Xreferat.com » Рефераты по культуре и искусству » Философия культуры в Свято-Сергиевском Богословском институте в Париже

Философия культуры в Свято-Сергиевском Богословском институте в Париже

бисер Христа""[VI]. Аскеза и иночество имеют для Ильина и свои анаморфозы (излюбленное им слово), формальные искажения - русской культуре известно иночество "человеческой антихристовой идеи", революции и материализма, физически счастливой и сытой жизни, как и аскетизм русской революционной интеллигенции, кладущей свое личное благополучие на алтарь будущих поколений. Есть своеобразный аскетизм, "отрешенный стиль мысли и чувства" и в романтизме. Но факт остается фактом: "для того, кто хочет и может видеть далее "грубой коры вещества", черный монашеский клобук над русской поэзией, музыкой и философией будет всегда виднеться как бы в тонком сне...".
Дар Владимира Ильина - это дар конкретности, дар верно положенного мазка; он не очень жалует рассуждения о культуре вообще, но анализируя тот или иной культурный феномен sub speciae theologiae, дает как правило предельно емкую формулировку духовной сути явления. Так, чего стоят несколько строк, написанных по поводу поздних симфоний Чайковского (Ильин сам был профессиональным композитором, написал несколько опер, симфонию, романсы): "Там, где не принимают имени Логоса - "Святого Крепкого", там остается только любовь к року (amor fati) древних стоиков. "Ты не мог преодолеть своей судьбы, полюби же ее, тебе не остается иного выбора", - мрачным эхом на зловещую древнюю мудрость отзываются слова Ницше. И словно из-под толстой могильной плиты раздается: "Знай, если тебе не удалась жизнь, тебе удастся смерть". Есть обстоятельства, на которые отвечать можно только скорбью, где только беспредельная скорбь является философией. Но ни скорбь, ни смерть (а предел скорби - смерть) сами по себе не могут быть выходами, они - безвыходны. А самоубийство и подавно. Скорбь и смерть - это великие неудачи. Вот почему от них отшатываются с таким ужасом человеческие души... Есть только один вид удачного страдания и удачной смерти- это "положение души за друзей своих". Такой смертью умер Единый Безгрешный - "Подвигоположник" спасения. Такая смерть уже в себе самой содержит вечную жизнь и потому не может не быть воскресением. И Он воскрес, ибо не может не воскреснуть Самосущая Любовь, Начальница жизни"[VII]. Эта конкретность мышления не чужда и мифологичности, отыскивания культурных архетипов, или, вернее сказать, смысловых узлов культуры, она связана с тем, что для античной философии было "первофеноменами" природы (термин Гете) - с четырьмя природными стихиями. Бытие, запечатленное в творчестве, окрашено в тона природных стихий, но, как писал Г.П.Федотов, там, где речь идет о подлинной духовности, "критерий креста требует, чтобы в ней были распяты стихии".
Вот что писал Ильин в автобиографических заметках "Пережитое" об античном переживании огня в детстве: "Греческое слово pur я переживал как имеющее серный запах, и во вздохах паровоза скорого поезда, подходившего к станции Осиповичи, ясно слышал звук pаr... Огонь пожара и огонь молнии и грозы, каждый по-своему, стал для меня мистическим и онтологическим символом, также и символом историософским, особенно относительно России... Думаю, эта изощренность чувств, помимо природной наследственности, коренилась еще в той атмосфере классической утонченности, которой, несмотря на все свои дефекты, была пропитана гимназия. Звуки классических языков, картины античной классической жизни, которыми были увешаны стены гимназии, атмосфера физики и математики так хорошо согласовывавшиеся с языком ионийских натурфилософов и с физико-математикой пифагорейцев и платоников (говоря о настроениях). Все это созидало культуру моей души и ложилось в основание ее утонченности. Еще семилетним мальчиком я обратил внимание на изображение античных актеров в масках. Звуки латинского и греческого языка я обожал"[VIII]. Главенство огненной стихии, тождественной в философии Гераклита Речи-Логосу, Ильин подмечает в своем исследовании творчества знаменитого русского баснописца И.А.Крылова: "у Крылова есть совершенно особый вдохновитель, которого странным образом не заметили его критики и историки русской литературы, несмотря на то, что в нескольких из своих наиболее гениальных басен сам гениальный художник являет ужасающий лик своего вдохновителя, имя которому огонь". Так "антологически"-прозрачный поэт получает у Ильина неожиданно-метафизическую трактовку. Крылов был вдохновлен дионисическими стихиями огня и музыки, сломя голову спешил на пожары и любил играть в квартетах, а "пессимистический скепсис" его басни "Квартета" есть не что иное как "издевательство над символом того, что нарушает принципы красоты, которая ведь всегда тезоименита музыке". "Крылов всегда вступался за попранные права красоты, как он в других баснях жег холодным огнем насмешки и сократовой иронии все то, что надругивалось над огнем, логосом, которым держится бытие"[IX].
