова
Об обращении А.П.Чехова к фольклору в научных исследованиях говорилось крайне редко, более того, авторы некоторых их них подчеркивали проблематичность самой постановки вопроса – Чехов и фольклор.
Н.И.Кравцов в учебно-методическом пособии «Русская проза второй половины XIX века и народное творчество»1 также отмечал особенность чеховского фольклоризма, говоря о том, что, несмотря на то, что Чехов редко использует фольклор, он все своеобразно использует народнопоэтический материал.
Раскрытию «библейского» подтекста посвящены статьи профессора Йельского университета Р.Л.Джексона. То, что Чехов был человеком нерелигиозным, признается большинством западных исследователей, и в работах Р.Л.Джексона речь идет не о религиозности Чехова, а об обращении к моральной символике и поэтической образности Библии. Ни у кого не вызывает сомнения, что Чехов с детства ориентировался в церковных текстах, это замечает Чудаков А. П. в своем труде «Мир Чехова: Возникновение и утверждение»1
Сложность и многозначность подтекста в чеховских рассказах, соединение в них христианской мифологии и фольклорных мотивов раскрывает американский ученый С.Сендерович в статье «Чудо Георгия о змие: история одержимости Чехова одним образом».2 Главная мысль Сендеровича заключается в том, что в творчестве Чехова можно выделить несколько групп (семейств) произведений, которые объединяет не общая тема, а родство второго глубинного символического плана, почти недоступного, неуловимого, если эти произведения рассматривать в отдельности. Сендерович исследует ряд произведений, которые он называет георгиевскими. К этому ряду автор относит 12 произведений, написанных за десятилетие с 1882 г. по 1891 г. («Зеленая коса», «Корреспондент», «Цветы запоздалые», «Припадок», «Егерь», «Циник», «Тайный советник», «На пути», «Каштанка», «Степь», «Леший», «Дуэль»).
С.Сендерович отмечает, что мотив чуда Георгия о Змие по-разному включается в текст произведений Чехова:
1. Упоминание образа (иконы) Георгия Победоносца («На пути»).
2. Разработка ситуации (сюжета) («Зеленая коса»).
3. Использование имени святого в ситуации чуда («Тайный советник», «Степь»).
Но почти во всех случаях происходит метаморфоза Чуда, его пародийная инверсия.
В чеховском рассказе "На святках", в первом же предложении — "«Чего писать?» — спросил Егор и умокнул перо" 3— манифестируется особый "георгиевский культурный комплекс" как особая смысловая парадигма. По мнению С. Сендеровича, за трансформацией образа Георгия Победоносца, приведшей к его декадансу стоит "деградация сознания, причастного"1 этому мотиву. Хотя исследователь рассматривает рассказ "На святках" чрезвычайно бегло, для обоснования идеи "деградации" образа Георгия Победоносца это произведение имеет особое значение: его истолкованием завершается основная часть монографии ученого.
Необходимо согласиться с С. Сендеровичем в том, что уже упоминание имени героя чрезвычайно существенно. Ведь представление о Егоре только как олицетворении пошлости ("Это была сама пошлость, грубая, надменная, непобедимая..."2) слишком поверхностно, чтобы относить его к сфере авторского сознания. Между тем, в открывающем текст предложении присутствует не только заданная именем героя неявная отсылка к образу святого Георгия, но и некоторые иные его атрибуты. Так, упоминаемое в этой фразе "перо" — это сублимированный художественный аналог копья святого, которое разит змия. Более отчетливо данная аллюзия проступает в последующем изображении чеховского героя: "Егор сидел за столом и держал перо в руке".3Существенно, что эта фраза представляет собой первый собственно визуальный "кадр". "Солдатский" лексический пласт, преобладающий во внешне бессмысленных фразах его письма Ефимье, также отсылает к христианскому прообразу Георгия–воина, причем он проявляет себя не только в письменной, но и в устной речи: "Есть. Стреляй дальше".4 Тем самым записываемая "пером" Егора речь осмысливается в качестве действительного оружия, которым можно поразить врага. Соответственно конь Георгия Победоносца "превращается" в табурет Егора. При этом сохранены некоторые особенности посадки именно конного воина: "Он сидел на табурете, раскинув широко ноги..."5 Если Егор — это недолжный (профанный) Георгий Победоносец, то зять Андрей Хрисанфыч, перенесший Ефимью из родного деревенского топоса в чужой для нее "водяной" мир, столь же профанный аналог змия, стерегущего свою жертву, "одолеть" которого и пытается своим письмом Егор. Характерно, что этот персонаж имеет некоторые "змеиные" атрибуты. Так, сапоги, которые "блестели как-то особенно", могут быть истолкованы как блестящая чешуя змия. В том же семантическом "змеином" поле значений может быть прочитано и финальное вытягивание персонажа в одну линию: "Андрей Хрисанфыч вытянулся, руки по швам..."1
Существенно, что старики добровольно отдают единственную дочь - "мученицу", однако затем они не только сравнивают себя с сиротами, но и ее отъезд в иное пространство осмысливается как похороны: эта детализация актуализирует жертвоприношение, свершаемое царственным персонажем "Чуда святого Георгия о змие"2. В этой связи очень характерен мистический ужас Ефимьи перед своим хтоническим супругом, вряд ли объяснимый вне выявления православного кода рассказа: "Она его очень боялась, ах, как боялась! Трепетала, приходила в ужас от его шагов, от его взгляда, не смела, сказать при нем ни одного слова".3 Василиса же, находясь в пространственной картине этого произведения в противоположном архетипическом поле, также обнажает этимологию своего имени и одновременно участвует в организации второго плана рассказа: она "царица", лишившаяся дочери — подобно царю из "Чуда святого Георгия о змие".
