Символ, идеал, канон
Да, религия действительно на все живое, развивающееся стремится наложить мертвенный отпечаток догмы, «бытия» своих богов и святых, пребывающих в блаженном спокойствии и удовлетворенности, равнодушных к страданиям и горю людей. Религиозный «идеал», будучи исторически неизменной схемой, убивает в человеке стремление к реализации поставленных перед ним целей. Религия снимает вопрос о возможности достижения смертным человеком совершенства земной жизни, ею отрицается земная реальность идеала, существование основы для него в самой действительности, в материально-духовной жизни общества, в тенденциях социального прогресса. Здесь религия смыкается уже с философскими концепциями субъективного идеализма. Ведь именно И. Кант утверждал, что идеал всегда остается в сфере должного, но не действительного, т. е. что он практически неосуществим. И это утверждение о неизменности идеала, отказ от объективных исторически-конкретных критериев совершенства неизбежно приводит к крайнему социальному релятивизму религиозного толка.
Когда верующий человек, не соотнося свои субъективные переживания и представления с каким-то конкретным, объективным образом совершенного, неизбежно придает идеалу черты, рожденные из его личного религиозного и вообще духовно-практического опыта, он формирует в своем сознании предельно индивидуалистическое представление об идеале, идет к произвольной концепции совершенного.
Но способность воспринимать идеал, прекрасное складывалась исторически; она развивалась вместе с развитием и совершенствованием труда и духовной жизни человека.
К. Маркс отмечал, что человек творит по законам красоты. Именно творческий процесс труда позволяет человеку находить красоту в тех предметах, которые он создает. Так, древний охотник, создавая топор или нож, находил наиболее удобную для пользования форму ручки топора, придавал плавность линиям рукоятки ножа, покрывал лезвие орнаментом. Или, например, кавказский кинжал. Это часто не только оружие, но и предмет искусства, в котором запечатлено овладение человеком красотой форм дерева и стали. До нас дошли прекрасные греческие амфоры как образцы освоения человеком красоты гончарного производства. Для амфор характерны гармония линий, строгая пропорция частей, чудесный орнамент.
С развитием общества, с появлением классов на восприятие идеально прекрасного начинает влиять социальный фактор — принадлежность человека к тому или иному классу. Оценка прекрасного — сложный процесс, но определяющее воздействие здесь в конечном итоге оказывает социальная принадлежность, и в особенности мировоззрение того или иного человека. Поэтому и религиозное мировоззрение оказывает влияние на восприятие человеком прекрасного в окружающем его мире. Это можно проследить на примере восприятия одного и того же явления или произведения искусства людьми, стоящими на религиозной и атеистической точке зрения, когда у каждого из них возникают совершенно разные чувства.
Для верующего человека церковь Покрова на Нерли (под Владимиром) — это, в первую очередь, святой храм, где он может приобщиться к богу, совершить религиозные обряды; чувство прекрасного у верующего вызывает не столько действительная красота церковного здания — гармония архитектурных линий, орнамент, художественный облик архитектурного ансамбля в целом, сколько функциональное значение церкви, т. е. то, что в ней отправляют религиозные обряды, хранятся святые для него предметы и т. д.
У человека, любящего русское искусство и стоящего на позициях атеизма, в этом церковном архитектурном ансамбле вызывает глубокие чувства и переживания красота русского народного зодчества; он ценит в нем неповторимый национальный силуэт, красоту линий, лепных украшений. Для него церковь Покрова на Нерли — блестящая страница истории русского искусства, рассказывающая о том, как росло и развивалось чувство прекрасного у русского народа. И поэтому созерцание ее приносит огромное наслаждение, вызывает чувство прекрасного, национальной гордости, чувство радости и красоты. Таким же образом может быть воспринят с различных точек зрения и храм Василия Блаженного на Красной площади в Москве или Софийский собор в Киеве.