Даже будни щедрой на злоключения и нищету эмигрантской жизни переживались и осмыслялись философом в категориях и символах античной культуры. Сетуя в письме отцу Сергию Булгакову на одну старуху, в квартире которой философу с женой пришлось ютиться, он не преминул привести параллель из античности: "Ей ненавистны мои книги, мои бумаги, сам мой процесс работы: она пользуется всяким предлогом, чтобы гонять меня с места на место, не дать мне работать, сопровождая все это соответствующими тирадами о том, что мне надлежит заниматься физическим трудом и "бить камни на мостовой". Я бы пошел и на это - вспоминая Аммония Саккоса, который таскал мешки и был философом - учителем Плотина и Оригена. Но ведь я же болен, где сил взять, Господи, где сил взять?"[X].
Не меньшее значение тема культуры и ее религиозного оправдания приобретает в творчестве Георгия Петровича Федотова, историка-медиевиста, ученика И.Гревса, читавшего в Сергиевском институте лекции по истории западных исповеданий и по агиологии. Заметим, что Федотов, христианский социалист по политическим убеждениям, был ближайшим соратником матери Марии, участником группы "Православное дело" и автором журнала "Новый град". Редкая статья Федотова этого периода обходит философские аспекты понятия "культура". Федотов касается совершенно различных проблем: это и типология святости на Востоке и на Западе, и тема национальности в христианстве, и проблемы богослужебного языка, и соотношение охранительного и творческого начал в церковном предании. Одна из наиболее значительных статей - "О Св. Духе в природе и культуре" - словно продолжение на новых, церковных, основаниях близкой началу века темы об откровении Святого Духа, ожидании новой Пятидесятницы (этой темой было "задето" не только модернистское и александрийское по духу "новое религиозное сознание", но и мыслители братства "ищущих христианского просвещения" - М.А.Новоселов, о. Павел Флоренский, С.Н.Булгаков и др.). Знаменитая в философии культуры, благодаря Ницше, антитеза Аполлона и Диониса приобретает у Федотова совершенно неожиданную параллель в христианской культуре: "Не желая уступить демонам ни аполлонического Сократа, ни дионисического Эсхила, мы, христиане, можем дать истинные имена божественным силам, действовавшим по апостолу Павлу в дохристианской культуре. Это имена Логоса и Духа. Одно знаменует порядок, стройность, гармонию, другое - вдохновение, восторг, творческий порыв. Оба начала неизбежно присутствуют во всяком деле культуры"[XI]. Заметим, что у Владимира Ильина мы тоже неоднократно находим параллели к этой антитезе: так, "дионисическое" начало русской души, "огонь, пламя, "курение дыма", кровь и всевозможные ужасы, трагический темперамент "самоубийства и любви" (по слову Тютчева)" Ильин находит в старообрядческой Руси, "идущей на вольную страсть самосожжения Христа ради, Которому она этим мечтала подражать", "аполлоническое" же начало символизируется "чарами Петербурга", "двуединым гением Петра Великого и Пушкина", "имперским всеединством". Такая по сути дела псевдонимия, где под именами языческих богов кроются божественные ипостаси, творящие и осеняющие мир, позволяет без труда интерпретировать античную культуру как своего рода культурный "ветхий завет" христианства. Но и все творческое, пусть мятежное и беспокойное, в культуре после Христа не лишено веяния Святого Духа или хотя бы поисков Его. "Так как вся наша культура и жизнь выросли из церковных, "средневековых" основ и в лице оставшихся верными Церкви продолжает питаться из ее источников, - считает Федотов, - то благодати ее причастны, в разной мере, и ее мятежные сыны. Современный человек часто сам не подозревает, откуда доносится к нему веяние Духа, освежающее и животворящее его в пустыне".