Буквально все в этом произведении как будто подготавливает читателя к мысли о невозможности чуда в прозаическом мире. Однако чудо, тем не менее, происходит: родительское благословение доходит до Ефимьи, которая "дрожащим голосом прочла первые строки. Прочла и уж больше не могла; для нее было довольно и этих строк, она залилась слезами..."4 Исследователь В. И. Тюпа в работе «Художественность Чеховского рассказа»5 указывает на центральное событие рассказа: "абсурдное письмо, которое никак не могло осуществить соединение душ, тем не менее, выполняет свою миссию". Если анекдотичность рассказа легко обнаруживается на поверхностном уровне его содержания, то притчевое начало таится в глубинах православного подтекста произведения.
Благодаря этим работам, открывается неведомый Чехов, укорененный в русской народной религиозной традиции. Исследователь выделяет образ Георгия Победоносца как одну из доминантных формул для русского христианского сознания, ставшую "радикалом" отечественной культуры.
2.4 Святой Георгий в поэзии XX века
Для поэзии XX века характерен мотив воскресения из мертвых. О способности св. Георгия если не воскрешать, то по крайней мере исцелять говорится в стихотворении Николая Гумилева «Видение», которое входит в сборник 1916 г. «Колчан». Истомленный болезнью человек с восторгом видит, как из мрака ночи выходят к нему «святой Пантелеймон и воин Георгий».1 Сначала к больному обращается великомученик Пантелеймон и обещает ему исцеление.
И другу вослед выступает Георгий
(Как трубы победы, вещает Георгий):
«От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,
Но сильного слезы пред Богом неправы,
И Бог не слыхал твоего отреченья,
Ты встанешь заутра и встанешь для славы».2
И когда исчезли два святых друга, «два яркие света», больной встал «с надменной улыбкой, с весельем во взорах / И с сердцем, открытым для жизни бездонной». Слово «надменный» в таком контексте странно: трудно соотнести такую улыбку с явлением угодника Божия. Но факт остается фактом: св. Георгий выступает здесь таким же целителем, как и великомученик Пантелеимон.
Есть в русской поэзии ХХ в. и произведения, обращенные непосредственно к Чуду Георгия о Змии. Таково стихотворение Ивана Бунина «Алисафия» (1912). Сюжет вполне фольклорен: отец выдает Алисафию за морского Змея; братья, несмотря на ее мольбы, бросают ее на морском берегу и возвращаются к мачехе.
Вот и солнце опускается
В огневую зыбь помория,
Вот и видит Алисафия:
Белый конь несет Егория.
Он с коня слезает весело,
Отдает ей повод с плеткою:
– Дай уснуть мне, Алисафия,
Под твоей защитой кроткою.1
Как и в духовном стихе, при появлении Змея Алисафия пытается разбудить героя: «Встань, проснись, Егорий-батюшка! Ой, проснись, – не медли, суженый !» Но Егорий просыпается только от ее горячей слезы. Он срубает Змею голову, и следует счастливый конец:
Золотая верба, звездами
Отягченная, склоняется,
С нареченным Алисафия
В Божью церковь собирается.
При сходстве сюжета совсем иначе выглядит большое стихотворение Михаила Кузмина «Св. Георгий» (1917). Оно имеет подзаголовок «Кантата» и вошло позднее в книгу «Нездешние вечера». Это стихотворение по ритму и образности близко не к народному духовному стиху, а скорее, к циклам того же Кузмина «Александрийские песни» и «София». Царевна здесь безымянна и, по контрасту с героиней духовного стиха, не знает христианской веры. Подробно показывая ее спасение от змея, поэт стремится изобразить встречу античной языческой стихии с христианством. Св. Георгий сопоставляется с Персеем, Гермесом, Адонисом, а девица – с Андромедой, Корой, Пасифаей. При виде змея она взывает к олимпийским богам – пусть они испепелят ее молнией, только не оставляют на такую подлую смерть. Но змей продолжает обвивать ее своим мерзким хвостом. Тогда девушка молится неведомому богу и по наитию зовет незнаемого «белого конника». Георгий тут же появляется с неба (как говорит поэт – «кометой», «алмазной лавиной») и легко, радостно, под звуки ангельской трубы побеждает змея. Между ним и спасенной царевной происходит такой разговор:
– Не светлый ли облак тебя принес? –
– Меня прислал Господь Христос.
Послал Христос, тебя любя. –
– Неужели Христос прекрасней тебя?
– Всего на свете прекрасней Христос,
И Божий цвет – душистее роз. –
– Там я – твоя Гайя, где ты – мой Гай,
В твой сокровенный пойду я рай! –
– Там ты – моя Гайя, где я – твой Гай,
В мой сокровенный вниди рай!
Тем самым оба произносят фразу, принятую в Древнем Риме при заключении брака: «Где ты – Гай, – говорила новобрачная, вступая в дом мужа, – там я – Гайя». В этой формуле, согласно Плутарху, выражалась идея неразделимости супругов. Итак, св. Георгий и царевна вступают у Кузмина в брак, причем в точном соответствии с древнеримским обрядом. Далее жених учит свою невесту вере в Отца, и Сына, и Святого Духа. Развязка в виде свадьбы сближает стихотворения Бунина и Кузмина с английской балладой.
В XIX-XX веке своеобразным «отражателем» времени стала поэзия. Эта эпоха русской литературной жизни очень точно отразила духовное состояние всей нации. Первая мировая война губительно отразилась не только на экономическом положении страны, но и на духовном состоянии народа. Поэты этого исторического периода напротив - отражают возрастающую потребность народа в высокой духовности в периоды бедствий. В народном сознании издавна образ Георгия тесно связывался с воскрешением из мёртвых, а это переплетается в свою очередь с темой войны.1 В этот момент змей символизировал не просто врага – чудовище, а саму разрушительную силу войны. Вера в конечную победу отдельного человека в частности и народа в целом помогала сплотиться русскому народу и победить любого врага. Поэтому образ Георгия, карающего копьем врага, был в сознании русского человека той великой силой, которая помогала ему выстоять и победить. Так интерпретировался образ св. Георгия в русской литературе означенного периода.
Заключение
В ходе работы было рассмотрено осознание образа Георгия Победоносца разными народами, религиями и культурами. По полученным данным необходимо сделать следующие выводы.
На Руси святой Георгий известен со времени принятия христианства с конца X века. Как мы помним, он появился в ряду других христианских святых из Византии, где почитание его имело уже многовековую традицию. После принятия христианства святой Георгий стал одним из любимейших святых русского народа.
Каждый народ на протяжении своей истории возвышает в собственном сознании ту или иную мелодию, тот или иной памятник архитектуры, какое-нибудь животное или птицу, растение или реку. Некоторые из них становились официальными символами народа, государства. В богатой такими символами истории России одним из самых почитаемых был образ святого Георгия. Иконы и памятники прикладного искусства, гербы и награды не только доносят до нашего времени представление об облике святого Георгия, но и являются яркими свидетельствами его популярности. У деятелей эпохи Возрождения отсутствует необходимость в создании образа мужественного героя, стремившегося защитить своего близкого, свой народ от любой напасти и любого горя. Мотив служения в западном сознании практически отсутствовал. Поэтому Георгий на полотнах западных мастеров просто красив и у зрителя создается впечатление, что он любуется собой и гордиться своим подвигом.
Мы убедились, что именно русской ментальности этот герой оказался очень близок. Георгий Победоносец оказал большое влияние на формирование православного сознания русского человека, на развитие и становление его понимания великого служения высоким идеалам – защите Бога, Отечества, любого слабого и угнетенного. Благодаря осмыслению образа святого Георгия, в сознании русского народа сформировались представления о великом служении – защите Отечества и православной веры от захватчиков.
Поэтому популярность святого Георгия - заступника и защитника, своеобразного народного героя, безусловно, не осталась без внимания московских князей. Со времен христианской Руси святой Георгий является ангелом-хранителем и покровителем великокняжеской семьи. Сын великого князя Владимира Ярослав Мудрый, в крещении Георгий, первым способствовал почитанию Победоносца среди православных. Он основал Юрьевский монастырь в Новгороде, воздвиг храм святого Георгия в Киеве. Имя Георгия Победоносца носил основатель Москвы Юрий Долгорукий. С княжением великого князя Дмитрия Донского святой Георгий выступает как покровитель Москвы, его изображение становится гербом государей московских, а позже входит в состав русского государственного герба - Российского орла. Нельзя забывать, что идея государственности звучит и в змееборческом символе скульптуры «Медный всадник» Фальконе. В дореволюционной России святой Георгий был главной воинской наградой, а изображение юноши, поражающего копьем змея, до сих пор присутствует на гербах многих европейских городов, в том числе Москвы. В 1856 году учреждается герб Московской губернии с образом Георгия Победоносца. В основу герба положен сюжет «Чуда Георгия о Змие».
Новая, резко возросшая роль религиозного искусства связана с мировоззренческим переворотом. Будучи прямым результатом пересмотра господствовавших в среде интеллигенции в 1860-е – 70-е годы духовно-этических ценностей, он сказался, в первую очередь, в изменении отношения к религии. Всплеск неоромантических настроений в 1880-е годы как явления всемирного приобрел благодаря событиям российской истории (таким как народническое движение, великие реформы, наконец, убийство царя-реформатора) неповторимый отпечаток и своеобразие. Новая, резко возросшая роль религиозного искусства в России в конце XIX – начале ХХ века связана с изменением отношения интеллигенции к религии, что в свою очередь явилось причиной изменения места религиозного искусства в системе высокого искусства.1
Русский человек очень чувствителен к слову. Поэтому так востребован символический образ Георгия Победоносца в русской литературе XIX – XX века. Его героический образ встречается в произведениях Пушкина, Чехова, он был очень востребован поэтами серебряного века.
Образ Георгия Победоносца всегда был символичен для русского народа, он «всплывал» в сознании людей в самые трудные времена, во времена разлома, когда у человека не остаётся ничего, кроме веры. И на рубеже уже XX-XXI вв. образ Георгия вновь становится значимым, лишь его смысл несколько видоизменяется: ранее являясь символом духовных и религиозных исканий, ныне образ Святого Георгия становится символом воинской доблести, уважения к погибшим в боях. Так храм - памятник святого великомученика Георгия Победоносца на Средней Рогатке возведен к 50-летию Победы нашего народа в Великой Отечественной (II Мировой) войне и в память погибших. Строительство храмов – это не единственный признак «возрождения образа», подвиг великомученика не обошли и скульпторы современности, возведшие в Москве три памятника: на Трубной площади, стелла на Поклонной горе, входящая в ансамбль часовни и монументов близ неё и «статуэтка» Святого Георгия, увенчивающая Часы – купол на Манежной площади. Так на рубеже 20 – 21 вв. образ Георгия Победоносца возрождается в России.
О том, что образ святого популярен и в наши дни могут свидетельствовать некоторые факты. Стоит отметить, что святого изображают и в настоящее время, примером может служить работа В. Стекольщикова «Добро и зло»2. Так же проводятся мероприятия в честь святого.
30 октября 2008 года в Москве Патриарх Московский и всея Руси Алексий II передал в дар хоккейной сборной России икону великомученика Георгия Победоносца. Алексий II выразил надежду на то, что молитвы святого великомученика будут способствовать успехам российских спортсменов.1
6 мая 2008 года в Петербурге, в особняке Румянцева была открыта выставка "Образ Святого Георгия Победоносца в искусстве современного Петербурга".2 В экспозиции представлено 50 работ, выполненных ведущими петербургскими художниками в самых разных жанрах и направлениях: от икон до абстрактных композиций. Все представленные на выставке работы изображают святого покровителя русского воинства. В основе большинства из них лежит традиционный сюжет – святой Георгий, поражающий копьем змея.
12 мая 2009 года открыта выставка «Образ св. Георгия Победоносца в искусстве современного Петербурга»3. Выставка состоится в Государственном музее истории города Санкт-Петербурга. Одновременно начинает свою работу научная конференция, которая так же посвящена значению этого святого в мировой художественной культуре. Ученые Санкт – Петербургского университета культуры рассматривают эту проблему в контексте философии культуры, искусствоведения и истории. Все это свидетельствует о том, что образ Святого Георгия широко изучается в настоящее время и, несомненно, актуален.
Список использованной литературы
Алпатов М.В. Образ Георгия – воина в искусстве Византии и древней Руси. – Алпатов М.В. Этюды по истории Западно – Европейского искусства. Т.1. – М.: Искусство, 1967. – 600 с.
Арган Дж.К. История итальянского искусства. Т.1. – М.: Радуга, 1990. – 319 с.
Вилинбахов Г.В. Вилинбахова Т.Б. Святой Георгий Победоносец. – СПб.: Искусство-СПБ, 1995. – 159 с.
Григорович Н.Е. Шедевры живописи музеев СССР. Искусство Возрождения. – М.: Госзнак, 1974. – 159 с.
Кирпичников А. Святой Георгий и
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.Нужна помощь в написании работы?Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.