Подобные различные результаты могут быть и при восприятии произведений живописи, написанных на религиозные сюжеты. Всемирно прославленная «Сикстинская мадонна» Рафаэля вызывает чувство прекрасного у людей различного социального положения, она восхищает и верующего, и атеиста.
Однако верующего человека в первую очередь волнует в ней изображение богоматери и ее сына — существ божественных и неземных. Например, русский поэт-романтик В. Жуковский, который был глубоко религиозным человеком, трактует это великое произведение реалистического искусства следующим образом: «...богоматерь есть не иное что, как одушевленный престол божий, чувствующий величие сидящего. И он (младенец Христос.— Е. Я.), как царь земли и неба, сидит на этом престоле... Одна рука младенца с могуществом вседержателя оперлась на колено, другая как будто готова подняться и простереться над небом и землею».
Для человека же, анализирующего «Сикстинскую мадонну» с позиций научного, материалистического мировоззрения, ценным является нечто другое. В этом шедевре мирового искусства привлекает то, что в нем «тема явления красоты исполнилась глубокого чувства, она более связана с миром людей, облеклась в плоть и кровь, ее овеяло чувство трагедии всей человеческой жизни. Тема мадонны у Рафаэля слилась с темой поэтического восхваления прекрасной женщины... Сила этого образа Рафаэля в том, что все возвышенное, идеальное становится у него близким людям, красота — реальной и земной. «Идея женской красоты»... рождалась у Рафаэля непосредственно из созерцания мира».
Таким образом, в восприятии одного и того же произведения искусства обнаруживаются два различных представления об идеальной красоте.
Это, конечно, вовсе не значит, что для верующего недоступна национальная красота русского церковного зодчества или земная красота мадонны; но господствующим, ведущим у него является религиозное восприятие мира, поэтому и эти черты истинного наслаждения прекрасным приобретают у него религиозную окраску (это мы хорошо видим у В. Жуковского).
Естественно, может возникнуть вопрос: каков критерий истинности эстетического освоения мира? Любые, в том числе и прекрасные, качества предметов, явлений материального мира и произведений искусства существуют объективно, т. е. независимо от сознания человека. Воспринимается ли храм Покрова на Нерли человеком или нет, он существует объективно; его качества прекрасного архитектурного ансамбля не зависят от обозревающего храм человека.
Подлинное наслаждение прекрасным невозможно без чувства радости, пробуждающего в человеке активное отношение к жизни. Вот почему религия не может верно формировать чувства человека. Именно поэтому переживания, связанные с чувством радости, оптимизма, комического, с весельем, всегда развивались вне всякой связи с религиозной идеологией и часто выражали протест против этой идеологии. В народном творчестве, в фольклоре мы видим широкое использование комических ситуаций, тему веселья и веры в человеческий разум. Русские народные былины наделяют своих героев недюжинной силой, которая делает их непобедимыми в борьбе с врагами за народное счастье. Герои народного фольклора полны веселья, остроумны, уверены в себе, сильны духом и телом.
В народе всегда жило стремление к лучшему и совершенному, мечта о будущем никогда не покидала его. Народ связывал свой идеал с прекрасным и могучим человеком. Мечты о будущем неизбежно приобретали возвышенный характер, вызывали представления о прекрасном человеке, гармонически и всесторонне развитом, лишенном отрицательных черт господствующих классов — эгоизма, индивидуализма, человеконенавистничества. В противоположность этому в религиозном сознании преобладает представление о том, что подлинно идеальным человеком является тот, кто беспредельно предан богу. «Когда человек в гордыне своей считает себя сильным, тогда бог оставляет его. Для бога... не остается места в сердце человеческом... Лишь сознавая свое ничтожество, свою немощность, он (апостол Павел.— Е. Я.) становился сильным духом».
Высший религиозный идеал прекрасного, высшее проявление красоты — это жизнь затворников, пустынников, апостолов, зовущих человека не к борьбе за свое счастье, а внушающих ему смирение и покорность и дающих ему пример «высшего наслаждения» — служения богу.
Но истинно прекрасное раскрывается только тем общественным силам, которые отстаивают передовое, прогрессивное в общественном развитии. Это положение подтверждается всей историей человеческой культуры. Именно поэтому эстетический идеал, воплощенный в великих произведениях искусства, ориентирует человека на объективно-конкретные черты совершенства, дает ему чувство уверенности в практической реализации этого идеала, направляет его мечту и энергию в русло реально осуществимых преобразований. Общественное значение мечты, идеала глубоко раскрыл В. И. Ленин, когда он, цитируя Д. И. Писарева, подчеркнул: «Надо мечтать!... мечта может обгонять естественный ход событий... Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать... если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать воображением своим в цельной и законченной картине то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками,— тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни». Это высказывание особенно важно потому, что В. И. Ленин отмечает здесь осуществимость мечты, осуществимость тех представлений о современном обществе и человеке, которые отражают объективные, закономерные процессы прогрессивного развития общества.
Искусство, воплощая идеал современности, силой своих образов убеждает человека в осуществимости этого идеала. Так, в образе богоборца Прометея, в «Сикстинской мадонне» Рафаэля, в «Давиде» Микеланджело, в «Рабочем и колхознице» В. Мухиной запечатлены реальные, конкретно-исторические черты совершенного, идеального человека. Сила этих образов в том, что они зовут человека к действию, к практическому воплощению идеала. Стремление к совершенству — существенный признак духовной жизни человека и общества в целом. Это стремление всегда приобретает характер эмоционального действия; представление о совершенстве всегда вызывает в человеке гамму переживаний. Именно поэтому в формировании идеала огромное значение приобретает эстетическое чувство, так как оно делает общие представления о совершенстве зримыми, как бы осязаемыми, яркими и сочными, создавая образ совершенного человека или совершенных общественных отношений. Эстетический идеал — могучая сила, помогающая человеку преобразовывать себя и окружающий его мир.
Для подлинного эстетического идеала нет антиномии должного и действительного. Реализуясь в произведениях искусства и в самих общественных отношениях, он убедительно говорит об исторической естественности социального процесса безграничного совершенствования человека. Эта антиномия существует лишь в религиозном сознании человека, неспособного раскрыть диалектику идеального и реального. Религия всячески стремится создать иллюзию того, что этой антиномии нет, умышленно снимая проблему действительного и ориентируя человека только на неосуществимое долженствование. «Подлинного блаженства и счастья здесь, на земле, ни один человек ощущать не может,— утверждал один из столпов современной русской православной церкви, митрополит Николай,— ибо все мы идем по дороге неизбежных терний. Полнота счастья откроется только в вечной жизни».
Религия уводит человека из мира подлинной красоты и совершенства в мир идеальной сущности бога, в мир вечной разорванности между стремлением к совершенству и невозможностью осуществить это стремление. И поэтому символ становится той моделью, которая наиболее адекватна религиозному сознанию. Наряду с символом и идеалом в структуре религиозно-художественного мышления религий огромное значение имел канон.
Канон исторически есть устойчивая система, регулирующая и организующая духовные структуры общественной жизни вообще, и религиозной и художественной в особенности.
Так, в Римской империи была введена строгая система общественной жизни, долженствовавшая создать устойчивые принципы социальных институтов и регулировать поведение гражданина великой империи. В петровскую эпоху в России также была сделана попытка строго регламентировать все уровни социальной и духовной жизни общества.
В искусстве и религии генетически канон возникает в процессе разрушения, распада целостного, универсального мифологического сознания. Здесь, в каноне, общество стремится уже на вычленявшихся уровнях сознания, на уровнях складывающихся или уже сложившихся форм общественного сознания сохранить целостность и устойчивость структуры данной формы сознания.
При анализе возникновения канона в структуре религиозной и художественной форм общественного сознания очень трудно вычленить чисто религиозное или художественное, так они тесно исторически переплетены, но все же в определенных аспектах это возможно.
Даже в древнейших формах искусства наиболее основательно обнаруживается переплетенность художественного и религиозного элементов канона. Например, «древнеегипетское искусство — это искусство образных инвариантов. Они отлично приспособлены для сохранения традиций, канона (в частности, религиозного), воплощая незыблемость предания, ритуала».
В культуре народов, исповедовавших буддизм, ислам или христианство, эволюция канона убедительно показывает и раскрывает своеобразие не только религиозного, но и художественного сознания. Следует лишь заметить, что существенное различие между художественным и религиозным каноном заключается в том, что если «художественный канон есть количественно-структурная модель...», то религиозный канон есть догмат, пронизывающий не только количественные уровни, но и содержательные, т. е. качественные. Поэтому религиозный канон не допускает отступления не только от построения формы, но и от содержательного начала.
Так, канонизированные святые в буддизме, исламе и христианстве имеют совершенно строгий набор качеств, а не только внешнее выражение, которые не могут быть нарушены или изменены. Например, в христианской агиографической литературе в так называемых «Житиях святых» (жизнеописание мучеников, исповедников, аскетов-монахов) существовал строгий набор качеств, которыми должен обладать святой, т. е. был создан определенный канонический образ святого. Жизнеописание обязательно должно было начинаться с необычного детства святого, который уже в это время обладал исключительными качествами святости: соблюдал посты, был серьезен, не играл с другими детьми. Став взрослым, он обязательно должен был творить чудеса и в конце своей жизни принять мученичество. В «Истории христианской православной церкви» протоиерея Петра Смирнова приводится ряд «биографий» подобных святых. Наиболее характерные из них — это биография святого Игнатия, который римским императором Траяном (I в. н. э.) был отдан на растерзание зверям и мужественно взошел на арену Римского Колизея со словами, славящими Христа; а также биография святой Софии (матери Веры, Надежды и Любви), которая не вынесла мучительной смерти своих дочерей и умерла в муках, став святой (начало XI в. н. э.). По строгому канону дается здесь и описание жизни монахов-аскетов Антония Великого, Пахомия, Иллариона (III—IV вв. н. э.), создателей монашества.
Вместе с тем канон был тем принципом, который определял своеобразие построения архитектурных религиозных сооружений и организацию других искусств вокруг этого главного элемента религиозного культа. Так, в буддизме организация архитектурного ансамбля осуществлялась по строгим канонам и определяла место и характер рельефов, скульптур и изображений. Ярким примером в этом отношении являются буддийские архитектурные ансамбли Борободура (Индонезия, VIII—IX вв. н. э.) или Ваша-да-ге (Шри-Ланка, XII в. н. э.), в которых расположение скульптур, рельефов и изображений подчинено строгим каноническим принципам. Не меньшее значение имел архитектурный канон в мусульманской художественной культуре. Ансамбль мечети обязательно должен был включать в себя минарет, водоем для ритуальных омовений («хауз»), место для представителей светской и духовной власти («максура»), а также изолированный зал для женщин с отдельным входом.
В интерьере мечети обязателен был «михраб» — богато декорированная ниша, указывающая правоверному мусульманину направление на Мекку, и «минбар» — кафедра, с которой оглашались приговоры и государственные указы. Характер архитектурного мусульманского ансамбля в значительной степени определял и характер организации остальных искусств с доминирующими моментами декоративной образности.
Каноны христианского архитектурного ансамбля (православного и католического) с большими плоскостями нефов и внешних стен храма в значительной степени давали возможность для доминирования изобразительных элементов в синтезе искусств (витражи, фрески, росписи).
В процессе исторического развития канона своеобразие его существования и функционирования в значительной степени определялось той системой искусств, которая складывалась в той или иной мировой религии. Вместе с тем на него оказывало определяющее влияние то ведущее искусство, которое возникало в этой системе искусств. Вот почему эти каноны невозможно понять вне синтеза искусств, вне того своеобразия, которое определялось доминированием декоративно-прикладного искусства в буддизме и исламе и изобразительного искусства и