Судьбы В.Н.Ильина и Г.П.Федотова в Институте сложились непросто. По различным, как личным, так и политическим, мотивам они вынуждены были покинуть Сергиевский институт на рубеже 40-х годов. Весьма показательно то, что в драматическом эпизоде, связанном с осуждением митрополитом Антонием Храповицким и митрополитом Сергием Страгородским софиологического синтеза отца Сергия Булгакова, они оказались убежденными сторонниками последнего. В софиологии им виделся опыт творческого развития православия, основанного на верности догматическому преданию Церкви, и в то же время позволяющего оправдать человеческую историю, культуру и творчество. "Каковы элементы, из которых строится новое русское богословие? - спрашивает Г.П.Федотов. - Прежде всего имеется великий нетронутый жизненно-мистический опыт Церкви - в ее литургической жизни, в ее молитвенной практике, в ее живой святости. Во-вторых, благодаря западной науке открылись богословские богатства древне-греческой патристики. Постепенно они входят в оборот русской мысли, которая начинает чувствовать себя преемницей греческой и византийской древности. В-третьих, русская национальная традиция, безмолствуюшая в слове, открылась нам в памятниках церковного искусства, в подвиге русских святых, в народной религиозности. И, наконец, Запад по-прежнему остается источником идей, но уже не в схоластическом своем прошлом, а в живом настоящем: в течениях его философской и богословской мысли. В этом сплаве, богатом и сложном, рождается русская православная мысль. Из ее крупных достижений следует отметить: Хомякова с его учением о соборности Церкви, Вл. Соловьева с учением о Богочеловечестве, Несмелова с "Наукой о человеке", о. Флоренского с его сакраментальной экклезиологией и о. Булгакова с его софийной космологией. В этом потоке забившего православного вдохновения в Русской Церкви гораздо больше верности преданию,... чем в школьном западническом богословии"[XII].
Я предпочел бы не пускаться здесь в обсуждение "перепутий русской софиологии", в опыте которой действительно было довольно внешнего и чуждого церковному преданию. Однако софиологию можно попытаться понять опять-таки исходя из ее культурной, а не только богословской задачи: увидеть единство религиозной жизни человечества через посредство единства жизни культурной, общности ее смыслов и чаяний. Может быть, здесь была предпринята попытка обрести философию православия (как католицизм обрел ее в томизме много веков спустя после Аквината). Аргументацию своего догматического новаторства Булгаков проводит, обращаясь к сходным аргументам, по сравнению с теми, которые мы нашли у его младших коллег по Институту. Давая обзор своих софиологических взглядов для английского читателя, отец Сергий заметит, что "те самые вопросы о религиозном оправдании культуры и творчества, которые были поставлены реформацией и гуманизмом и нашли для себя ответ лишь в секуляризации, по-своему и мучительно переживаются русской мыслью. Это совершается не столько, впрочем, в школьном богословии, которое было для того недостаточно развито, и, кроме того, связано с новой официальной схоластической ортодоксией, сколько среди представителей художественного творчества"[XIII]. В связи с этим Булгаковым вспоминаются имена Гоголя, архимандрита Феодора Бухарева, Достоевского, Фета, Баратынского, Владимира Соловьева. При всей богословской уязвимости софиологической доктрины о. Сергия Булгакова, нельзя не признать, что родившись на стыке философии, богословия и культуры под воздействием интуиций великих поэтов и писателей человечества, это учение послужило мощным ипмульсом к формированию позиций многих выдающихся богословов, так или иначе связанных с Сергиевским институтом. Так возвращение к исихазму, к исихастско-паламитской проблематике соотношения сущности и энергии в Боге, выдающиеся исследования архиеп. Василия Кривошеина, архимандрита Киприана Керна, прот. Иоанна Мейендорфа, связаны с необходимостью по-другому и более церковно ответить на вопрос об отношении Бога к миру, со всей силой поставленный в трудах отца Сергия Булгакова. Тот же архимандрит Киприан Керн в своей диссертации "Антропология св. Григория Паламы" весьма позитивно откликается на учение о свободе и творчестве человека своего кламарского соседа Николая Александровича Бердяева.
В этом небольшом экскурсе я коснулся лишь верхушки айсберга проблем культуры, о которых писали философы культуры в эмиграции. Но я и не надеялся дать сколько-нибудь полный репертуар тем. Хотелось бы увидеть, что философия культуры была не просто одной из тем теоретической рефлексии, это был modus vivendi: отношение к культуре складывалось в прямой связи с исповеданием веры этих людей, вырастало из их церковного опыта.

Автор Козырев А.П.

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: